Текст книги ""Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)"

Автор книги: Алекс Каменев

Соавторы: Андрей Стоев,Михаил Шерр,Елена Тимофеева,Максим Шторм
сообщить о нарушении

Текущая страница: 337 (всего у книги 352 страниц)

– Нет его и на болтовню, – остановил её Далер. – После расскажешь, теперь же к коням пойду. А ты умойся, – напомнил, – так бабка велела.

Управился он быстро, поднялся наверх, застал при одре Булата Демиру в белой исподней рубахе, Халзана, тоже раздетого до нижних портов, знахарку Кабаргу и внучку её, Форельку, альбуску бесноватую.

Засмеркалось. Оконце впустило в комнату лиловый покой вечера, и старая лекарка зажгла лампаду. Горчило в воздухе полынным дымом, щипало в горле, из леса тянуло тонкой прелью опавшей листвы и сырого мха, со двора хладью чистой воды открытого колодца, и запахи смешивались, изгоняли тревогу и тленную сладость подступающей смерти. Демира, вверившись знахарке, рассыпала по полу сухие травяные стебли, завязывала красные нити на запястьях беспамятного Булата. Халзан ставил в изножье кровати чаши с водой.

– Лекарка, он-то здесь чего? – недовольно указал на вошедшего Далера. – Наше это дело, семейное, моё и Демиры. Он к Булату каким боком родной, что ты его на обряд позвала?

Демира выпрямилась, повернулась, с изумлением оглядела Халзана, всегда сдержанного, не выказывающего собственничества и ребячьей ревности, как Булат, не таящий своё нерасположение ко взятому в отряд мытарю.

– Он через неё Булату родной, – сухо пояснила Кабарга, – духовной связью.

– Духовной связью? – размеренно, точно взвешивая слова, повторил Халзан и впервые с открытой неприязнью взглянул на оброчного писаря.

– С тобой она ложе делила, а с ним свет! – буркнула знахарка. – После разберётесь, кто из вас для неё главный!

– Кто главный? Кого она в сердце впустила? – уточнил Халзан, щуря чёрные глаза. – В него, стало быть, свет впустила?

– Да хватит вам! – не выдержала Демира. – Если Далер нужен, чтобы Булата спасти, так и будет! Понадобится чёрта привести – приведём и чёрта!

– Ты словами-то не кидайся, коих не разумеешь! – осадила её Кабарга, будто горстью сухого песка в лицо бросила. – А ты раздевайся до исподнего! – оборотилась к Далеру.

Развязала мешочек с калёной солью, сыпанула на темя каждому, и кровать очертила белой линией крупинок, велела в круг встать, Халзану взять за руку Булата, Демире – Халзана за руку, Форельке – Демиру, а Далеру – Форельку, и белые пальцы старухиной внучки охватили горячую ладонь Булата, замкнув кольцо.

Кабарга скинула плат, размотала узел волос, разбросала по плечам седые пряди, разнагишалась до застираной, обрёмканой по подолу нижней рубашки. Зажгла травы пук, задымила густой горечью и завыла-затянула слова непонятные, запела козодоем, заухала филином.

Хлопнул оконный ставень, мозглый ветер прошёл по комнате, взметнул старухины космы, мазнул влажным туманом по стенам, отпрянул, зазмеился по полу, вихрясь коленцами. Дрогнули и погасли огоньки лампад, не защитили их жестяные колпаки, не спрятали от касаний сырых призрачных дланей.

Крепче стиснули прохладные пальцы альбуски ладонь Демиры. Воительница взглянула на неё, отшатнулась, едва не разорвав кольцо, чудом удержалась, упав спиной на плечо Халзана. Он другую её руку держал, тёплым, родным объятием, и выстоять помог.

– Демира-а-а, – сухим пергаментом зашелестели белые губы Форельки.

Рубины глаз впились в лицо атаманши разбойников и налились темнотой, стали из красных чёрными и стрелами чёрных ресниц опушились. – Демира-а-а-а, ты жа-а-адная...

– Зофья, – беззвучно прошептала Демира, признав в лице Кабаргиной внучки тень образа младшей сестры.

– Жа-а-а-адная... Жа-а-адная!

– Чего ты хочешь, Зофья? – едва смогла вымолвить Демира, всматриваясь в незабвенные черты своей ближницы на чужом лице и цепенея от звучанья знакомого голоса. – Зачем пришла ты? Зачем говоришь со мной?

