Текст книги ""Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)"

Автор книги: Алекс Каменев

Глава 14

Принципиальные решения по послевоенному устройству Европы были приняты на Ялтинской или Крымской конференции в феврале сорок пятого. Но они во многом были предварительные и стороны готовились их окончательно оформить на еще одной, уже послевоенной конференции, которую в конечном итоге решено было провести в Потсдаме в пригороде Берлина во второй половине июля сорок пятого.

Накануне её проведения в Великобритании прошли первые за почти десять лет всеобщие парламентские выборы на которых консервативная партия Черчилля потерпела самых разгромных поражений в электоральной истории Великобритании. Британские избиратели однозначно продемонстрировали своё равнодушное отношение к внешней политике нынешнего хозяина Даунинг-стрит.

Товарищ Сталин после принятия совместного решения о проведения Потсдамской конференции начал склоняться к тому чтобы Западный Берлин не передавать под контроль трех союзных держав, сделав это сути главным условием обещанного скорого вступления СССР в войну с Японией. Также сделать уступки по Австрии и снять территориальные претензии у Турции в Закавказье, увязав этот вопрос с решением образовавшегося тупика в Восточной Фракии, европейской части Турции, переложить это на правительства Греции и Болгарии, также как и решение триестского вопроса на Югославию.

А чтобы наши люди на Балканах правильно оценили позицию Советского Союза, товарищ Сталин распорядился генералу Андрееву, который сдавал дела в Германии и Польше, уже получив новое назначение на Дальний Восток, совершить блиц-вояж в Грецию для общения с родственниками, которые после освобождения Греции занимали высокие посты в её коммунистическом руководстве.

В частности им было рекомендовано сподвигнуть руководство новой Греции на снятие всех претензий к Болгарии за оккупацию части Греции в годы Второй Мировой. Но только при условии поддержки Болгарией греческой позиции в урегулировании конфликта с Турцией.

Маршалу Тито ничего объяснять не пришлось. Он заявил что позиция Югославии в триестском вопросе самая простая и исторически справедливая: границей с Италией должна является исторически сложившаяся в 19 веке австро-итальянская, на которую югославская армия вышла и остановилась. На какие-либо территории в нынешней Австрии при таком решение спорного вопроса Югославия претендовать не будет.

В личной беседе с главой советской военной миссии маршал Тито заявил, что советский нейтралитет в этом вопросе и передача решающего слова Югославии его полностью устраивает и югославский народ с глубокой благодарностью примет дополнительную помощь Советского Союза, вопросы которой необходимо обсудить как можно скорее военным двух стран.

Позиция в финском вопросе, сформулированная еще в сорок четвертом осталась неизменной. И перед намеченной конференцией необходимо было определиться с польским вопросом.

Еще раз изучив все подготовленные ему материалы, товарищ Сталин особое внимание уделил рапортам поступившем по линии СМЕРШа и НКВД по очень деликатному вопросу касающемуся положения дел в Польше. Это был еврейский вопрос.

Сначала он внимательно ознакомился с историей этого вопроса, которую он неплохо знал до момента оккупации Польши фашистской Германией. А вот многое в событиях после разгрома Польши в тридцать девятом и до настоящего момента товарища Сталина удивили и озадачили.

Опираясь на факты и цифры составители рапортов утверждали, что поляки массово и с большим энтузиазмом принимали участие в уничтожении евреев на территории оккупированной Польши. Начавшееся возвращение евреев в страну после её освобождения встречает выраженный негатив поляков, местами уже проявляющуюся в откровенные враждебные действия. Поляки массово опасаются что их бывшие еврейские соотечественники начнут требовать возвращение своей различной собственности, которой уже владеют поляки. И составители этих рапортов прогнозируют вспышки еврейских погромов в ближайшие месяцы.

Нападения на сотрудников властных структур органов безопасности новой Польши, среди которых много евреев, уже начались чуть ли не повсеместно. Особенно товарища Сталина поразило то, что антисемитизм массово проявляется и в просоветски настроенных польских кругах.

Последним по времени поступления был рапорт начальника Львовского областного УНКГБ Львовской генерал-лейтенанта Воронина, который только накануне был переаттестован из комиссаров госбезопасности и по этому случаю находился в Москве.

