Текст книги ""Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)"

Автор книги: Алекс Каменев

Глава 33

Очищение

Толковую расстановку сил произвела командующая, всё зимой ещё рассчитала, накрепко вытвердила заранее, а вчерашним днём подправила, где, за каким камнем или деревом спрятать стрелков, кому за какой отрезок берега отвечать. Себе определила место с таким умыслом, чтобы каждый мог видеть поданный ею сигнал. Куницей проворной бесшумно скользила по постам, кивком, жестом отвечая на безмолвные вопросы воинов, понимая их без слов.

На том берегу солдаты уже выгоняли к воде старателей с застывшими, отупевшими, безразличными ко всему лицами, занимали привычные для надзора места. Демира как раз оказалась у лёжки Булата с Далером, подмигнула обоим, бросила быстрый взгляд на рудник и вдруг прянула вперёд, приникла к укрытому сосновыми ветками лазу в скале, дрогнула плечами и поспешила закрыть ладонью рот, боясь себя выдать. Обернулась. Булат смотрел на неё с тревогой, а когда увидел искрящийся в её глазах смех, выдохнул облегчённо.

– Что там? – беззвучно шевельнулись его губы.

– Знакомец старый, – еле слышно шепнула она. – Ведь предупреждала его! И опять попался! Живым его бери! – приказала.

Булат поднял вверх два пальца, коснулся виска, кивнул. Окинул цепким взглядом надзирателя, на которого указала Демира. Большой мужик, но рыхлый, будто просевший грязный сугроб под весенним солнцем. Совелые глаза его на сером, заросшем густой щетиной подбородке ничего не выражали, смотрели поверх вяло двигающихся согбенных фигур, разбирающих лопаты, поправляющих сита на промывочных корытах. Он казался старше своих лет, будто болезнь или душевное потрясение ускорили его время, приблизили старость.

Булат обернулся назад, перехватил взгляд Далера.

– Знаешь его? – прошептал.

Бывший оброчник отрицательно покачал головой. Надзиратель стряхнул с себя остатки дрёмы, выдернул из-за пояса кнутовище, размотал, щёлкнул хлыстом в воздухе, прикрикнул на рабов, замахнулся. Те вздрогнули, привычно вбирая головы в плечи, задвигались быстрее. Булат увидал железный крюк, торчащий из правого рукава надсмотрщика, хмыкнул:

– Должно быть, Демирина работка. Недоделка. Нынче небось закончит.

Далер длинно выдохнул, в который раз ощущая своё сознание раздвоенным: половина в ужасе закрывала глаза, прижимала к ушам ладони, не желая видеть и слышать того, что свершится сейчас. А другая смотрела отстранённо, с молчаливой скорбью, принимая неизбежность происходящего, как мученический дар очищения, готовясь ощутить её боль, как собственную. Проникнуться её отчаянием. Пустить по венам её ярость. Умереть и возродиться из тьмы и праха.

Из-за скалы медленно поднималось солнце, выбеляя поверхность реки, рассеивая молочный пар тумана, припудривая позолотой высветленную кору обновлённых древесных ветвей, клювики зелёных листьев в набухших почках, бордовый глянец ольховых серёжек. Замершие в засаде разбойники почувствовали прикосновение тёплых лучей, улыбнулись, поводя плечами, расправляя закаменевшие, напряжённые спины. Хороший денёк выдался. Точно на охоте стерегли добычу, а не таились в схроне для свершения кровавой мести.

Свист отпущенной стрелы взрезал рассветную тишь. Взлетела она над рекой, пламенеющим остриём слилась с огнём солнечным. Разбойники проводили восхищёнными взглядами короткий полёт – сигнал к атаке – и выпустили вослед свои стрелы за миг до того, как опомнились надзиратели и рванули луки с плеч. Не успели.

Уже выбегали из леса внезаконники, валили с ног тех, кого живыми брать было велено, вязали им руки. А мёртвые остались лежать на берегу, вперив застывшие очи в безмятежное голубое небо.

Рабы стояли, лопаты опустив, глядя отупело на остывающие трупы хозяев, на воинов, взявшихся из ниоткуда, что налетели стремительным ветром, сокрушили сошедшей лавиной. Трудно ворочались мысли в их головах, отвыкших думать, не доходило, что освобождение пришло вот так, нежданно, легко и просто.