Тепло от руки Халзана поднялось от запястья к локтю, выше к плечу, по груди разлилось, возвращая прежнюю решимость и полноту голоса.

– Отдай мне его, отдай! – насмешливая улыбка сестры скользнула по бледным губам Форельки. – Замерзаю! Он согреет!

– Он меня греет! – отрезала старшая. – Мой он! Не отдам!

– Жа-а-адная! – Смертным холодом потянуло из пустых провалов чёрных глаз. – Двух мужей имеешь! Куда тебе столько? Отдай одного! Отдай!

Голова закружилась, слабость вступила в ноги, и опять тепло от руки Халзана потекло от пальцев к сердцу, снова удержало и прибавило сил.

– Не отдам! – повторила Демира. – Уходи, Зофья! Ступай к престолу Кроноса, обрети покой! Разыщи сестёр своих!

– Они при мужьях, – тихим грустным колокольчиком прозвучал родной голос, – и ты при мужьях. Все любовь обрели... Я тоже хочу любви! Отдай его! – хрипло прокричал призрак, сверкнув треугольем клыков в налившихся кровью устах.

– Не отдам! – не устрашилась Демира. – Уходи!

– Жа-а-адная! – Удлинились клыки, потянулись вперёд, царапнув, надорвав уголки губ, и струйки крови потекли по белому подбородку. – Бросила нас, всех бросила, Демира! Отдай мне мужа! – пронзительно завопило видение. – Отдай! Отдай! – Ледяной обруч стиснул голову воительнице, тонкие осколки впились в уши, оглушая нестерпимым звоном.

И не грела больше ладонь Халзана, не давала огня, остывала, деревянными становились пальцы.

Но чистый свет вдруг плеснул слева, и затряслась, изогнулась в корчах мечущегося в ней фантома Форелька, пала на колени. Голова её запрокинулась назад, чернота хлынула из глаз, из ушей, изо рта, полилась по рубахе на пол, собираясь густыми каплями, потекла к кровати, обретая форму руки с длинными пальцами, полезла на постель, к недвижимо лежащему, снедаемому горячкой Булату.

– Не трогай его! – прокричал Далер, и Демира увидела, что свет идёт от него, из груди бьёт широким потоком, жёлто-розовой прозрачью налив тело, серебряной плавью горя во взоре, ковылем лунным блестя в волосах.

Она длинно вдохнула, ощутив позабытый жар внутри, заполняющий сознание, раскрывающийся в груди столепестковым цветком, и выдохнула резко, выбрасывая из себя ослепительный луч, перекрещивая его с лучом Далера и обрубая чёрную нежитную руку, почти сомкнувшую пальцы на горле Булата.

– Я тебя не бросала! И сестёр не бросала, и сродников! – отчаянно прорыдала Демира. – Я смерти у богов просила! Но не вняли мне боги, жизнь оставили! Разве повинна я в этом, Зофья?

– А-а-а-а, – застонал истерзанно призрак. Стаяла чернота с глаз Форельки, озарил свет белое лицо её, возвращая рубиновую краску взгляду и прежние черты. – Больно как! Отомсти, Демира, отомсти! – захлебнулся мукой Зофьин голос. – Когда сквитаешься, обрету покой! – прошептал, угасая.

– Я исполню! – крикнула Демира.

И отхлынул морок, разжала пальцы Форелька, разрывая кольцо, обессиленно опустилась на пол, приникла лбом к засыпанным сухими пряными травами доскам пола.

– Она светом с тобой поделилась, – прошептал изумлённый Халзан, – чтобы ты в нужный час на помощь пришёл...

Далер поднял руки, сомкнул ладони в кулаки, оглядел себя, осознавая случившееся.

– Наваждение! – проговорил, глазам своим не веря, качнулся, ощутив слабину в ногах, сел на сундук.

– Испей, на вот! – Кабарга метнулась к нему, подала чашу с отваром. Далер принял зелье из её дрожащих рук, глотнул, передал Демире. Она попила, протянула Халзану.

– О-ох, – простонал Булат, открывая глаза, – холодно-о-о...

– Булат! Соколик! – Бросилась к нему Демира.

– Братка! – рванулся и Халзан.

– А-а-а, башка трещит! – Булат сморщил нос, провёл по лбу рукой. – Что воняет-то так? – пробормотал. – Демира, – заныл привычно, – Демира!

– Что, мой светик, что? – Засуетилась она, забираясь на кровать, оглаживая его, накрывая одеялом. – Лежи, ты захворал, ты поправишься!