Генерала Воронина товарищ Сталин ценил и уважал. На него в своё время произвела сильное впечатление история с его награждением медалью «За оборону Сталинграда» с №00001. Решение об этом награждении приняли сталинградские товарищи и отрядили комиссара Воронина вручить её Верховному.

Он, узнав об этом, категорически отказался принять награду, но Воронин проявил характер и оставил медаль на столе у Посребышева. В итоге медалью с таким номером был награжден генерал Михаил Степанович Шумилов, командующий 64-ой армией, а товарищ Сталин как Верховный главнокомандующий был включён в число награждённых этой медалью наряду с другими военачальниками, участвовавшими в руководстве обороной и разгромом немецких войск под Сталинградом.

Но та история очень запомнилась товарищу Сталину. Таких принципиальных людей он ценил и уважал и поэтому приказал срочно вызвать генерала к себе.

Ожидая прибытия Воронина, он еще раз перечитал несколько строк в рапорте генерала, где тот передал диалог с одним из своих сотрудников, простым оперативником управления.

Вызванный во Львов с докладом о какой-то операции проведенной против националистического подполья, этот офицер открытым текстом заявил, его слова генерал написал буквально, что он «не видит разницы между недобитыми немцами польскими суками и бандеровскими тварями». И что по его мнению они абсолютно одинаковы. Будь его воля, он выделил бы из состава Советского Союза небольшой кусок области, а конкретно сам Львов с окрестностями, и всех пшеков и хохлов, кого Советская власть не ставит к стенки, а проявляет милость и назначает лагеря, принудительно отправлять в этот зоопарк, пусть они там друг друга режут. При этом предварительно передав Львов с окрестностями Польше. Польскую границу он везде бы закрыл так, чтобы чтобы через неё ни птица не могла перелететь, ни муравей переползти. И пусть бы пшеки с хохлами жили бы так лет сорок. И только когда у их детей и внуков появится что-то человеческое, возможно начать разрешать им пересекать эти границы.

Ничего подобного товарищ Сталин не ожидал прочитать нигде и это его так поразило, что он прочитал эту часть рапорта дважды и подчеркнул её своим любимым красным карандашом.

Генерал Воронин по вызову Верховного прибыл очень быстро и сразу же увидел какая часть его рапорта подчеркнута красным карандашом. Что это означает он отлично знал и внутренне напрягся, понимая что именно это скорее является причиной вызова в главный кабинет страны.

Товарищ Сталин просто кивнул в ответ на уставное генеральское приветствие и показал на стул.

– И что вы ответили своему офицеру после такого его высказывания? – слегка улыбнувшись, спросил товарищ Сталин когда генерал расположился за столом.

– Приказал отбыть ему на место службы и продолжать выполнять свои служебные обязанности, – стараясь быть максимально спокойным ответил генерал.

– Правильно поступили, товарищ Воронин, – довольно сказал товарищ Сталин подкрепив свои слова взмахом руки в которой держал свою трубку. – Расскажите об этом сотруднике.

– Капитан Алексеев, прошел всю войну с первого дня. Семья почти вся погибла, осталась только жена инвалид и младшая дочь. С осени сорок третьего служил во фронтовом СМЕРШе. К нам направлен после очередного ранения под Варшавой зимой сорок пятого. Сейчас опять в госпитале, в Москве.

– Награды есть?

– Хватает, – улыбнулся Воронин.

– И всегда товарищ Алексеев вот так прямо высказывает своё мнение?

– Всегда, товарищ Сталин. У него как-то спросили: не боится, что за его язык ему как-нибудь голову отшибут. Так он ответил, что его дело правое, враг будет разбит и победа будет за ним. А по поводу страха сказал, что это человеческое чувство ему стало незнакомо летом сорок третьего под Курском, когда голыми руками пришлось бросать в немецкие танки уже горящие бутылки с зажигательной смесью, выполняя приказ «ни шагу назад». Руки наши врачи сумели ему спасти и после госпиталя он и попал в СМЕРШ.

– А танки там прошли? – поинтересовался Верховный после короткой паузы.

– Никак нет, товарищ Сталин. От батальона, которым он командовал осталось пятнадцать человек, но отошли они ночью только получив приказ, – генерал с трудом сохранял спокойствие, рассказывая о своем подчиненном. На него сразу же нахлынули воспоминания о Сталинградской битве, в которой он не был сторонним наблюдателем и отлично знал, что такое танковые атаки немцев.

