Текст книги ""Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)"

Автор книги: Алекс Каменев

Соавторы: Андрей Стоев,Михаил Шерр,Елена Тимофеева,Максим Шторм
сообщить о нарушении

Текущая страница: 319 (всего у книги 352 страниц)

Глава 4

Свет

Гир Сен крепко спал и даже не храпел. Далер не стал его будить, тихо поднялся, оделся, взял сапоги, вышел из дома, вдохнул прохладный воздух, постоял, глядя на гаснущие в синем небе звёзды. Обулся, сошёл с крыльца, прошагал огородной тропинкой к колодцу.

Демира вытягивала журавелем ведро с водой. Далер хотел помочь да не решился. Подойдёт ведро перехватить, испугает её, она в сторону метнётся, коснётся его ненароком… Ну её, блаженную! Худого ей он не желает.

Демира перелила воду в другое ведро, отпустила журавель. Туго плеснуло в глуби колодца.

– Утра доброго, – негромко поздоровался Далер. – Дай, подсоблю.

Она посторонилась, протянула ему порожнее ведро.

– Сюда лей.

Скрипнула дверь. Заспанная Зофья с подойником пошла к корове. Далер достал ведро, перелил, взглянул на Демиру.

– Умывайся, – велела она, – после снесу корове да телятам пить.

Сама над другим ведром наклонилась, отбросила на спину волосы, зачерпнула воды, умыла лицо. Обернулась, спиной его взгляд почувствовав.

– Чего ты? – Лёгкая досада сквознула в её голосе. – Точно опойный!

– Точно! – рассмеялся он. – Что ты со мной сделала, девка? Какой наговор на сон начитала?

– Дурень, – ответила Демира, – умывайся! – Сдёрнула с края сруба утирку, бросила ему на плечо. – Пойдёшь со мной восход встречать, – не спросила, потребовала. – Помолимся вместе.

– Пойдём, помолимся, – не стал возражать Далер.

Не смущало его вознести молитву старому богу по прихоти блаженной жрицы. Хотелось прикоснуться к тому потаённому, что ведала лишь она, а он только краем сознания догадывался, что это есть настоящее и ценное.

Они вышли через заднюю калитку, миновали сжатое поле, спустились к реке. Демира шла молча и так быстро, что Далер едва поспевал за ней. Точно не по земле ступала девушка, а летела, спешила вперёд, навстречу рассвету.

Берег круто убегал вниз. Демира остановилась.

– Спускаться не будем, – сказала. – Отсюда смотри. Тут хорошо видно.

– Что мне делать? – спросил он.

– Ты сам поймёшь, как почувствуешь свет, – ответила она. – Далер! – окликнула сердито.

– Что? – отозвался оброчник.

– Не на меня смотри! На тот берег! Светает уже!

Он нехотя оторвал взгляд от её разрумянившегося в быстрой ходьбе лица, взглянул на реку.

Над пустошью другого берега изогнулся алый серп, окрасил розовым серую рябь воды. Не послушался слуга государев, не рождение нового дня встречал, а смотрел на жрицу, молитву творившую. Как, золотя небосклон, осветили солнечные лучи её стан, заиграли блеском спелых каштанов в волосах, как полился свет в её раскрытые ладони.

И вдруг сильные руки схватили его за плечи, развернули к восходящему солнцу. Он не поверил тому, что почувствовал; преодолевая сопротивление, взглянул назад. И обомлел от увиденного. Демира стояла в двух шагах, и руки её оставались поднятыми, ловящими лучи Светила.

– Не туда смотришь! – рассмеялась она, и снова ощутил Далер прикосновение её пальцев, и повернулся к восходу, как она повелела.

– Как ты это делаешь? – прошептал он сорванным от волнения голосом.

– Светом! – отозвалась она, и жаркий ветер дохнул ему в лицо, заставив зажмуриться, горячая волна поднялась в груди, наполняя душу неистовой радостью.

Огненный шар коснулся плывущих над водой облаков, и Далер неотрывно смотрел на него, чувствуя, как закипают на глазах слёзы. Не от ослепительного света, а от того, что происходило в сердце, меняя сознание.

А потом что-то коснулось его волос, он ощутил затылком тёплое дыхание, стремительно обернулся… Но она стояла там же, где прежде, не двигаясь, подняв руки. Он охнул, и оборвалось дыхание от прильнувших к его губам нежных девичьих губ.