– Пить дай! – потребовал он. – Да не воды! Вина! – закапризничал, хлебнув и отталкивая посудину.

– Плесни, можно, – разрешила Халзану знахарка. Он налил в ендову, поднёс болезному.

Булат глотнул жадно, утёрся, огляделся. Глаза его ещё полнила болезная влажность, но горячечное безумие уже не мутило взгляд.

– Проваливай, ведьма старая! – заявил он, ткнув пальцем в Кабаргу. – Ты её сюда привёл, братец? – нахмурил брови. – А девка откель взялась? А ты чего тут трёшься? – досталось и Далеру. – Хоронить меня сволоклись? Не дождётеся!

– Верно говорят, – облегчённо рассмеялся Далер, – горбатого могила исправит!

– Ты иди, светлый дух, – велела Кабарга и легонько подтолкнула его в спину, – в баню ступай, топлена. Омойся, остынь, гарью несёт от тебя.

Форелька подошла к нему, улыбаясь отрешённо, сомкнула на запястье гибкие ласковые пальцы, полные живого нежного тепла, потянула к двери.

– Куда тащишь меня? – растерялся Далер. – Э, девка, пусти! Бабка! Мне с ней, что ли, в баню?

Форелька подняла руку, погладила его по щеке, по обнажённому плечу, с медлительностью затаённой чувственности, ожидая мига, когда дозволено будет выхлестнуться наружу, затопить сладкой жаркой волной.

– Девка! Чего ты привязалась? – Он хотел оттолкнуть её, а она уже вела рукою по груди его, по светлой дорожке волос, рисовала невидимую линию. – Бабка! – взмолился огорошенный таким счастьем Далер. – Да забери ж ты её! – Он перехватил Форелькину ладонь, взглянул в безмятежно сияющие теперь не рубинами, а тёмной вишнею глаза.

– Чего заполошился? – пробурчала Кабарга, надевая и запоясывая юбку. – Ступай омойся, Форелька с тобой, через тебя и очистится. Не то захворает, дух мёртвой в своё тело впустив!

– Так что ж она не говорит ничего! Будто немая! – совсем оторопел Далер. – Ведь не лишена дара речи! Все слышали! Боюсь я её! – ухватился он за последнюю соломинку.

– Она только за приходцев с иных миров речёт! – пояснила Кабарга. – А за себя не может! Иди, не бойся! Она ласковая!

– Вот лопух! Малахольный! – не выдержала душенька Булата. – Такая кобылка перед ним копытцем бьёт, а он харю воротит! Белёшенька, что снежок! Эх, да я бы! – И откинулся на подушки, силёнок едва на бахвальство и хватило.

– Ох, бабка! – Демира спрыгнула с постели, схватила Кабаргу, затормошила в объятиях. – Живи три сотни лет! Что хочешь проси, ничего не жалко! К жизни баловня возвернула! Иди с Форелькой, иди уже, Далер! – махнула досадливо рукой. – Что мнёшься, как непорочная дева, смех один с тебя!

– А и пойду! – вдруг вспыхнул он, схватил девушку на руки, толкнул дверь и вышел.

– Вертишь им, как хочешь! – завёлся и Халзан. – Он с ней пошёл тебе назло!

– Чего-о? – протянул Булат. – Вот бесит он меня, писарь твой, Демира! – окрысился на подругу. – Куда ты с ним ездила, чего делала? Дознаюсь же! А тебе я говорил! – потряс пальцем Халзану. – Не брать его в отряд! Наша Демира, наша!

– Ваша-ваша, – устало согласилась атаманша, – запетушился! Халзан, полей мне, умоюсь, – попросила, – и ляжем. Завтра всё расскажу, яхонтовые мои, и про путь, и как дальше жить будем, как месть вершить. Никуда я от вас, не тревожьтесь. Далер – прошлое моё, я с ним свет делила! А вам подруга я, и сестра, и супружница, – говорила она через плеск воды, не видя, как переглядываются Халзан с Булатом и перемигиваются довольно.

Легли, как всегда ложились; она посерёдке, братья по краям.

– Демира, – привычно-капризно затянул Булат, – обними-и-и.

Она придвинулась послушно, прижалась к нему, спиной тепло Халзана ощущая, затылком его дыхание, шеей – касание губ.

– Демира, а ты меня любишь? – канючил балованный.

– Люблю, – тихо засмеялась Демира.

– А коня мне купишь?