– Товарищ Алексеев за этот подвиг был награжден? – поинтересовался товарищ Сталин.

– Так точно, товарищ Сталин, орденом Красной звезды.

– Думаю, что это незаслуженно скромно, это надо немного поправить. Когда будете уходить сообщите Поскребышеву все данные на товарища Алексеева.

– Слушаюсь, товарищ Сталин.

Товарищ Сталин раскурил свою трубку, а Воронину предложил папиросу «Герцеговина Флор». Сделав две затяжки, он встал, жестом остановил генерала начавшего подниматься со стула, подошел к своему персональному рабочему столу и взял лежащую на нем подробную карту Западной Украины.

– А вы, товарищ Воронин, согласны с идеей вернуть Львов полякам? – спросил он, возвращаясь к общему рабочему столу за которым они сидели.

– Так точно, товарищ Сталин. До войны он был на три четверти польско-еврейским, украинцев там было процентов десять, а русских раз-два и обчелся. Сейчас, даже после того что там творили немцы и бандеровцы, нас в Львове не любят, антисоветское подполье в нем очень сильное, причем не только бандеровское, но и польское, ориентированное на Лондон. Мы скоро год каленым железом выжигаем эту заразу, но такое впечатление, что это гидра из древнегреческих легенд: отрубаем одну голову, тут же вырастают новые. Потери несем огромные. Наши люди спят зачастую спят не раздеваясь с пистолетом под подушкой.

– А вы, товарищ Воронин?

– И я тоже, товарищ Сталин, и все сотрудники управления.

Товарищ Сталин разложил на столе карту и показал мундштуком трубки Львов.

– И какую территорию лично вы, товарищ Воронин, вернули бы полякам? Покажите, – товарищ Сталин протянул генералу простой карандаш.

Генерал внутренне напрягся, он ожидал чего угодно, но не такого вопроса. Тем не менее уверенно взял предложенный карандаш и быстро провел две линии.

Глядя на них, товарищ Сталин усмехнулся. Генерал Воронин провел их почти один в один как сделал это он сам.

– То есть Перемышль вы отдавать полякам не желаете? – уточнил он.

– Так точно, много чести владеть городом нашей воинской славы, – генерал не стал уточнять почему он так сказал, но Верховный его отлично понял.

Перемышль был городом который наши отбили у немцев 23 июня контрударом нашей 99-й стрелковой дивизии, остатков погранотряда и созданного 22 июня отряда народного ополчения. Город после этого удерживался еще в течении почти недели. Подвиг его защитников прогремел на всю страну и весь мир. О нем написали даже многие английские газеты.

– Интересные мысли вы высказываете, товарищ Воронин, – задумчиво покачал головой товарищ Сталин. – Значит вот так взять и передать Львов полякам.

– Так точно, товарищ Сталин. У нас будет одной головной болью меньше, а поляки пусть сами борются с монстром, которого выращивали почти двадцать лет. Эта националистическая зараза будет отравлять своим ядом нашу страну еще не один десяток лет. Чтобы от неё избавиться, надо население Львова и окрестностей поголовно выселить, а на их место поселить пригласить людей из русских областей.

– А с остальными идеями товарища Алексеева вы тоже согласны?

– Так точно, товарищ Сталин. Там конечно есть наши товарищи. Им я бы предложил уехать, а всем желающим из западных областей Украины, вошедших в состав СССР, предоставил бы право переехать в эту часть Галиции, отходящую Польше. Конечно предварительно проверив всех на предмет сотрудничества с немцами, бандеровцами и лондонскими поляками. Попытку вернуться в СССР трактовать как подпадающую под 54-ю статью УК УССР. А польскую границу действительно надо закрыть наглухо на долгие годы, пока там не вырастут нормальные люди. Я, товарищ Сталин, не верю ни одному поляку, все они камень за пазухой держат. Это же в голове не укладывается, как после такого что им устроили немцы, можно просто косо смотреть на нас? Горбатого только могила исправит, это поговорка точно про поляков и бандеровцев. Для них никаких амнистий не должно быть.

– А как же товарищи Дзержинский и Рокоссовский? – спросил товарищ Сталин, не переставая удивляться словам генерала Воронина, которые так совпадали с его собственными мыслями.

– Исключение из правила, только подтверждает правило, товарищ Сталин. Тем более, что никто особо больше в голову и не приходит.