– Да вы никак одеревенели, пеньки? – гоготнул Бардаш, подбежал к худому, болезному с виду мужику, тряхнул за плечо. – Бросай лопату! Кто же в праздники работает? Давайте, хлопцы, просыпайтесь! – Подскочил к другому, потормошил его. – Всё, отмыли своё!

Старатели бестолково сбились в кучу, не зная, чего ожидать, ни о чём не спрашивая, а внезаконные по-хозяйски уверенно прошлись по лагерю, осматриваясь, шумно переговариваясь, без труда отыскали в избушке главного сундук с мешочками добытого золотишка: крупненькие слиточки, мелконькие, песочек, чешуйки. Вынесли на берег, дивясь, что немало намыть успели, даром, что сезон только начался. Богатыми оказались родные земли атаманши!

Поволокли припасы из лабаза, да разобрать не успели, вышли на берег те отрядники, что в засаде сидели вместе с начальницей. Она шла впереди, на полшага по обе руки от неё следовали Халзан и Булат, за ними ступал Далер, а после остальные. Когда реку по мели переходили, осознал бывший оброчник естественность построения войска. Так всегда было: первая она, а чуть позади, но побачь неё братья, а следом прочие. Как у волчицы, ведущей стаю, направляющей истребительную силу, – по флангам два вожака, её телохранители, сильнейшие воины, за их спинами молодые, сильные волки, и прикрывают их старшие – сокрушительный резерв.

Внушительно смотрелось небольшое это шествие, несущее в себе неумолимость возмездия, главенство праведного суда. Легко и быстро шла по броду Демира, вспарывая голенищами высоких сапог тугую гладь воды, привычно неся у перевязи на рукояти меча правую руку и левой придерживая на плече лук, щуря зло и презрительно глаза, кривя губы. Ступали рядом Халзан и Булат – матёрые, полные кипящей, сдерживаемой до поры ярости. Её правая и левая длани карающие, вестники смерти, жрецы тёмной богини, в которой угас свет.

Рабы и полонники обернулись, молча смотрели на тех, в чьей воле теперь оказались их жалкие, никчемные жизни. И тот, с крюком вместо правой кисти, затрясся вдруг ещё крупным, но одряхлевшим телом, заорал истошно, осел на песок, будто под колени подсекли его, завалился на бок, забился, суча ногами, пуская изо рта пену. Оцепенели парализованные страхом старатели, глядя на корчи надсмотрщика, боясь и представить, какую кару уготовили ему внезаконники.

– Что ты тут падучика робишь? – рявкнул Силан, схватил ведро, шагнул к реке, черпанул воды и выплеснул на бьющееся на песке тело. – Кого обдурить решил? У меня братушка падучей маялся, видал я эту напасть, меня не проведёшь!

Пленный прихлебнул воды, щедро залившей и рот раззявленный, и нос мясистый, нечистый, в чёрной спорынье, и закашлялся, перестав извиваться, точно бесноватый. Теперь лишь головой дёргал, воду из себя выхаркивая.

– Силанка, из тебя целитель, как из говёшки дротик! – ржали разбойники. – Одну хворь излечил, другую наслал!

– Оступитесь от его, хлопцы, не то чахотку подхватите!

– Эй, знахарь, кашель ему уйми уже, покуда требуху наружу не выплюнул!

– Не велика потеря, ежели и выплюнет, – хмыкнула, подойдя к пленнику, атаманша.

Тот, увидев её над собой, завопил, визг кашлем перемежая, пробовал уползти, червем в песок зарываясь. Демира брезгливо ткнула его в бок носком сапога, приказала своим:

– Поднимите!

Силан шагнул к надзирателю, схватил за шиворот обмякшую кучу безвольного тела, рванул, поставил на ноги.

– Придержи! – велела Демира, вынимая из ножен кинжал.

Пленник орал нескончаемое пронзительное: «А-а-а-а!», точно лишившись разом и речи человеческой, и рассудка, но расслышал за своим воплем, понял, что она сказала.