– Куплю! – обещала она.

– Коней теперь много понадобится, – согласился Халзан, – поморилось вон сколько.

Через открытое окно слышались голоса, возвращались в дом разбойники, кончившие зарывать падаль. Поедят, в баню сходят, завершат день, а завтра новый будет. Нынешний без потерь прожили, хвала богам. А с остальным справятся.

Глава 30

Бунт

Слабый жар ещё возвращался к Булату. Демира ночью поднималась, поила его бабкиным отваром, но не тревожилась, знала, отступила хворь, не посмеет вернуться.

Тусклое осеннее солнце пролило слабый свет в горенку, прогнало из тёмных углов тени кошмарных сновидений и разбудило Демиру. Она тихонько выбралась из-под руки Халзана, осторожно сняла с себя растопыренную сонной ромашкой Булаткину пятерню, села на постели, посмотрела на спящих, безмятежных братьев. Такие меж собою схожие: смуглая кожа, резкие скулы, носы с лёгкой горбинкой, густые брови и ресницы – длинные, пушистые, загнутые. Чуть касаясь, Демира провела пальцем по щеке Булата – мягкой, нежной, как у девушки. Демира ровесницей ему приходилась, в один год с ним родилась – в год Быка. Халзан был старше брата на три года, а Хрюша почти на шесть.

Хрюша. Демира подавила невольных вздох. Никогда не отболит. Невосполнимая потеря, ничем её не перекрыть. И вот Булатка, раздолбай и весельчак, в полушаге от смерти оказался, уже дохнула в лицо костлявая, поцеловала ледяными губами в стрелы ресниц, опушила инеем. Чудом вырвали из морозных объятий баловня черноглазого, бабкиными заговорами да отварами и Светом, который не иссяк в последней храмовнице, теплился в сумраке колодца истерзанной души и воскрес в нужный час, хлынул, отнимая от небытия, возвращая к любимым.

Демира наклонилась и накрыла губами уста Булата, ощущая их мягкость, тепло и лёгкое дыхание дремлющих жизненных сил. Он, точно непогасший уголёк, спасённый от проливного дождя и стылого ветра, унесённый под крышу и прикрытый золою, дожидался мига, когда вспыхнет ярким пламенем.

Она перевела взгляд на спокойное лицо Халзана, отвела с его лба волнистую прядь волос, огладила тёмную жёсткую бороду, потянулась, желая поцеловать, но сильные руки опередили, сомкнулись на её талии, и смеющиеся глаза распахнулись ей навстречу.

– Халзанка! – выдохнула Демира, падая в его полный жизни и любви поцелуй.

Живы, живы, несмотря ни на что! Новый день дарован им – бесценный дар, – и спешить нужно, брать полными пригоршнями драгоценные мгновения, до дна из чаши жизни пить!

Халзан подвинул Демиру к краю кровати, чтобы не задеть спящего брата, скользнул ладонью под подол её рубахи, она рванула нетерпеливо завязки ворота, потащила с плеч рукава, освобождаясь от лёгкого покрова, прильнула к нему обнажённым телом, забираясь на него, забирая его силу и отдавая свою нежность легко и радостно.

Они помнили про Булата, боялись потревожить и стон блаженства гасили в устах друг друга. Потом Демира, рассыпанная звонкими, сверкающими осколками, обессиленно лежала на груди Халзана, унимала сорванное дыхание и возрождалась вновь в цельный, мерцающий тяжёлым блеском слиток металла.

Пальцы Халзана скользнули в её волосы, перебирая спутанные влажные пряди, и Демира вздохнула:

– В баньку бы. Не мылась же с дороги.

– К вечеру натопим, – обещал средний брат, – как дела справим. А тебе правда всё равно? – Отстранил её, приподнял над собою, требовательно вглядываясь в глаза.

– Что – всё равно? – не поняла Демира.

– Что Далер с этой умалишённой! – пояснил Халзан. Хотел сказать с лёгкой издёвкой, а не получилось, выдал свой страх, что уйдёт она к тому, с кем свет делила.

Но её ответ прозвучал спокойно, утешительно, прогнал сомнения.

– Правда всё равно. Даже хорошо, что Далер с Форелькой. Обо мне меньше думать будет, отеплится в её объятиях.

– Да что вы, черти окаянные, спать мешаете! – заныл, просыпаясь Булат. – Пить дайте! Да встать помочьте, на двор мне надобно! Помираю, а они блуд чинят, подлые!