– А те поляки, которые вместе с нами воевали с фашистами? – спросил товарищ Сталин, стремясь поставить все точки над и.

– Так даже они как-то странно начинают говорить, как только касаешься некоторых тем нашей совместной истории. Есть такое понятие в Польше – гонор. Нам этого не понять, но поляк без гонора не поляк. И это для них самое главное. Я специально интересовался историей двух польских восстаний против русских и прочитав документы тех времен, перестал удивляться зверствам, которые творили поляки в Гражданскую, межвоенное время и тому что происходит сейчас. Это у них в крови.

Генерал Воронин высказал Верховному главнокомандующему то, что он держал в себе уже несколько месяцев после своего назначения на нынешнюю должность. Всё, что он сказал, было таким страшным, что напрочь лишало его сна несмотря на любую усталость, когда в ночной тиши приходило ему в голову. Но страшные служебные будни не давали ему прогонять эти мысли.

Изо дня в день с начала его службы во Львове, генерал читал в оперативных сводках о немыслимых зверствах творимых бандеровцами и сторонниками польского лондонского правительства. По долгу службы ему приходилось постоянно читать и материалы Чрезвычайной Государственной Комиссии по установлению и расследованию злодеяний немецко-фашистских захватчиков и их сообщников. Последнее время ему стали приходить в голову мысли, что он может не выдержать всего этого ежедневного ужаса и сойдет с ума.

Вопросы товарища Сталина просто прорвали плотину, которая сдерживала все его мысли и генерал совершенно не думая о последствиях такой откровенности высказал всё, что уже несколько месяцев разрывало его душу.

Закончив говорить, генерал напряженно стал ждать вердикта товарища Сталина, который опять встал и прошелся по кабинету. На этот раз он не остановил Воронина, сразу же поднявшегося со стула.

Остановившись напротив, товарищ Сталин окинул генерала с ног до головы пронзительным взглядом и приказал:

– Идите, товарищ Воронин. С возвращением во Львов не спешите. Отдохните в Москве дня три-четыре, сходите пару раз в театры. Обязательно в Большой, если будут проблемы с билетами обратитесь к товарищу Поскребышеву. И обязательно выспитесь, раздевшись и без пистолета под подушкой. Идите, – повторил еще раз хозяин главного кремлевского кабинета.

Так неожиданно высказанное генералом Ворониным такое откровенное мнение о Польше и Львове было последней каплей разрешившей все сомнения товарища Сталина по польскому вопросу.

А предложение генералу задержаться в Москве он сделал уже почти решив перевести его на другую должность. Конечно с повышением и скорее всего в Киев на должность замнаркома республики, имея в виду его перспективы выдвижения в руководители союзного наркомата.

На следующий день товарищ Сталин принял срочно вызванного из Варшавы Болеслава Берута, руководителя нынешней Польши, которого естественно не признавало эмигрантское лондонское правительство.

Верный сталинист Берут интуитивно понимал всё, что от него требовалось Москвой. И получив распоряжение о срочном вылете в советскую столицу, он сразу же понял повод этого требования.

Догадаться на самом деле было совершенно не сложно. За последнее время ему уже несколько раз пришлось беседовать с различными советскими представителями о будущих границах Польши. Сразу же после окончания войны Берут был уверен, что западная граница пройдет по Одеру и Нейсе, восточная по линии Керзона и что Польше отойдет две трети Восточной Пруссии. Советская военная администрация не препятствовала поездкам на эти почти уже новые польские земли представителям Берута, и им разрешили даже посетить Белосток, который входил в Советский Союз.

Но пару недель недель тому назад советские пограничники вдруг без объяснения причин не пропустили очередных визитеров в Белосток, а польских представителей до особого распоряжения попросили в очень категоричной форме покинуть Бреслау и Штеттин и территорию Восточной Пруссии. А вот в Данциге, который поляки уже именовали Гданьском и Верхней Силезии они продолжали спокойно работать.

Даже в Сувалках у представителей Берута на ровном месте возникли какие-то проблемы с документами и их попросили срочно убыть в Варшаву для получения новых.

Из этого всего Болеслав Берут сделал однозначный вывод: осетра нужно урезать, будущие границы Польши будут другими, намного скромнее.