Он целовался с солнечным светом, упиваясь теплом, наполняясь жизнью, и вдруг ушла из-под ног земля, и два белых крыла легко подняли его ввысь, понесли к золотому потоку, льющемуся с небес.

Миг забвения казался вечным. Но солнце взошло, возгорелось животворным огнём, воцарилось в чертогах блистающих, и Демира опустила руки, окликнула Далера. Он шагнул к ней, встретился взглядом с её сияющими глазами. Да разве мог он ошибиться, перепутать это чувство с другим? Это её губы, чуть полноватые, алые, спело ягодные, сливались с его губами. Она целовала его, унося на жреческих крыльях в свой лучезарный, богосиянный мир.

Она тряхнула головой, засмеялась счастливо:

– Это Свет!

И он хотел броситься к ней, обнять, поцеловать по-настоящему, но не сдвинулся с места, вдруг осознав, что никогда не сделает этого. Не потому, что она могла удержать, не простирая рук. Потому, что понял: любовь есть свет. Тот свет, ею взятый от солнца и отданный ему, наполнивший благостью душу, а тело живой, бурлящей силой.

– Демира! – выдохнул Далер. – Я вернусь за солью! Ты скажешь мне «да»?

Она покачала головой.

– Когда вернёшься, ты будешь счастлив встретить ещё один рассвет со мной. Иного и не пожелаешь!

– Да что ты болтаешь, блаженная?! Я смертный! Грешник, как всякий путник земной! И не равен жрецам!

– Ты сравняешься! – уверила она.

– В твоём храме нет мужчин! – напомнил Далер.

– Воздвигнешь свой! – не смутилась Демира. – Идём! Тебе пора в путь!

– Вот, возьми! – Он снял с руки серебряный браслет с отполированной бирюзой, протянул ей. – Пусть будет память обо мне до новой встречи!

– Нельзя, Далер, – она вздохнула с сожалением. – Это очень красивая вещь, но я не могу брать дары от мужчин.

– Да что за вера у тебя такая? – воскликнул он в сердцах. – Что за бог?

– Теперь это и твой бог тоже, – сказала Демира. – Идём же! Уже проснулся твой начальник, и Вильма подняла солдат.

– Тогда ты мне дай какую-нибудь подарёнку, – попросил Далер.

– На колодезе утирка сохнет, забери, – разрешила она, – коль неугомонный такой. Холст добрый, сама расшивала, Рика только нити красила.

– Благодарю, – улыбнулся он. – К тебе нельзя прикоснуться, так хоть к холсту, что твои руки помнит.

– Иди давай, хворобый! – фыркнула Демира. – Принесло же тебя! Чем ты думаешь? Увидел девку и ума лишился!

– Да тебя чуть качни, сама сойдёшь с дороги! – поддел её в ответ Далер. – Пошто на Свет свои шалости валишь?

– Так ты же видел, я в стороне стояла! – ахнула она.

– Как возвернусь, сама рада будешь со мною поехать! – уверил он.

– Так и разбежалась, безумник! – отругнулась Демира. – К лекарю тебе надо, болезный! Да только от хвори разума нет лекарств!

– Сама ты юродивая!

– А ты дурак!

– Балда!

– Полено!

Так, беззлобно перебраниваясь, дошли они до калитки, прошагали к колодцу. Далер забрал утирку, а Демира подхватила вёдра и заспешила поить скотину.

Ей навстречу из коровника выскочил Гир Сен. С опухшей мордой, непроспавшийся, в одной исподней рубахе. Пошёл в нужник да перепутал, не ту дверь отворил. Не разглядев, башкой о балку треснулся, в навоз ступил, соскользнул ногою, пролетел вперёд и шмякнулся в корыто с помоями. Подниматься стал, зацепил рукою вилы, огрёб по хребту тяжёлым черенком. А выходя, на грабли встал и по лбу получил.

– Не сарай, а чертоги Аида, чтоб вас всех разорвало! – рявкнул, увидев Демиру.

– И ты не болей! – спокойно отозвалась она.

Ворча и сквернословя, Гир Сен потопал в нужник. Далер вернулся в дом, забрал свою суму с оброчной грамотой, печатью, пергаментами и чернильницей.