– Ах, ты ж мой привереда, вредник балованный! – Демира затормошила его, зацеловала. – Вставай, помогу!

Сошли вниз. Булата покачивало, одной рукой за перила цеплялся, другой за братово плечо удерживался, но на входе в трапезную отстранил Халзана, буркнул:

– Сам дотопаю, позорно на людях под ручки!

Демира лишь головой покачала:

– Иди, упрямец, не рухни только, до лавки дотелепай!

До лавки Булат доплёлся бледным бледнёшенек, тяжко дыша, в разом взмокревшей рубахе. Сел, отёр пот с лица, оглядел застывших в изумлении товарищей:

– Чё бельма повылупили? Думали, подохну? Обрыбитесь! – и показал увесистый кукиш.

– Чудо, и только! – молвил Мирон. – Ярёмка тож глазюку свою единственную открыл, и в полном разуме, всё соображает! Бабка-то – ведьма знатная! И внуча ейная! Небось, и мёртвых воскрешают!

Кабарга с Форелькой трапезничали у окна, Далер с ними сидел, а дальше место пусто было, разбойники стеснились, на полужопице угнездившись, локтями толкаясь. Освободили лекаркам полстола.

– Боятся рядом присесть, – пояснил Мирон, – ведьминой силы боятся. И Далерку теперь боятся, бают, что ведьмаком тоже стал, с этой белобрыской связамшись.

Далер спокойно хлебал мучную затируху, с улыбкой поглядывал на сидевшую напротив Форельку. А она на него не смотрела, ела, двигая ложкой, как во сне, медленно, размеренно. Лицо её ничего не выражало, розовые в утреннем свете кристаллики глаз ни на ком не останавливались, никого не видели, вглубь себя смотрели. Она не моргала даже, не вздрагивали пушинки белых ресниц. Точно статуя хладная сидела среди живых, пришелица с того света. Демире не по себе сделалось.

– Доброй раницы! – поздоровалась она с соратниками.

Те вразнобой ответствовали, желая атаманше светлого дня и долгого здравия. Далер повернулся тоже, сверкнул серебром взгляда, в котором тепло сейчас таяло, умиротворение.

– Здравствуй, Демира! С возвращением, Булат! И тебе не хворать, Халзан!

Средний брат кивнул, благодаря. А меньшой, приняв от Мирона ковш с водой и выпив половину, утёрся и спросил бесстыдно:

– И как оно с ведьмою, а, Далер?

Бывший оброчник поперхнулся кашей, закашлялся. Кабарга потянулась через стол, похлопала его по спине.

– Ишь, скабрёзник, язык, что помело! – Погрозила кулаком задире. – Ступай, куда шагал, и обратно возвертайсь, возляжь! Отвара принесу тебе, а после уж и поешь!

– А что с ведьмой ему? – засмеялась Демира. – Он же сам ведьмак и всегда им был!

– Да ладно? – не поверил Булат. – Энтот-то малахольный?

– Точно так тебе говорю, – подтвердила она. – Вон и Халзан подтвердит, потом расскажет, как тебя врачевали вчера. Так что помягче слова-то выбирай, а то как бы пожалеть не пришлось!

Булат оглядел притихших, настороженных разбойников, пожал плечами, веря и не веря.

– Да ну вас! – сказал, поднялся с лавки и потопал в нужник.

Демира сделала знак Халзану, он чуть заметно кивнул, встал и пошёл за братом.

– Добро, – согласилась Кабарга, проследив за ними взглядом, – а то брякнется где-нито. Слаб ишшо. Дни три тут побудем, – решила, обращаясь к атаманше, – пока оклемаются ладом твои болезные.

– Как скажешь, – не возражала Демира. – Всё, что хочешь, проси, ничего не жалко. Спалось-то как вам, удобно? Может, надо чего?

– Чего мне, старой, надо? – свела лохматые брови знахарка. – Сыта, одета, чего мне ещё? Холстин бы на новую рубаху, юбку пошить тож, вона, исшеркалась вся, скоро станет, что твоё сито. Шерсти, безрукавку связать, платок.

– Всё получишь, – обещала Демира. – А внучке твоей?

– А ей он, – Кабарга уставила в Далера узловатый палец, – всё, что потребно, даст. Вон, глянь на рожу евонную, сам не в обиде!

