Текст книги ""Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)"

Автор книги: Алекс Каменев

Обняла, прижалась к нему. Ливий отметил с удовольствием, как крепки её руки, тугой силою налиты, впрок пошла учёба! Его ладонь скользнула выше, задирая тонкую ткань рубахи, легла на грудь, упругую, прохладную под горячими пальцами. Они сжались, но ласково, не причиняя боли, гладили, трогали. Другая рука нетерпеливо развязала тесёмку пояса, стащила портки и, прижавшись бедром к её бедру, он не мог больше сдерживаться. Подтянул её под себя, на локти упёрся, понимая остатком сознания, насколько тяжёл для неё, и, будто целомудренный супруг в свою первую ночь, осторожно соединился с ней.

И сейчас же понял, что напрасны его опасения. Она откинулась назад, застонала, качнулась под ним, вцепилась в плечи, забираясь под него, на него, обхватывая локтями, коленями, как виноградная лоза оплетает большое сильное дерево.

Ливий не смог сдержать глухой стон, сорвавшийся с губ, подался ей навстречу, почувствовал, как изогнулось под ним её тело, как горячо выдохнули ему в ухо её губы.

И они полетели ввысь, в окошко голубого неба в зелёной листве деревьев, под ребячий смех, раскачивающий их качели, под шелест птичьих крыл, выше, выше, к свету!

Демира вскрикнула, задохнулась в бешеном потоке чувств. Её пальцы скользнули по его спине, ногти легонько царапнули, она опять вскрикнула, застонала и выдохнула длинно, облегчённо.

Вновь взлетели в поднебесье качели, и теперь вскрикнул он, прижался лбом к её груди, гася стон, погладил её по волосам, приподнялся, всё ещё соединённый с нею, целуя в лоб, в щёки, в губы, отирая её влажное разгорячённое лицо, что-то сказал ей, она что-то ответила…

Ливий никогда не был груб с женщинами, радовал их ласками, радовался сам, но восторг и страсть до срыва дыхания, до слёз, пережил впервые. Потому что эту женщину, заблудившуюся во мраке, он сумел возвернуть к жизни и свету, и сам её сиянием наполнился.

Она уснула в его объятиях, усталая, утолённая, такая красивая в своей наготе и грешном бесстыдстве.

А утром открыла глаза и увидела, что он не спит уже, ждёт её пробуждения, с тревогой всматриваясь в её лицо, понимая, что угар опьянения прошёл и новый день принёс осознание содеянного.

Демира, не проснувшись ещё до конца, ощутила тепло – огромное, всеохватывающее – и тяжесть его тела – сильную, защищающую. Она улыбнулась, погладила его по руке, радуясь, что он такой большой, добрый, ласковый. Смутные воспоминания о чуде безграничного блаженства будоражили разум, и проверить, пережила ли она такое наяву, не приснилось ли, можно было лишь одним способом.

Ни о чём не спрашивая, она молча отыскала губами его губы, и чувство ликующего возрождения вновь накрыло её, подхватило и закачало на небесных качелях.

Он вырвал её из лап смерти. Он вернул её к жизни. Он дал ей цель. Он помог ей поверить в себя, налил крепостью руки и вложил в них меч. И он открыл её сущность, показал, что такое – быть женщиной.

Ливий. Просто Ливий. Вор. Бродяга. Человек, ставший для неё всем в эту трудную зиму вынужденной жизни в миру.

Воистину, фантазии богов безумны! Но за то, что сблизили её с этим рыжим пройдохой, Демира готова была благодарить их бесконечно.

Теперь, когда сумела выпрямиться и твёрдо встать на ноги, она могла идти вперёд. Быстро, уверенно, без устали, зная путь. К мести.

Глава 11

Первая отдача

Прежде серёдка кровати пустовала, по краям спали, каждый со своего, а теперь наоборот, стыли за ночь края, а в середине жарко было.

Просыпались поздно, солнце уж высоко в небе стояло.

Смотрели друг на друга в нови дня, будто видели впервые, и любились отчаянно, досуха выжимаясь. После лежали молча, обнявшись, слушая, как утихает огонь плоти, потом вставали, умывались, одевались, шли вниз, смирные, просветлённые, пили молоко и выходили во двор.