– Я ж тебя предупреждала, Огрызок! – Голос атаманши звучал мягко, с насмешливым сожалением, с каким до дурачка доносят, чтобы в портки не гадил, до нужника дотащил. – Я ж тебе говорила: ещё раз попадёшься, ещё что-нибудь от тебя отрежу! – напомнила вкрадчиво, почти нежно. – Ну, так и не серчай тогда! – заключила неумолимо, примерилась, захватила в горсть его волосы на затылке, назад голову запрокинула, оглядела, пальцы вбок переместила и коротко, резко взмахнула кинжалом. Крепко хрустнуло, будто тыквенную корку взрезали, брызнула на песок тёмным гранатовым соком кровь. Наказанный взревел, захлебнулся воплем, обвис в руках Силана, и разбойник перестал держать его, уронил, как ненужный пустой мешок, отошёл в сторону. Огрызок больше уж не орал, сипел сорванной глоткой, мычал, обхватив ладонями голову. Кровь струила меж пальцами правой руки, мутные слёзы текли по багровой, перекошенной морде некогда грозного, уверенного в свой силе вояки.

– На, – Демира наклонилась к жалкому дрожащему телу и сунула за пазуху рубахи отрезанное, – всё, как договаривались!

– Обычаю не изменяет! – хмыкнул Булат зло и понимающе. – Как завела, так и идёт! Не берёт чужого!

Халзан молчал, сведя к переносью брови и сжав в нитку красиво очерченные губы. Далер смотрел, не веря тому, что видел. Внезаконники, стоявшие поодаль, перешёптывались, головами качали. За зиму успели подзабыть лютость командующей, а теперь разом вспомнили.

– Чего она от его оттяпала?

– Ухо же! Слепой, не видишь? Вон кровища как хлобыщет!

– Перевяжи его, Силан! – потребовала Демира.

Разбойник передёрнул плечом, с отвращением оглядел наказанного.

– Начальница, он обоссался, – буркнул, брезгливо морщась.

– А это у него обычное дело! – кивнула она согласно. – Когда клешню ему отрубила, он и вовсе обосрался. Надо мной галившись, не подумал, что придёт черед отвечать до обсёра. Перевяжи срань эту, – повторила требование. – Покуда тут побудет, чтобы всё видел. После отпустим, хай возвертается к своему господину, пёс помоешный, поклон ему от меня передаст. Расскажет, что тут было.

– Чую, затейливое представление ожидается! – хихикнул ничем не смущённый Булат. – Поглядеть невтерпёж!

Атаманша обернулась, смерила его взглядом, от которого кровь в венах застывала у всякого, да только не у её ближника, ей под стать горячего и беспощадного.

– Если бы я тебе сказала, что он со мной делал, – проговорила Демира негромко, – ты бы до вечера его на кусочки крошил.

– Пальцем только щёлкни! – усмехнулся Булат. Нехорошо усмехнулся. Когда вот так усмехаются с показушным беспечным весельем, волосы на загривке дыбом встают, ногам от подошв жарко делается, и колени немеют, идти не можешь, будто вступил в портал преисподней, и смерть, долгая и трудная, уже тянет цепкую холодную руку, чтобы схватить, потащить в свой чёрный кровавый рот и жевать, молотить, перетирать острыми железными зубами.

– Не нужно, – остановила Булата Демира, – я сама.

Бросила короткий взгляд на прочих пленников, глубоко вздохнула. Запрокинула голову, посмотрела в бесконечную лазурь неба, провожая плывущие по нему длинные узкие ладьи перистых облаков. Медленно, нехотя отворотила взор от высот голубых, опять оглядела пленённых. Подошёл Халзан, взял её за руку, крепко, почти до боли стиснул в своей ладони её пальцы. Булат со спины обнял подругу, так же крепко сжал её плечи и отпустил, толкнул вперёд.

– Иди! – потребовал неумолимо.

– Час пробил, – добавил Халзан.

Демира подошла и посмотрела врагу в глаза, надменные, полные презрения, как в тот последний для её сродников день. Две прошедшие зимы не изменили его лицо. Она видела навсегда врезавшийся в память хищный прищур глаз; острый, тонкий, загнутый книзу, как клюв у коршуна, нос, плотно сжатые, искривлённые в брезгливой ненависти губы. Сквозь его облик беспощадная память подсовывала ей, разворачивала в пожелтевших пергаментных пальцах кровавое полотно незабываемой картины: истерзанное тело младшей сестры, подобное кукле, которой наигрались злые мальчишки и выбросили. В алой луже валялась она с вывернутыми руками, с задранным на голову подолом. А рядом остывало тело другой сестры, живот вилами распорот, на льняном переднике неразличимы узоры, вышитые красными нитями, красным от крови стал белый передник, размылись петушки и солнышки из мелких, ровных крестиков. А перед воротами в амбар лежало тело третьей сестры, страшное, растрёпанное, в сбитом на затылок платке – алом, цвета крови, залившей её грудь. Демира видела железную подошву сапога на сестриной шее, как опускалась она, долго, медленно, давила, втаптывала с наслаждением в землю. Демира слышала рёв огня, стоны и крики умирающих, вдохнуть не могла, грудь теснило, ноздри забил тяжёлый, душный запах крови, железа и пота.