– Тебе ли, бабка, Булата за язык попрекать?! – рассмеялся Далер, поднялся с лавки, потянул за руку Форельку. – Сама метёшь, не спотыкаешься! Мы за грибами, Демира, – доложился командующей. – Последние грузди идут, соберём, зима со дня на день ударит. Бабка, ты без внучки управишься?

– Управлюсь, ступайте! – отмахнулась Кабарга. – Форелька, осинных веточек наломай мне.

Блаженная не изменилась в лице, услышала ли, поняла, не разобрать по ней было, встала и пошла за Далером.

– Аж дрожь по хребту! – шепнул Буслай Корнилу. – Ни в жись не залез бы на такую!

– Дак сказала ж начальница тебе! – Корнил повернулся, постучал ему пальцем по лбу. – Ведьмак он! Она ведьма, и он ведьмак, вот и ладно им! Допёр?

Булат и одноглазый Ярём выздоравливали медленно. К ночи обоих лихорадило, к утру отпускало, полдня спали, маялись животом, долго донимала слабость, и дрожь из рук не уходила.

Булат ныл, бранился, просил то медовых пышек, то пирогов с грибами, то спинку ему погладь, то сказку расскажи. Всегда полный бьющей через край жизнью, он с трудом переносил вызванную хворью немощь, изводил домашних, выплёскивая на них обиду за вынужденное бездействие. Демира его придирки сносила безропотно, жалела от всего сердца, баловала точно дитя. Знала: поправится, прежним станет. Живой, главное, живой, ушёл от смерти! А Халзан не сдержался однажды, допёк его меньшой братец, то жарко ему, то холодно, то открой окно, то закрой окно, подушка жёсткая, одеяло кусачее.

– Вставай и стели сам, поросёнок! – рявкнул в сердцах. – Ступай в сенник, набивай себе новую подушку! Надоел хуже комара пискучего, пуще коросты липучей!

Булат открыл рот, хотел отлаяться по привычке, да не посмел, буркнул что-то про себя, к стенке отвернулся и с головой накрылся. А утром поднялся молча, пока спали Халзан и Демира, и, когда проснулись они и сошли в трапезную, уж вытягивал ухватом из печи горшок с кашей, которую сам и сварил.

Кабарга с Форелькой у внезаконных больше недели прожили. На второй день, как болезные в себя пришли, выпал снег, и возвращаться в деревню нельзя было, след хорошо виден, выдаст ставку, дорогу укажет.

Знахарка за эти дни подлечила старые раны разбойникам. Беглые каторжане все скрипотой в суставах маялись, болями в хребтах, прострелами в поясницах, сказались годы тяжкого труда. И прочие отрядники тоже: кого чирьи мучали, кто по нужде ходил со слезами, кто застарелой простудой терзался, харкатину извести не мог. Одним позвонки на место поставила толковая лекарка, другим больные зубы вытащила.

Далер, как и прочие, выполнял привычную работу, а Форелька всюду за ним хвостом ходила, понимала, что нужно сделать, где подсуетиться помочь, но ни словечка за всё время не обронила и смотрела сквозь всех в никуда, будто никого не видела. Ночевала с ним только, бабка одна спала. К Форельке пообвыклись все, а всё же сторонились, побаивались и на Далера поглядывали с уважительной опаской.

– Дурни дикошарые! – бухтел Булат, поплёвывая сквозь зубы. – Я бы, не будь тебя, Демира, давно бы беляночку эту у твово писаря отбил! Тихонькая, послушная, мечта, а не баба!

– Иди, кто ж тебя держит! – беззлобно смеялась командующая. – Сначала тебе Далерка шею намылит, а потом Форелька хозяйство узлом завяжет! А потом уж я тебе отвешу и в постель к себе не пущу более!

– Я ж это! – пугался Булат. – Прикидываю тока! Чё сразу начинаешь?! Куда я от тебя, лучше тебя не сыскать! Демира! Ну, ты чё?! – И лез обниматься.

Халзан вздыхал, бормотал ругательство и возвращался к работе.

Спустя седмицу и пару дён, когда запорошил под вечер снег, засобиралась в обратный путь Кабарга. Ведьмак новооглашенный в провожатые подрядился, к нему Демира ещё двоих мужиков приписала. Путь до деревни не близок, в дороге всякое случиться может, одному небезопасно. А в последний момент и сама решилась сопроводить.

Все вышли во двор проститься со знахаркой. Благодарили, хорошей дороги желали.

– Бабка, ты не обижайся, если что не так. – Булат подошёл к старой лекарке, поклонился. – Век тебя не забуду!