Сумерки рано наступали, но короткого дня хватало на ратную науку. Это прежде, пообедав, спать ложились. Теперь, просыпаясь задолго после рассвета, спешили за день успеть много. Намахавши мечом да палицей, настрелявши по деревяшкам и умаявши холопского мальчишку за стрелами бегать, в дом шли, обедали, а после Ливий в город отправлялся, обстановку разведовал. Сейчас нередко брал с собой Демиру, а то и одну отпускал. Не клуша теремная, чать, а вольная странница, негоже у ноги держать, пусть осваивается. К жизни возвернулась, так и жить надо. К весне, понимал он, разойдутся их дороги. Ей пламя чёрной ненависти выплеснуть надо, свершить закон древней мести – кровь за кровь. А он не попутчик ей тут, то её дела.

О грядущем расставании Ливий думал без сожаления, как о естественном, подобном смене времён года, ходе событий. Боги не случайно сталкивают людские судьбы. Как сошлись, так и разойдутся. И встретятся ещё, коль будет на то воля Всевышнего Кроноса.

Пять месяцев минуло, как отвязал он Демиру от позорного столба, шестой пошёл. Нынче особенно яро сражалась она, едва успевал он уйти от удара. Так схлестнула свой меч с его клинком, что выщербила лезвие, и Ливий крякнул досадливо:

– Одни убытки от тебя, девка! К оружейнику таперича несть! Аль этот стесает, аль новый куплять, уж как выйдет!

– Не скули! – привычно оборвала его Демира. – В короне-то ещё достанет камней! А кончатся камни, металл расплавишь!

– Ума палата! – обиделся вор и постучал ей по лбу согнутым пальцем. – На чужой вершок раззявила роток! Эдак все богатства на твои игрушки ратные спущу! Пошли, коза упрямая, вон, слышь, хозяин утицу жарит, дух на весь дом!

– Светло ещё, – Демира потянула его за руку, – давай постреляем!

– Да чего тебе, неуёмная? Ты и так меня перестреливаешь! – отмахнулся вор.

– А эт потому что ты пьян кажный день! – поддела его Демира.

– А ты дак одну воду пьёшь! – Ливий в долгу не остался.

– Ну хоть на кинжалах тогда? – не отставала она.

– Да отвяжись ты, волчица бешеная! – Он лениво потянулся, сомкнул в замок короткие крепкие пальцы, потёр сбитые костяшки кулаков. – Чего тебе надо? Ты и так хороший воин!

– А мне мало хорошим быть! – заявила Демира. – Я лучшим воином стать хочу!

– А я говорю – всё! – Ливий подхватил её на руки и потащил в дом. – М-м, – выдохнул ей в шею, – а пахнешь-то будто свежее сено, когда стога сметают!

– Так я в баню вчерась ходила! – засмеялась Демира. – Это ты, пенёк трухлявый, с грязи запсел! Воняешь точно конская попона!

– А ты не нюхай! – присоветовал он.

Внёс её в комнату, поставил на пол. Демира сбросила вязаную безрукавку, стянула мокрую от пота рубаху.

– Я с тобой к оружейнику пойду, – сказала. Повернулась к нему, отбросила на спину тяжёлые косы, – чистую подай, – попросила, – у сундука стоишь.

– Ох, краса-писанка, сколь смотрю, а всё не налюбуюсь! – выдохнул Ливий, в сотый раз бессильный оторвать взгляд от узоров на её груди.

И сомкнул сильные руки на её талии, притянул к себе, и в сотый же раз ликование поднялось в душе, когда она ответно обняла его, откликаясь радостно.

– Рубаху просила же! – засмеялась, дёрнула его за ухо.

– Ничего! – гоготнул Ливий, опрокидывая её на кровать. – Не замёрзнешь!

Закрывая ладонью рот, боясь сорваться на кашель, хозяин постоялого двора стоял с той стороны двери, подглядывал за постояльцами в щёлочку, вздыхал завистливо, вспоминая былые года.

Да разве ж сравнить! Когда по младости девок тискал, то опосля полдня квёлый ходил, испарину со лба утирая и перханьем в глотке давясь. И тогда-то успеха среди них не имел, смеялись девки, говорили, что кровь в нём рыбья, оттого в бобылях и остался. А теперь и подавно! Старый недуг совсем замучил, спать ночами не даёт, дерёт горло, в грудине давит. Уродился хиляком, так и прожил, за что только боги здоровья пожалели? А энтот вон жрать сядет, гуся за раз до косточки обгложет, пить зачнёт, полбочонка пива в брюхо вольёт. И до девок мастак неслыханный, вон как стонет под ним Демира, обнимает, зацеловывает! Привёз когда, в чём и дух держался, а нынче какова! Что в любви, что в бою – огнь всепожирающий! Эх, дают же кому-то боги до дна из чаши жизни пить!