Она рванула негнущимися пальцами ворот рубахи, захватила пересохшим ртом глоток воздуха. Безмолвно, не издавая ни звука, стояла и смотрела в пустые чёрные глаза врага. Он не отводил взгляд и не говорил ни слова.

Бесконечно долго длилось это молчание. Разбойники замерли, не двигались, даже, казалось, перестали дышать. Лишь плеск воды да птичье пенье мешались в застывшую в тягостном ожидании тишину. Наконец, крючконосый разомкнул искривлённые губы и выцедил признание, как одолжение:

– Недооценил я тебя, выходит.

– Выходит, так, – уронила Демира.

– Хочешь поквитаться? – Он усмехнулся, выказывая снисходительное понимание.

– Поквитаться? – повторила она раздельно, обкатывая во рту каждую букву этого слова. – Чтобы мне с тобой поквитаться, мои хлопцы должны поехать в твои родные места, убить твоего старика-отца, изнасиловать твою жену, переломать руки твоим сёстрам, а потом их тоже изнасиловать, разбить об стену головки твоих младенцев, а потом сжечь всех твоих соседей. Но разве виноваты они в том, что ты зверя хуже? Нет, – уверила Демира, – не поквитаюсь. А просто тебя убью.

– А что моя смерть изменит? – спросил он с издёвкой.

– Смерть, – раздумчиво и негромко протянула атаманша, – разная бывает. Бывает быстрая и милосердная. Бывает долгая и мучительная.

Булат коротко, зло рассмеялся. Халзан не проронил ни звука.

– А что она изменит? – повторил крючконосый, кривя губы, точно наелся перекисшей капусты. – Рудник ты себе не вернёшь. Другой отряд, числом больший, чем твои отщепенцы, пришлёт государь и расхлещет вас вчистую.

– Тут ты опять меня недооцениваешь, – холодно заметила Демира, обернулась к своим и приказала всё ценное, что в лагере отыскали, с берега на холм уносить, туда же пленников свести и освобождённых невольников.

Народу много было, управились быстро. Развели костёр, Корнил стащил пропотевшие сапоги и поставил на просушку, Жменя резал толстыми кружками колбасу, нанизывал на шомпол и обжаривал на огне. Неугомонный Булат взял с собой Буслая и Бардашку, и они пошли вдоль берега против течения, высматривая рыбные места.

Демира с Халзаном оставили отряд хозяйничать, сами сходили на тот берег, откуда со скалы наблюдали за золотомойней. Что они делали, для остальных оставалось неизвестным, но пробыли там недолго и вернулись одновременно с неудачливыми рыболовами.

– Похоже, распугали рыбицу всю, – досадливо хмыкнул Булат, – нашумели чересчур.

– То ли ещё будет! – многообещающе фыркнула Демира. – Шума-то ещё и не было!

Далер, стоявший неподалёку, вдруг вскинулся, увидев что-то, рванулся к ней, столкнул на землю. Над головой атаманши просвистела стрела, и до слуха долетел вскрик, который ни с чем не спутаешь, – задавленный выдохом, последний, предсмертный. Бывший мытарь опустил руку, метнувшую кинжал так стремительно, что только теперь, пальцы разомкнув, осознал сделанное. Булат и Халзан схватились за мечи, первыми бросились в лесочек, за ними поспешили прочие. Далер помог Демире подняться, придержал её. Их взгляды встретились, и она отстранилась, потому что не хотела, не могла поверить в то, что увидела в его глазах, – каменных, серых, беспощадных. Прошла вперёд, подняла упавшую стрелу, осмотрела, за пояс сунула и повернулась к Далеру.

– Ты жизнь мне... – начала, но он оборвал её, вскинул резко руку, останавливая слова, и так же резко бросил другим, чужим голосом:

– Не благодари!

Булат и Халзан волокли из леса солдата, выкрутив ему руки за спиной так, что он чуть не зарывался носом в собственные колени. Следом шёл Бардаш, нёс в каждой руке увесистый кукан с рыбой, Силан тащил в плетёном садке двух крупных зубастых щук.