В Москве Берута неожиданно для него принял не товарищ Сталин, а Нарком иностранных дел СССР Вячеслав Михайлович Молотов, который открытым текстом предложил ему подумать над окончательными польскими предложениями-пожеланиями о будущих послевоенных границах Польши и доложить свое мнение товарищу Сталину, визит к которому был назначен на пятнадцать ноль-ноль московского времени.

В кабинете наркома Берут оказался почти в десять утра и затем больше четырех часов страдал и мучился в своих тягостных раздумьях о предстоящем разговоре с товарищем Сталиным. Вдобавок по всему в Кремль его привезли почти за два часа до назначенного времени и ему пришлось всё это время сидеть в напряженном ожидании в приемной руководителя Советского Союза, наблюдая как в кабинет Верховного главнокомандующего Вооруженными силами СССР один за одним зашло несколько советских маршалов и генералов, которых Поскрёбышев приглашал сразу же проходить.

В кабинет товарища Сталина Болеслава Берута, к его огромному удивлению, пригласили ровно в пятнадцать часов. Он даже от этого растерялся и хозяин главного кремлевского кабинета, усмехнувшись его растерянному виду, сказал первым:

– Здравствуйте,товарищ Берут. Не стесняйтесь, проходите и садитесь.

– Здравствуйте, товарищ Сталин, спасибо, – Берут прошел и сел на специально выдвинутый стул за столом совещаний.

На столе лежало что-то полностью закрытое большим чистым листом плотной белой бумаги.

Товарищ Сталин подошел, сел в свое рабочее кресло во главе стола и спросил:

– Как долетели, товарищ Берут?

– Хорошо, товарищ Сталин, но всё еще как-то есть волнение и какое-то ожидание неприятной встречи в воздухе.

– Это неудивительно, товарищ Берут. Об этом мне говорили и наши товарищи имеющие большой опыт полетов в прифронтовой полосе, когда в любой момент можно было оказаться атакованным немецкими истребителями. К мирной жизни нам всем еще надо привыкать. Привычки появившиеся за годы войны по щелчку пальцев не исчезнут, для этого необходимо много времени.

Товарищ Сталин замолчал, его лоб прорезала внезапно одозначившаяся глубокая морщина. Похоже слова о военных привычках вызвали у него какие-то не очень приятные воспоминания и мысли.

Несколько минут в кабинете висело какое-то даже осязаемое Берутом тягостное напряжение. Но неожиданно через окна донесся приглушенный детский смех, который сразу же разрядил обстановку. Товарищ Сталин немного откинулся в кресле и придвинул к себе лежащую на столе свою трубку. Руководитель Польши сразу же понял, что сейчас начнется разговор по существу и приготовился отвечать на ожидаемый им вопрос.

– Товарищ Берут, надеясь вы хорошо подумали над предложением товарища Молотова. Слушаю вас.

Берут внутренне облегченно вздохнул, он не ошибся и сразу начал отвечать.

Глава 15

– Товарищ Сталин, наши предложения, и как выразился товарищ Молотов пожелания, следующие: возвращение в состав Польши её исторических земель в Поморье, города Гданьска с окрестностями, части Восточной Померании, Верхней Силезии и части Восточной Пруссии.

Сформулировать эту часть польских предложения-пожеланий у Берута получилось легко. Это было именно то, о чем они сами много раз изначально говорили. Но после этого требуется высказаться о желательности восточных границ страны, а здесь-то как раз огромные проблемы.

Как и большинство поляков Берут искренне полагал, что Советский Союз просто обязан вернуть Польше большинство земель утраченных её осенью 1939 года. Никакие ссылки на исторические документы и сложившиеся нынешние реалии в этом вопросе не работали. Восточные крессы это исконные польские земли. А события последних пяти лет только делали эти претензии все более весомыми и обоснованными. Это вне всякого сомнения то, что должно искупить «вину» Советского Союза возникшую когда он пошел на сговор с Гитлером, заключив с немцами в августе тридцать девятого пакт о ненападении. И никакие ссылки советской стороны на соглашения в Мюнхене, какой же договор Польши и Германии подписанный намного раньше, тут не работают. Это другое, а у русских был сговор с агрессором.

Но Берут понимал, что выразив что-то из этих пожеланий, он из сталинского кабинета может отправиться не на аэродром, а на «экскурсию» на Лубянку, а потом в лучшем случае поехать по бесплатной для него лично «путевке» куда-нибудь в хорошо знакомые товарищу Сталина места в Сибири.