Вздохнул ещё раз горемыка-старикашка, облизал холодные губы и поплёлся восвояси, осторожно ставя ноги, боясь скрипнуть половицей.

– Мёд, а не зимовка, – счастливо улыбаясь, Ливий провёл пальцем по бровям Демиры, повторяя их шёлковый изгиб.

– Хорошо с тобой! – Она встрепала его рыжие кудри. – Если бы я могла остаться…

– Не, ты иди, – не удерживал он, – у каждого свой путь.

– Да не спеши прощаться! – рассмеялась Демира. – До весны-то ещё сколь дней! Покуда с тобой буду! А уйду, станешь скучать по мне? – спросила с притворным лукавством.

– А то! – серьёзно уверил Ливий. – Как не скучать-то? Ты ж меня вон как полюбила, и я тебе сразу понравился! Пошли к оружейнику-то? Темнеет уже! А как вернёмся, повечеряем, а?

– Простоквашки попей хоть, – пожалела его Демира, – а то и впрямь отощал со мной! Я крепну, ты сохнешь! Был-то вон какой, я помню! Рук не хватало обхватить!

– Ври больше! – хихикнул вор. – Слабеньки ручёшки твои были, вот и не могла обхватить!

– Пойдём! – Демира поцеловала его в нос. – А то лежать, лень копить, так и уснём!

До оружейника пока дошли, смеркаться стало. Меньшая дочка мастера выбежала в лавку, заслышав скрип двери. Признала Ливия, качнула крутыми бёдрами, заулыбалась, тряхнула зазывно передником, чуть не в объятия кинулась, да смутилась, завидев вошедшую следом подругу вора.

– Не по твою душу, кошка похотливая! – с порога остудила её пыл Демира. – Батюшку покличь нам!

Девка залилась краской, скрылась за дверью кузни, откуда слышался рёв огня и звонкий стук молота по железу.

– Больно сурова ты, радость моя, – укорил Ливий ближницу.

– Неча! – отрезала Демира, отряхая с плаща налипший снег. – Довольно с оружейника одного байстрюка-внука будет! Одна уж дочка порадовала старика, хватит!

– Да я-то чего? – Ливий невинно вздёрнул светлые брови. – Я с ей поделился тем порошком, что Барсук дал!

– Много дал, да? – Демира прищурилась и пихнула его локтём в живот. – На всех твоих баб хватит, кобелюка толстопузая?!

– Да это когда ж было-то! – Захлопал он поросячьими ресницами. – Когда ты жопой ко мне в кровати поворачивалась и с краю спала! А как передом развернулась, так на тебя только и гляжу! – Ливий ловко подлез под её плащ, огладил, нарочито выстанывая и закатывая глаза к потолку.

– Да уймись ты, шут гороховый! – Она со смехом оттолкнула его. – Тебе, что ни вечер, то пляски-ярмарки!

Отирая со лба пот, из кузни вышел хозяин, снял рукавицы, засунул за пояс.

– Мир тебе, добрый человече, искусник булатный! – приветствовал его Ливий.

Демира молча поклонилась.

– И вам не хворать, люди божии, – ответствовал хозяин, – зачем пожаловали?

– Та вот! – Ливий вынул из ножен клинок, показал щербину. – Эта криворукая наработала!

– Горяча девка! – Оружейник покачал головой, разглядывая порчу лезвия. – Полчасочка – и как новый будет, – посулил.

– Подождём, – согласно кивнул Ливий, садясь на лавку, – пивком попотчуешь?

– Изволь, – не возражал мастер и окликнул дочку: – Хадося!

Она вышла, исподлобья глянула на Демиру и, выслушав отца, велевшего подать кувшин пива и кружки, ушла в кладовую.

Ливий вытянул ноги, удобно откинулся на спинку скамьи, развязал тесёмки плаща, распахнулся. Демира стояла поодаль, разглядывая развешанное по стенам оружие, любовалась отблеском свечей в стали клинков и вдруг подалась вперёд, увидев что-то в окне, метнулась к двери.