– Ты к государю близок, добрый человек? – спросила Зофья, нарезая хлеб к утрене.

– Нет, девочка, я лишь оброчный писарь, – отозвался он, садясь на лавку. – Вот, – с усмешкой кивнул в сторону двери, – начальник мой, что в помоях искупался, он Аль Магруфу о каждой собранной подати отчитывается.

– Упроси его, – взмолилась Зофья, – чтобы поклонился правителю, оброк нам хоть на треть уменьшил! Не вытянуть нам, Далер! На эту зиму зерна хватит, ещё с прошлой осталось, хвала богам! Но ежели кажный год вдвойне платить будем, голодовать станем! Ведь на посев оставлять надобно, скотину ещё кормить!

– Даже думать забудь! – Его глаза вмиг застыли серым свинцом. – Не станет Гир Сен просить о вас, а стал бы – не дал бы государь поблажки!

– Тебе сестра моя приглянулась… – Зофья голову опустила.

– Ты её за оброк, никак, торгуешь? – Усмешка презрения скривила его губы.

– Ты что? – Она отпрянула назад. – Как подумать мог? Как язык твой повернулся такое сказать? Ради неё, ведь храм Солнца с деревни кормится, сократи оброк!

– Да не могу я, девица! – Далер схватил её за плечи – этой-то касаться можно! Вгляделся в глаза, такие же ясные, полные живого огня, как у Демиры. – Мой глас – писк комариный! – вздохнул с сожалением. – Не по доброй воле я на этой поганой службе! В моих силах бы изменить всё, так не ездил бы по весям с печатью!

– Ну-у! – В дом ввалился Гир Сен, кое-как замывший с рубахи помои. – Корми нас, хозяйка, да в путь!

Зофья сноровисто налила молока, подала трапезникам по куску хлеба. Целый каравай с собой ещё завернула, творога, пива баклажку. Чтоб поперёк глотки встали поборникам эти харчи!

Рассиживаться некогда было. Быстро поели, вышли из дома. Рика рубила в корыте крапиву для кур и даже головы не подняла, не глянула в сторону сборщиков. Скорей бы со двора убрались, дармоеды бесстыжие.

Подошла Демира, отворила ворота на улицу. Гир Сен, почёсывая живот и сыто рыгая после молока, вышел первым, за ним Далер. Телеги с мешками и прочим добром уж на дороге стояли, и солдаты в сёдлах ожидали приказа трогаться в путь.

– Прощай до грядущей встречи, – тихо сказал Демире Далер. – Думать о тебе все дни буду.

– Поезжай с миром, – напутствовала она, и когда он садился на телегу, опять ощутил затылком прикосновение её губ.

Обернулся. Она стояла, смотрела на него, улыбалась… А во взгляде такое было… Так смотрят, когда на век прощаются, вбирая в память облик, зная, что не увидятся более. Дурное предчувствие сжало холодом сердце, но он отогнал прочь тревожные мысли. Улыбнулся ей, махнул рукою, хлестнул легонько коня. Заскрипели колёса по пыльной дороге, и опустела улица. Не стерпел Далер, оглянулся. Не ушла она, вслед смотрела, покуда не скрылась за лесом последняя телега обоза.

Глава 5

Кровавое золото

Мытари приехали через пять дён.

Путь в столицу верхом занимал два дня, а с обозом – так и все три. Выходило, что, приняв дань от солнцепоклонников, государь Аль Магруф тотчас же отправил в селение новых гонцов. Без обоза. Солдат. Хорошо вооружённых, на быстрых, выносливых конях.

И опять в деревне оставались лишь бабы и дети. Из мужчин – только дедушка. Он застудил на солончаке поясницу и вернулся домой с первой телегой. Полдесятка мужиков в копи трудились, просеивали соль, в мешки ссыпали, а прочие на золотом руднике работали, спеша закончить до прибытия сборщиков, да не успели.

– Что это, дедушка, почему солдаты с арбалетами скачут? – Демира поднесла ладонь ко лбу, закрываясь от слепящего закатного солнца. Яркий свет мешал разглядеть мчавший к деревне отряд, но, что не давешние это оброчники, другие, она поняла сразу.

– Как много их! Как спешат, коней не жалеют! – встревожилась Зофья.