Поэтому он молчал, лихорадочно решая, что ему сказать. Наконец Берут выдавил из себя:

– Мы, товарищ Сталин, полагаем, что за основу должна быть взята существующая сейчас граница.

Товарищ Сталин усмехнулся и убрал в сторону лежащий на столе лист плотной белой бумаги. Под ним оказалась карта Польши.

В глаза Беруту сразу же бросилась её западная граница, которая была именно такой как он говорил, и только потом восточная. Она была ныне реально существующей. Белосток с областью оставались в составе СССР, Польше передавалась только юго-западная часть Восточной Пруссии, примерно её треть. Но самым главным было то, что Львов вновь становился польским.

Ошеломленный Берут смотрел и не верил собственным глазам и в его голове начал вертеться вопрос: как это стало возможным? Он отлично знал, что возвращение Львова, это требование лондонских поляков и на этом постоянно настаивал Уинстон Черчилль, и что это всегда категорично отвергалось всем советским руководством. И вот вдруг товарищ Сталин демонстрирует ему карту Польши где Львов обозначен в её составе.

Через пару минут, когда к Беруту вернулась способность мыслить и анализировать происходящее, товарищ Сталин начал медленно говорить, четко выговаривая каждое слово:

– Мы, товарищ Берут, – слово «мы» было сказано с такой интонацией, что сразу же было понятно, что в устах руководителя Польши оно всего фигура речи, а хозяин кабинета под ним подразумевает конкретно себя, – полагаем, что советско-польская граница будет такой.

Товарищ Сталин встал из-за стола и отошел к своему личному рабочему столу и начал медленно набивать свою трубку табаком. Берут, начавший внимательно разглядывать карту, услышал звук загоревшейся спички и тут же кабинет наполнился запахом свежего табачного дыма.

Первое, что Берут подробно рассмотрел, было побережье залива который поляки называли Вислинским, на самом дальнем восточном берегу которого расположен Кенигсберг. Оно полностью отходило Советскому Союзу. На карте даже было указано, что везде до новой государственной границы в среднем пять километров, а в устье реки Эльблонг даже больше, так что вся её лагуна оказывается на советской территории.

После этого Берут перевел свой взгляд на Львов, который действительно был обозначен как польский. Передаваемая вместе с ним часть Галиции была очень маленькая и представляла из себя треугольник с боковыми сторонами 95 и 75 километров, которые тоже были обозначены на карте. Неправильным основанием этого треугольника являлась нынешняя государственная граница. Большая восточная часть Перемышля остается в составе Советского Союза и новая граница до небольшого городка с таким же названием Городок, который тоже остается советским, проведена севернее автомобильной и железной дорог. Рядом каллиграфическим почерком было выведено Львовский автономный округ.

Вершина этого треугольника находится в Винниковском лесу в восьми километрах на юго-восток от главного католического собора Львова, Успения Девы Марии. От неё почти по прямой линии шестьдесят километров дна север до Западного Буга и затем вдоль реки до Сокаля.

Это конечно жалкий клочок Галиции, но на его территории Львов, без сомнения третий по своему значению польский город.

– Перемышль мы вам отдать не можем, – жестко сказал товарищ Сталин. – Это первый советский город освобожденный от немецко-фашистских оккупантов.

Он вернулся на своё место за столом совещаний и сразу же показал на еще один город на карте.

– Львов мы вам отдаем в обмен на Сувалки. И последнее, товарищ Берут. Наши товарищи докладывают, что в Польше фиксируется рост эксцессов на почве национальной нетерпимости. Всё эти проявления должны жестко пресекаться, а виновные безжалостно наказываться без оглядки на прежние заслуги. Если с этим вы не сумеете справиться своими силами, мы вам поможем.

Товарищ Сталин протянул Беруту три листа машинописного текста, на которых было подробно изложено всё, что касалось будущих государственных границ возрожденной Польши и положение о перемещенных лицах польской и украинской национальностях.

– Вы, товарищ Берут, по возвращению в Варшаву экстренно проведете заседания всех ваших руководящих органов, государственных и партийных. Через три дня на моем столе должен лежать ваш отчет. В нем должно быть указано мнение персонально каждого вашего товарища.