– Куда ты, малахольная? – окликнул её Ливий.

– Сейчас вернусь! – Услышал уже с улицы.

– Брюхо мегере прихватило, – фыркнула подошедшая Хадося, поставила перед гостем кувшин на чистую дубовую столешницу, блюдо с ломтями серого, мелконоздреватого хлеба и солонку, – от злости змеищу корчит!

Ливий ухватил девку за пышный зад, другой рукой вытащил кружки из большого кармана её передника и, наливая пива, строго сказал:

– Не ярись, Хадоська! Я один, а вас, мокрощелок, считать – ночь не спать! Становись в очередь и жди-надейся! Уедет по весне Демира, к тебе приду греться!

Демиру из дома оружейника прогнала память. Ей показалось, что признала крайнего из четверых мужчин, что прошли по улице и скрылись в трактире напротив. А если в одном не ошиблась, то и остальные, значит, оттуда же.

Чувствуя, как приливает к щекам кровь, а пальцы стынут, предвкушая хладь боевого железа, она исступлённо взмолилась Солнцу, чтобы не ошиблась, чтобы тот человек оказался, тот… И с ним которые – тоже!

Демира подбежала к соседнему трактиру, подтянулась, держась за крепкую дубовую раму, осторожно заглянула в окно. И отпрянула, прижалась к стене. Капюшон слетел с головы, хлопья мокрого снега падали ей на волосы, будто пух из разорванной подушки на дотлевающие угли сожжённой деревни. Не ошиблась Демира.

Всё вдруг стало близким, чётко очерченным, разом обострились и зрение, и слух, и жар вернулся в ладони, и бешено стучащее сердце забилось ровнее, успокаиваясь. Дьявольская радость наполнила сознание, состояние потрясающей облегчённости охватило тело, будто за спиной выросли крылья, и Демире показалось, что она не взошла на высокое каменное крыльцо, а взлетела.

С ноги распахнула тяжёлую дверь, но не услышала грохота, очарованная звучащей внутри себя музыкой прошлого. Ей слышалось пение птиц над рекой, тихий плеск воды о камни, шелест ветра в кронах деревьев, стрёкот кузнечиков, свист косы и лёгкий шум падения наземь налитых спелых трав.

Все в трактире обернулись на стук и увидели её – призрачно-бледную, запорошенную снегом, с застывшей на губах улыбкой и чёрной пустотой во взгляде. И не поверили глазам. Это была та девка, поднявшая руку на правителя, отданная им на забаву, а потом запоротая на площади.

Демира взмахнула рукой, топорик с короткой рукоятью пролетел через зал и раскроил череп солдата, которого она признала первым. Удар пришёлся в лицо, разрубил ему лоб, выбил глаз, и белый кисель потёк по щеке, мешаясь с кровью, а Демира коротко рассмеялась, глядя, как заваливается назад тяжёлое, грузное тело. «Квиты теперь, Стоян! Помнишь, как, не дождавшись своей очереди, облегчился мне в лицо? Как твоё дурное семя по моей щеке текло, так теперь твои мозги и глаз бесстыжий по твоей же роже расползаются!»

Стоян ещё дёргал ногами в агонии, скребя подковами дорогих сапог по затоптанным половицам, дружок его кружку с пивом поднимал, как просвистели в воздухе два кинжала, брошенные одновременно с обеих рук. Упала на столешню глиняная кружка, покатилась, расплёскивая тёмное пиво, соскользнула с краю и разлетелась на полу осколками. Солдат без звука тюкнулся мордой об стол. Кинжал по рукоять вошёл в шею, насквозь пропорол, наружу кончик лезвия торчал, обагрённый кровью.

Третьему их товарищу клинок прошил грудь под ключицей, ударом назад отбросил, пригвоздив к тесовому бревну стены, точно прибитую для просушки холстину на деревянную рамку.

Всё в один миг случилось – бросила топор, метнула кинжалы, рванулась неуловимо, стремительно, оказалась рядом. Последний, четвёртый солдат вскочил, схватился за меч, да не успел обнажить клинок. Она вырвала из черепа Стояна окровавленный топор, размахнулась...

Алое лезвие мелькнуло перед взором солдата да её белое, как известь, лицо, и он не успел понять, что она сделала.

Рванул из ножен меч и заорал дурным голосом, увидев, что кисть руки осталась сжимать рукоять, начисто отсечённая острой сталью.