– Ей обязан будь! – изрекла Кабарга, указуя кривым пальцем на Демиру. – Она тебе дорогу жизни освещает! И он, – вскинула острый подбородок, кивнула на Далера, – отражение света её!

– Ступайте с миром! – пожелал и Халзан доброго пути.

– Сами с миром оставайтесь! – от сердца взмолилась начальница. – Чтоб вернулись мы, и ладно всё было! Чтобы этот свербигузок ничего не вытворил, смотри за ним! – наказала среднему брату.

– Сама ты ветрогонка! – показушно обиделся Булат.

– Всё, стронулись, отворяйте калитку! – велела атаманша.

Булат метнулся к ней и сунул в руку горстку сушёной вишни. Демира молча приняла подношение, но он успел ухватить наполненный теплотой её взгляд и улыбнулся, как всегда ей улыбался, так же тепло, от всего сердца.

– Веди себя хорошо! – напомнила напоследок командующая.

Булат сдвинул брови, оттопырил нижнюю губу, поднял два пальца, коснулся лба, отвёл в сторону, салютуя, и закрыл за Демирой тяжёлый железный засов.

Происшествий в пути не случилось. На полдороге до деревни попрощались со знахаркой и её внучкой. Форелька и при расставании смотрела на Далера так, будто не видела. Иней намёрз на её белых ресницах, крупные снежинки таяли, растворяясь в молочной кипени волос, платок сполз на затылок. Далер подтянул край, закрыл ей голову и лоб, увязал под подбородком концы и упрятал под доху. Форелькин далёкий взгляд не коснулся его, в свете луны глаза её сияли чёрными алмазами, оправленными в серебро ресниц и ничего в тёмной глубине не отражали.

Отчаявшись увидеть в них хотя бы проблеск живого, человеческого, Далер наклонился и коснулся губами её век. Не дрогнули снежные стрелки, не изменился отрешённый, в бездну иных миров погружённый взгляд. Она моргнула, повернулась и зашагала за бабкой своей, и свежий снег крепко и хрустко заскрипел под подошвами её башмаков.

Назад возвращались, стараясь ступать в старые следы. Снег падал крупно, ровно, мерно, скрывал от приметчивого глаза тропу. Ночь выдалась тихая, тёплая, и луна светила с материнской заботой, мягко, ласково, указывая дорогу, но не выдавая путников.

– Демира! – Далер не выдержал, окликнул идущую впереди командующую.

– Чего тебе? – отозвалась она, не оборачиваясь.

– Ты ни словом со мной не перемолвилась за эти дни, – упрекнул он.

– Ты ж видел! – с досадой напомнила она. – Что делалось! До разговоров ли?!

– Тебе правда всё равно? – Далер хотел спросить спокойно, а не получилось, дрогнул голос, выдал.

– Всё равно – что? – с усталым равнодушием уточнила Демира.

– Да что с Форелькой я! – Он ускорил шаг, поравнялся с ней, заглядывая в лицо.

Она остановилась, отряхнула рукой морозь с капюшона плаща.

– Правда всё равно, – ответила, – твоя жизнь, твои правила. Или что, Далер? – усмехнулась безжалостно. – Я её под тебя подложила, чтобы ревновать? У меня полно дел, чтобы не беситься со скуки!

– Правда всё равно, – тоскливо повторил он. – А ушёл бы я с ними сейчас? Остался бы жить в избушке знахарки, и боги в помощь нам!

– Так я рада была бы, Далер! – Она даже руку к сердцу прижала, подтверждая горячую искренность слов. – И что с того, что скорбная Форелька? Молчаливая жена – сокровище! А бабка научила бы тебя ремеслу лекарскому! Жизни спасал бы, доброму делу служил! Только не уйти, – покачала головой с сожалением. – Выдашь себя с головой, и их под костёр подставишь!

– Всё равно тебе, – с тихой яростью проговорил он, – плевать! Форелька, да хоть кикимора болотная! А тогда светом целовала меня! А теперь всё равно тебе!

– Уймись! – Демира посмотрела на идущих впереди Йохима и Жменю и, убедившись, что далеко отошли, не оглядываются, не увидят, не услышат, шагнула к Далеру, схватила за ворот дохи, тряхнула. – Мне нет дела, кто с тобой! Живи свою жизнь!

– Как? – Он вцепился ей в плечи, развернул навстречу лунному свету. – Как жить, как быть с другой женщиной, когда тебя люблю?