– Наловили-таки! – ехидно хихикнул Булат.

Рыболовов двое было, далеко против реки ушли, атаку Демириного войска не слышали, а когда возвращались, на подходе к лагерю почуяли неладное. Отрядники-то не таились, не ожидали засады. Огляделись холуи государевы, разобрали, кто напал на них, и что главенствует тут баба, да к неудаче лучник один оказался, товарищ его лишь ножом вооружён был. Но пустив стрелу в начальницу, надеялся стратег разметать единство отряда, подобраться к главному и двум своим, в живых оставшимся, освободить их и вступить в бой.

Вышло всё иначе. В тот роковой миг глянул Далер в сторону леса, будто почуял опасность. Все спинами стояли, а он обернулся и упредил смертоносный вылет стрелы.

– Второй наглухо! – доложил Халзан, отвечая на немой вопрос бывшего оброчника. – Ведьмак ты воистину! – признал восхищённо, опустил на плечо Далера тяжёлую руку, тряхнул легонько. – Ошибся я в тебе, стало быть! Как же ты увидал? Ты...

– Не благодари! – отрезал Далер так же холодно, как Демире только что сказал, да только мороз огонь не берёт.

– А я поблагодарю! – Средний брат не смутился. – Молодец, писарь! Способный ты ученик, выходит? Впрок наука пошла, а, не убийца? – И вторую ладонь на плечо ему положил, сжал и встряхнул. – Что? – спросил негромко, но слова прозвучали пронзительным криком. – Понял теперь, праведник? Понял? Понял, как это бывает, когда грань переходишь? Между добром и злом вот так, по одной досточке, понял?!

– Отойди! – сквозь зубы бросил Далер и оттолкнул его.

Атаманша влетела между ними, вбилась Халзану в грудь трепещущей раненой птицей, руки крылами раскинула, отстраняя от него Далера.

– Не надо! – выстонала надрывной мольбой, замыкая его уста ладонью. – Молчи!

Он обнял её, оплёл руками, прижал к себе так, что ей дышать стало трудно. Она ощутила его дрожь, едва смогла выговорить:

– Пусти!

Булат подскочил, расцепил руки брата. Демира подняла голову, выдохнула длинно, устало, оглядела всех троих и обессиленно выругалась.

– Мы должники твои, Далер! – сказал Булат.

– Нет! – отрубил тот. – Ничего вы мне не должны!

– Должны, что до конца своих дней помнить будем! – Голос младшего прозвучал тяжеловесно и неумолимо.

– Дай! – потребовал Далер и выдернул стрелу из-за пояса Демиры. – Кто ещё на тебя замахнётся, тому ею глотку прошью! – поклялся и, обет скрепляя, остриём по ладони провёл, окрасив своею кровью наконечник.

– Не убийца! – Не удержался от злой поддёвки Халзан.

– Да пошёл ты! – Бывший оброчник плюнул под ноги и зашагал к реке.

Разбойники молча смотрели ему вослед, с благоговейным страхом вспоминая кровавый обряд Демиры в начале зимы. Тихоню этого, мытаря вчерашнего, неспроста нарекла она ведьмаком, носил он в себе знания тайные, что открыла она лишь ему, потому и почувствовал опасность, отвёл её от смерти.

– Ну и бардак у тебя в отряде, атаманша! – Разорвал молчание язвительный хохот крючконосого. – Что же ты им очерёдность не выстроишь? – обеспокоился с живейшим участием. – Что же гуртом лезут? – вздохнул нарочито и понимающе покачал головой. – Или тебе так больше нравится? Как солдатишки мои научили, так и пошло?

Булат побледнел, сжал кулаки, бросился, целя в глумливую морду, и опять Демира кинулась наперерез, успела, остановила.

– Нет! – вскричала обессиленно, вымученно. – Не смей! Мой он! Но не сейчас! – Вцепилась в его плечи и держала, покуда не унял он сорванное дыхание, покуда не утихло пламя всепожирающей ненависти в глазах, застывших чёрным стеклом.

– Гори оно всё! – глухо выдохнул Булат, когда отпустила дрожь ярости, и дар речи вернулся. – Сжигай тут всё дотла, Демира!