Кровь хлестала из отрубка, заливала кафтан, стол, пол, забрызгала девке лицо, а она уже поднимала топор над тем, ещё живым, прибитым кинжалом к стене.

– Пощади! – в смертельном ужасе прохрипел он, зная, что пощады не будет.

Топор с хрустом опустился на его плечо, вошёл во всё лезвие. Безумный вой вырвался из перекошенной глотки, мешаясь с воплем однорукого. Девка выдернула топор из его плоти, легко, как из пня, на котором дрова колят, и рубанула по груди, рванула топорище вниз.

Серые кишки вывалились из распоротого живота, хлынула кровь и жёлтая жижа. Тело забилось в предсметных корчах, кровавая пена пошла изо рта, закатились глаза, выпучив белые рыбьи белки.

Демира выпрямилась, подняла топор, повернулась, оглядела залитый кровью зал трактира, застывших на лавках перепуганных пьяниц, хозяина, прячущегося за барной стойкой, и шагнула к последнему своему недобитому врагу.

– Пощади! – завопил он, закрываясь обрубком руки. – Не убивай!

Демира подошла вплотную, брезгливо кривя губы, взглянула на жалкое, трясущееся от страха тело. Подняла топор и отшатнулась от ударившей в нос резкой вони свежего дерьма.

– Не убивай! Не убивай! – завопил солдат, срываясь на бабий визг. От страха у него стучали зубы, из носа выдулся пузырь, лопнул, и жёлтые сопли потекли по толстым губам.

– А не убью! – решила Демира. – Живи, огрызок.

Это он был, тот громила, Пуд, что сунул тогда ей в рот свой член и сказал: «Приласкай моего дружка».

– Слушай меня, падаль, – сказала воительница, – воротись к своему правителю и скажи ему, что я, Демира, Солнца последняя храмовница, жива. И за то, что вы сделали с моим племенем и со мной, убью вас всех. Ты слышишь меня? – она наклонилась и прорычала в его скулящую, дрожащую морду: – Я найду вас всех и всех убью! Тех, кто указал Аль Магруфу на золотую жилу! Тех, кто резал и жёг моих сородичей! Тех, кто насиловал меня! Всех! А потом я приду к твоему государю и перережу ему глотку! Ты пойдёшь к нему и скажешь это!

– Да, я пойду, – залепетал Пуд, – пойду, да, пойду...

– Не дойдёт, – подал голос из-за стойки хозяин, – кровью истечёт.

– Дойдёт! – холодно рассмеялась Демира. – Не впервой кусок от него оттяпала! В нём дурной крови много!

– Тряпку, тряпку какую дай! – взмолился несчастный. – Рука моя, рука! Перевязать!

– Такой и пойдёшь, – удовлетворённо кивнула воительница, – в обосранных штанах, без правой клешни! Пусть государь увидит тебя и измерит глубину моего милосердия!

– А я слыхал, – пробормотал один из постояльцев, – что солнцепоклонники добры ко всякой твари и мухи не обидят...

Демира обернулась, приложила к щеке окровавленное лезвие топора, прищурилась, задумчиво качнула головой, оглядывая дерзкого собеседника.

– Это кто ж тебе сказал? – усмехнулась она. – Храмовницы Солнца, принося жертвы своему богу, едят людей. Не веришь? – И мягким, ленивым жестом подняла свой топор, будто примериваясь для удара.

– Верю-верю! – поспешил согласиться бродяга.

Демира наклонилась, подняла с пола отрубленную кисть Пуда, подошла и засунула ему за пояс.

– Мне чужого не нать, – сказала, – а в другой раз попадёшься, ещё что-нибудь от тебя отрежу, так и знай.

После выдернула кинжалы из мёртвых тел, зачерпнула крови из лужи на полу, провела ладонью по лицу, от лба до подбородка, и облизала пальцы. Вкус крови врага показался ей чудесным, слаще мёда, лучше парного молока. Она ещё раз оглядела оцепеневших людей в зале, подняла алую ладонь, сжала в кулак и коротко кивнула.

В дверях толпился сбежавшийся на шум народ и раздался в стороны, давая дорогу победительнице. Никто не осмелился задержать её, обнажить против неё клинок. Демира беспрепятственно вышла из трактира, ничего впереди не видя, как в кромешной тьме, и очнулась, когда сильные руки Ливия сжались на её плечах и встряхнули.