– Да как хочешь! – отрезала она и отбросила его руки. – Справишься, если достоинство имеешь! Не справишься, туда и дорога тебе! К слабым нет во мне жалости! Идём! Отстали от своих!

– Ведьма ты светопожарная! – Далер плюнул в снег. – Всё сердце мне выжгла! Смотри, ведьма, как бы на тебя твой огнь не оборотился! Как бы тебе не гореть так, как я сейчас!

– Кляни-кляни, – отмахнулась она. – Говорить – это бесплатно!

– Попомни мои слова! – Мёрзлая сталь застыла в его серых глазах.

– Ещё луну призови в свидетели! – присоветовала Демира и поспешила за ушедшими далеко товарищами.

В ставку воротились до полуночи. Разбойники не спали, сидели в трапезной. Поприветствовали пришедших. Мирон щедро разложил ещё тёплый кулеш по мискам, пригласил к столу, медовухи ендову поставил.

Демира сбросила доспехи, первая приложилась к чаше, передала Далеру. Зачерпнула сытно сдобренное салом варево из проса с репой, оглядела молча смотревших на неё товарищей, принялась есть.

Ендова обошла запоздавших трапезников, опустела, и Мирон опять наполнил, протянул атаманше. Демира, поймав уже первый хмель на пустое брюхо, чашу не отринула, ещё припила, закусила хлебом, дохлебала кулеш.

– Говорите, – потребовала, – что сволоклись, спать не ложитесь? Что сидите, будто языка лишившись? Что гнетёт? Не томите, выкладывайте.

– Когда квитаться пойдём, командующая? – отважился спросить, что на умах у всех было, Буслай. – За Михана, Подара и Кляпа, за Булата и Ярёма, что к богам едва не отправились, за коней потравленных?

– Весной, – ответила Демира, обтёрла ложку последним кусочком хлеба и кусочек тот съела.

И без того за столом тихо было, а теперь, когда она крошки в ладонь сметала, так не слышно стало и вздоха. На миг лишь. А потом загудела трапезная разноголосым ропотом.

– Как – весной?

– Зима ж только зачалась, весна не близко!

– А зимой-то что, руки сложа сидеть будем?!

– Нечто не поквитаемся?!

– До весны что же, попустим им?!

Демира оглядела растерянных, раздосадованных её решением товарищей и хладнокровно обронила:

– До весны попустим!

– Да ты что, командующая! – Вскочил из-за стола Буслай, рванул ворот рубахи, будто воздуха ему не хватало.

– Да за зиму их перещёлкать сколько можно! – вскипел и Корнил.

– Ты сейчас шутить изволишь, атаманша? – Нехорошо прищурился Силан, коренастый, всегда сердитый мужик со шрамом на лбу. – Скажи, что пошутила, что зиму сиднем просидим?

– Не до шуток мне, – устало отозвалась Демира, снова прикладываясь к ендове с медовухой. Отпила, утёрлась рукавом, оглядела вразнолад гомонящих разбойников. – Расходитесь! – велела. – Спать всем!

– Что удумала, обскажи! – потребовал Силан.

– Завтра! – отрубила она и обратилась к Далеру: – Карту нарисуешь?

Он кивнул.

– Сейчас! – рявкнул Силан. – Сейчас скажи!

Его поддержали, ропот усилился. Многие с мест сорвались, стояли напряжённые, измученные бездействием и неизвестностью, жадно требовали ответа.

Мирон растерянно оглядывался. Раскол хлопал короткими редкими ресницами, тупой, исполнительный, не понимал, почему дружки разгалделись, чего хотят. Никлас, недавно из опалы начальственной вышедший, сидел тише воды, в плечи голову утянув.

– Вы чё, мужики, вы чё?! – бормотал услужливый Йохим.

Каторжане беглые, последними к отряду примкнувшие, волю голосу не давали, ума хватало на рожон не лезть, не разобравшись. Оглядеться стоило.

Впервые слову командующей восперечили, не подчинились беспрекословно. Один смутьян посмел против молвить, а за ним другие подтянулись. Не хотели её дальше слушать, не верили ей. Имя Хрюши больше не охраняло её, не давало весомости. И грозный облик братьев прежнего атамана, что стояли побледневшие, слова не произнося, за спиной Демиры, не сдерживал протестующих.

Жажда мести иссушила их, нетерпение лишило трезвой расчётливости, толкало на безумные поступки. Неумолимо приближался, сгущался, готовый разразиться народным гневом, мятеж.