Она кивнула, ощутив внезапный прилив слабой, маятной боли, вступившей в поясницу, сдержала стон, потянулась к Булату, дотронулась губами до его век, опушённых длинными, густыми ресницами. Отстранилась, оглядела его, точно впервые увидела, дёрнула к себе, грубо, резко, и он её так же схватил, опустил ладонь на её затылок, потянул навстречу.

Они соприкоснулись склонёнными головами, сомкнулись лбами, точно делились сознанием, впускали друг друга в свой разум. Странно, зловеще смотрелся этот лишь им двоим понятный ритуал. В их молчании, слаженности и одновременности движений сквозило что-то жуткое, пришедшее не из мира живых, но из мёртвой долины. Не размыкая мрачных объятий, они качнулись влево, вправо, вперёд, так что Булат навис над Демирой, потом она его назад толкнула, отклонила, став на мгновение выше, и тем завершила этот короткий, простой танец смерти. Шагнула к костру, выдернула из него горящую ветку и побежала с холма вниз, к берегу.

У кромки воды стоял Далер, смотрел, как разлеглось, разнежилось солнце на вершине горы. Прежде там высился ослепительно белый храм, а ныне под золотыми лучами чернели лишь обгоревшие столбики колонн.

Бывший мытарь, что рассуждал ещё вчера про отличие человека от зверя, узрел теперь горькую разницу меж истиной и догмой. Он сделал выбор молниеносно, не усомнившись ни на миг. Он предпочёл преступить самый важный из древних законов – «не убий», чтобы её не увидеть убитой. И осознал, что будет преступать его столько, сколько потребуется, чтобы отвоевать для неё ещё один день, ещё один час. Так же, как это делали Халзан и Булат, раз за разом, раз за разом.

Вчера ещё мирный, не воин, сегодня он сурово и смиренно принял данность и верность неправильного выбора, пополнил собою братство её погасшего, закрытого заслонкой затмения солнца.

Он не обернулся на шорох её шагов, лёгких, но неумолимых, безошибочно узнаваемых, как угадывают поступь возлюбленной и пришествие смерти.

– Дай! – потребовала Демира.

Не оборачиваясь, он протянул ей стрелу, жаждущую оборвать её путь, но вкусившую лишь каплю его жизненных сил. Демира разомкнула пальцы Далера, каждый последовательно, медленно, благоговейно, превращая и это действие в ритуал, приняла стрелу, будто взяла на руки замершую перед броском змею, разозлённую, растравившую долгий голод малой кровью. Солнце отразилось в железном языке, лизнувшим жалкую малость живительной красной влаги, и, казалось в ярком весеннем мареве, что дрогнул он в нетерпении.

Всё носило сакральный смысл в этот голубой, пронизанный солнечным светом, прозрачный весенний день. Внезаконники молча стояли на холме. Ждали.

Демира вынула из-за пояса клочок ветоши, обмотала обагрённый кровью наконечник стрелы, подожгла от горящей ветки. Бездымным пламенем занялась плотно намотанная тряпка.

Обжигающий обруч опоясал бёдра воительницы, сполз от поясницы к животу. Она сняла с плеча лук, вложила калёное древко в струну тетивы, сомкнула пальцы на оперённом конце, потянула, одновременно поднимая оружие и выцеливая мишень. Внизу живота ширился, разрастался горящий шар, выжигал нутро. Демира стиснула зубы, не дозволяя боли отвлечь разум от цели.

Пальцы Далера легли поверх её пальцев, отвели её руку дальше, усиливая натяжение тетивы, замерли на миг, предвкушая скорый полёт стрелы. Демира взяла чуть правее, и рука Далера последовала за её рукой. Она повернулась, перехватила его взгляд – серый, стылый, неуступчивый, и разжала щёпоть пальцев, отпустила захват.

В бескрайней синеве небес лениво ползли раздёрганные кудели облаков, полупрозрачные, будто обрывки сновидений. Самое растрёпанное махнуло распутным подолом, закрыло собою светило. Кривлялось бесстыдно, растопыривалось, заслоняло золотой лик белёсыми лохмотьями. Не смутилось солнце, как не смущается острый взор упавшей на ресницу паутинкой, дальше катилось по небу, верша великое своё дело, щедро и безвозмездно изливало на землю свет, одинаково всех одаривая: и праведников, и грешников, и самым наилучших, наипречистых, и тех, под чьей поступью стонала, прогибаясь, земля.