– Демира! – Он хлестнул её по щеке. – Смотри на меня, Демира! Пей! – Поднёс к её губам бурдюк.

Она через силу глотнула, поперхнулась, закашлялась, проливая вино на рубаху. Ещё отпила, отёрла губы. Взгляд её прояснился, руки обхватили плечи друга, она прижалась вымазанной кровью щекой к его щеке и закрыла глаза, дрожа в беззвучном плаче.

– Я их всех найду, Ливий! – прошептала, когда обрела возможность говорить. – И всех убью! И Далера, этого предателя, что сказал правителю про наше золото! Он замуж меня звал, говорил, что познал свет, я поверила ему! Из-за него погибли все! Я засуну в его брюхо нож и буду медленно поворачивать, глядя ему в глаза, я...

– Нужно уходить из города, Демира, – оборвал её Ливий, – сейчас же! Соглядатаи донесут Аль Магруфу, прежде чем тот огрызок до него дотопает, и на рассвете здесь будет большой отряд!

И тогда она поняла, что сделала, одержимая жаждой мести. Она подставила под удар не только себя, но и того, кому жизнью была обязана. Он прибежал в этот трактир сразу, как услышал крики, и стоял в дверях, не мешая ей вершить правосудие. Но, если бы увидел, что ей недостаёт сил, бросился бы на помощь. Верный товарищ, он шёл рядом, не своей дорогой, рисковал не за своё. И теперь вынужден из-за неё искать новый кров, скитаться и прятаться.

– Мне есть куда податься, – отозвался Ливий, отвечая её мыслям, – а хочешь, поеду с тобой пёсьи глотки резать.

– Нет! – решительно отрубила она. – Это мой путь и моя месть! Наши дороги теперь расходятся, Ливий!

Вскоре, тепло одетые, они прощались на перекрестии дорог. Ливий держал её за руки, смотрел в глаза, глотая едкую горечь предстоящей разлуки и понимая, что иначе никак нельзя.

– Я всю жизнь тебя помнить буду, – говорила Демира. Слёзы застилали ей глаза, и образ друга туманился, расплывался перед взором. – И найду. Слышишь? Я не навек прощаюсь! Я найду тебя, Ливий! Наши дороги ещё пересекутся, я знаю это!

– Ты всё запомнила? – спросил он. – Поскачешь в Кирхук, там сыщешь разбойника Хрюшу. Он такой же, как ты, мятежник, мстит за обесчещенную и убитую сестру. Солдаты изуродовали его лицо, отрезали нос, потому люди и прозвали его Хрюшей. По слухам, он зимует там, в Кирхуке, со своими людьми. Найди его, Демира, у вас одна дорога.

– Да, всё исполню! Прости меня! Прости! – Она крепко обняла его. Рыдания горло сжимали, не давали говорить.

– Уже сделано, Демира, не надо, – Ливий прижал её к себе, погладил легонько, – жаль, до весны не дотянула, – вздохнул с сожалением, – зима в разгаре, морозы жмут. Тревожусь за тебя, – сознался, – до Кирхука цельный дён пути, до самой границы с Лемурией.

– Не тревожься, друг мой, я доеду! – уверила она. – Прощай! Пусть боги берегут тебя! – Демира подняла руки и, как в былые дни, сотворила знамение, прочла молитву.

Ливий наклонился и крепко поцеловал её.

– Прощай, Демира! Храни тебя Кронос и сонм богов! Меч Ареса в руку твою и щит Паллады в другую!

Она вскочила в седло, натянула поводья. Последняя храмовница, владеющая древними знаниями, она уходила из его жизни. Пусть слова, несущие свет, оберегом ей послужат, пусть лёгким сделают путь, разметут преграды с дороги, отринут ворогов.

Далеко разносился в ночи стук копыт коня по мёрзлой дороге, сливался с темнотой развевающийся под ветром чёрный плащ, укрывая во мраке всадницу. Оставались позади вёрсты, и ледяной ветер превратил в морозь слёзы на ресницах. Скупой свет тонкого месяца освещал путь, долгий, тернистый, но единственно верный – путь к возмездию.

Судьба нечасто дарит второй шанс, и Демира возьмёт у неё всё сполна, из глотки вырвет, за тот день, когда горел её храм, когда бог её был брошен на поругание. Час расплаты пришёл, и остановить её сможет только смерть. Если осмелится.