После ухода Берута, товарищ Сталин вернулся за свой рабочий стол и достал папку в которой было несколько аналитических записок генерала Андреева, составленных им после начала греческой командировки.

После высадки союзников в Нормандии Виктор Семенович несколько раз беседовал с Георгием Хабаровым на различные общеполитические темы, в том числе и касающиеся возможного послевоенного устройства мира.

Хабаров, отлично зная его в варианте Сергея Михайловича, высказал несколько интересных и неожиданных идей. В частности он сказал, что надо проявить твердость в будущих отношениях союзников и не идти ни на какие уступки практически нигде.

Контуры будущей послевоенной Европы уже были обозначены в Тегеране, но по мнению Хабарова они должны быть немного другими: Берлин в будущем полностью должен контролироваться Советским Союзом, новая Польша должна получить намного меньше уже намеченного, Советский Союз имеет полное право на пересмотр режима черноморских проливов, так Турция фактически всю войну представляла военную угрозу для советского Закавказья.

По его мнению Великобритания практически превратилась в бумажного тигра, так как целиком и полностью зависит от США и без их помощи даже физически уже не может существовать. Поэтому надо твердо и решительно проводить свою линию особо не обращая на Британию. А Штаты при всем желании будут вынуждены уступать Советскому Союзу, так как они ведут тяжелейшую войну с Японией и без помощи СССР за победу им придется заплатить жизнями миллионов американцев, что совершенно неприемлемо для них.

Через неделю после своего прибытия в Грецию Виктор Семенович получил распоряжение Ставки представить свои соображения о возможном развитии ситуации в Европе в ближайшие месяцы. Размышлял и колебался он недолго и написал двадцать восемь страниц рукописного текста, в котором изложил своё видение ситуации в Европе, на Ближнем Востоке и Тихоокеанском регионе. Кроме этого ему поневоле пришлось коснуться некоторых вопросов внутренней политики Советского Союза.

Товарищ Сталин был озадачен когда распечатал и прочитал трактат своего боевого товарища времен Гражданской войны. Виктор Семенович своим умом и аналитическими способностями поражал его еще тогда, но сейчас вообще было что-то. Он мысленно похвалил себя, что запретил даже перепечатывать его и ни одна живая душа, кроме него не знает содержание аналитического доклада товарища Андреева, который по-прежнему при желании мог писать каллиграфическим почерком гимназиста-отличника, когда конечно это ему было необходимо. Поэтому особой необходимости перепечатывать его рукописный текст не было.

Еще в годы подпольной работы товарищ Сталин научился читать между строк и достаточно быстро понял, что в некоторых фрагментах своего доклада Виктор Семенович излагает точку зрения, с которой лично не совсем согласен. А два раза, когда речь шла о перспективной вычислительной технике, Верховный совершенно уверен, что его боевой товарищ полностью излагает чужое мнение.

В тексте были такие специальные термины, что товарищу Сталину, чтобы однозначно понять смысл написанного, пришлось даже консультироваться в Академии Наук. Получив запрос из Кремля товарищи академики были шокированы и не сразу ответили на поставленные вопросы. У них даже произошла достаточно продолжительная и бурная дискуссия на эту тему. Одним из результатов которой стало решение начать научные изыскания в высшей математике для проведения которых необходимо создание вычислительных машин аналогичных уже появившимся в США.

Товарищ Сталин в этот же день потребовал составить подробную докладную записку на эту тему и дал поручение советской разведки предоставить максимально возможный объем информации о состоянии этой отрасли в США, Великобритании и Германии.

В последующем товарищ Андреев еще четырежды получал аналогичные поручения: в момент перевода в Польшу, затем в ходе Висло-Одерской операции, накануне Берлинской и сразу после подписания капитуляции Германии.

Несколько раз оценки и суждения Виктора Семеновича задевали товарища Сталина за живоё, не со всем он был согласен, но мнение своего старого боевого друга очень ценил и через какое-то время начал учитывать при принятий многих решений, особенно внешнеполитических.

О своих решениях круто дважды поменявших жизнь Виктора Семеновича товарищ Сталин ни разу не пожалел и собирался и дальше продвигать его по служебной лестнице. Здоровье Александра Сергеевича Щербакова не улучшалось, и после очередного тяжелейшего приступа болезни он обратился с просьбой освободить его по состоянию здоровья от обязанностей начальника Главного Политического управления РККА.