Сквозь рваную, размётанную ветром занавеску облака пролился в реку каплями расплавленного золота солнечный свет, растёкся по воде сверкающей плёнкой, крошками жёлтого сахара осиял белый песок, осыпал светлые волосы Далера и тёмные косы Демиры.

Изломанные тонкие лучи заскребли окровавленный наконечник, выщербили в нём золотые ямки. И благословила лучница стрелы полёт, даровала ей свободу.

Треньк отпущенной тетивы прозвучал, как последняя нота, спетая смертельно раненой птицей, и разом смолкли, замерли все лесные звуки. Живой мир мгновенно понял неотвратимость и беспощадность свершившегося, оцепенел, задержал дыхание.

Стрела пролетела стремительно, очертила пространство огненной дугой, и, как отпустила её Демира, так и её отпустило. Боль, узлом связавшая бёдра, разжала когти, прорвался раскалённый комок, рассыпался. Медленно, густо поползла по ноге кровь. Демира уронила на песок лук, вдруг ставший непомерно тяжёлым, но приземление стрелы проследила. Она не могла промахнуться, и, увидев, как вспыхнуло на том берегу, усмехнулась, облизнула холодные, сухие губы. Огонь запетлял оранжевой змеёй, заполз за кустарники и вгрызся в твердь скалы.

Далер наклонился, поднял лук, протянул Демире раскрытую ладонь, она накрыла её своей, и будто на мгновение стали прозрачны их пальцы, засветились изнутри. Но то, конечно же, было игрой отражения солнечных лучей от реки, то почудилось ожидающим их внезаконникам.

Атаманша и ведьмак, бывший мытарь, восходили на холм неспешно, а за ними стонала, дрожала переполненная нежданным бременем гора. Когда огонь коснулся её каменного тела, она ахнула испуганно и покорно, подобно девушке, впервые принявшей в своё лоно мужчину, и гул в её недрах начал шириться, всё нарастал, как протяжный вой нестерпимой боли или неземного наслаждения.

Демира и Далер, не размыкая рук, поднялись на возвышенность, повернулись к горе, взметнули вверх стиснутые в замок пальцы, и опять солнце пронзило их своим светом, проткнуло острым лучом, во все стороны разбрызнуло иглы мелких белых стрелок.

Халзан и Булат подошли и встали позади. Остальные, охваченные любопытством и страхом, приблизиться не решались. Да и незачем, отовсюду было видно происходящее.

Гора истошно закричала, как роженица, извергающая из себя новую жизнь, очертания её стали нечёткими, колеблющимися. Задрожала земля под ногами людей, покатились с холма вниз мелкие камешки, попрятались в норы суслики; ящерки метнулись под корни деревьев, затаились.

Замерла на миг гора, утихла, а потом исторгла последний оглушительный вопль и разорвалась, разбрасывая во все стороны каменные глыбы, давая выход новорождённому огненному потоку.

Дитя насилия, безжалостное к своей матери, с торжествующим рёвом ворвалось в безмятежный мир, явило ему приход разрушителя. Мстя за нарушенный в горных недрах вековой сон, оно уничтожило свою колыбель, обрушило в реку каменные глыбы, засыпало её русло, спалило росшие на склонах деревья и кустарники.

В грохоте камнепада тонули крики перепуганных людей. Кто-то сквернословил, кто-то молился Кроносу, кто-то каялся в грехах. Демира смотрела, как исчезают с лица земли останки её храма, её веры, держала за руку Далера. Они не двигались, не произносили ни звука, стояли подобно статуям богов, безмолвно взирали на вершившийся армагеддон.

Долго расходились клубы пыли и дыма над каменной рекой, что похоронила настоящую, живую реку. Под толщей гранитных плит навсегда остались погребены тайные коридоры вместе с сокрытой в их колодцах кровью земли. Медленно просачивалась сквозь глыбы вода, слабыми ручейками пробивалась, искала выход, натыкалась на твердь и разбивалась об неё в бессилии. Местность изменилась до неузнаваемости. А солнце всё так же проливало вниз живительный свет, как делало это тысячи лет от сотворения мира.

Демира отпустила руку Далера и пошла к своим. Разбойники расступались, давая ей дорогу, смотрели с почтительным суеверным страхом на атаманшу свою, способную сворачивать горы и низвергать из их недр огонь. Демира подошла к крючконосому и холодно уронила, небрежным кивком указав назад:

– Трудновато будет теперь намывать золотишко, а?