– Нешто война? – прошептала, бледнея, Рика.

Они стояли у открытых ворот общинного амбара. Только что вымели пол да проветрили, внесли в чистое первые мешки с солью. Сами управились, без мужиков. Дедушка с завязанного конца брал, Демира с Зофьей – за углы, так и стаскали. Рика обтирала уставшего старого мерина, поила, оглаживала, жалеючи честного труженика: «Дотащил ведь телегу, довёз тихонечко, отдохни теперь, похрусти, вот морковочка».

Довершили работу дед с внучками и на дорогу вышли постоять, тут и встретили отряд.

Большой, душ под полсотни. Облако пыли поднялось от конских копыт, земля загудела от топота. Грозен был вид государевых солдат, и горестное предчувствие охватило Демиру: ужель и вправду война?

– Бог Солнце защитит нас, – тихо сказал дедушка.

Так и запомнила молодая жрица эти последние мирные мгновения: сухая ладонь старика на её плече, его холщовые, луком крашеные штаны в солёной пыли, светлые глаза в сеточке морщин, глядящие печально и ласково.

Рика с закатанными до локтя рукавами, с пустым ведром в руке. Не к добру примета. Замешкалась, нет бы в сарае оставить, а она с собой принесла. Воды хотела набрать, миски после простокваши перемыть. Холодную, кисленькую хлебали, хлебца прикусывали, легко полудновали, чтоб не надрывать брюхо, таская мешки.

Рика соль не носила. Демира отослала её мерина обиходить, прежде чем дедушка покликал подсобить. Он не знал покуда о внучкином грехе, и надеялась старшая сестра, до свадьбы всё останется в тайне.

Зофья, утирающая передником пот со лба. Упарилась, работая, хоть и не жарко было. Отступил летний зной, к осени срок подходил. Чёрные волосы девушки выгорели на солнце, каштановыми стали, с непокрытой головой ходила всё лето.

Почему-то красота сестёр показалась Демире особенно яркой, сильной, пронзительной. И все образы в этот вечерний час виделись остро, навсегда врезаясь в память.

Отряд подъехал к воротам. Предводитель – высокий, немолодой, с проседью в тёмных волосах и длинной бородой, заплетённой в косу, легко спрыгнул с коня, шагнул к Демире.

Лохматые чёрные брови сошлись на переносице, пустой, немигающий взгляд остановился на золотом обруче в волосах девушки, на сверкающем на груди амулете. А потом латник протянул руку, схватил Демиру за плечо, подтащил к себе, другой рукой сорвав обруч с её головы и цепь с образом Солнца.

Она не вскрикнула, вопль замер в горле. Точно пыльный мешок набросили на голову, она задохнулась, губы шевельнулись, силясь захватить воздух. Она вмиг поняла неотвратимость случившегося и что это не беда ещё, не конец света. От чего всю жизнь охранялась – то не самое страшное.

Плечо саднило, мужские пальцы, казалось, дотянулись до самого сердца, но эту боль скверны Демира ощущала будто в стороне от себя. Словно раздвоилось её сознание, поставив впереди растерянную, испуганную мирянку, отодвинув назад, заслонив опоганенную жрицу.

Самое ужасное свершилось, уже запущен молот судьбы, уже не остановить, не раскрутить в обратную сторону колесо времени. Они знают всё.

Дедушка вскрикнул высоким, птичьим голосом, метнулся к Демире, отстраняя, закрывая её хрупким своим телом.

– Не трожь её! Тебе не можно!

Удар кулака отбросил старика к телеге. Он упал затылком на перекладину, охнул, сполз вниз, протянул в пустоту слабые руки, не веря происходящему.

– Мне, – хищной улыбкой зазмеились тонкие губы главного, – можно!

– Дедушка! – страшно закричала Демира.

– Дедушка! – Рика и Зофья бросились к старику, подняли.

Струйка крови стекала из его разбитых губ, пачкая реденькие усы, бороду, капая на белую льняную рубаху.

– Назад, шлюхи! – взревел предводитель, и солдаты схватили рыдающих сестёр, оттащили в сторону. Крепко держали, руки выкрутив, глухие до мольб их и до проклятий.

Главный поднёс окровавленный кулак к лицу дедушки, сунул под нос жреческий амулет.

– Что это, старый мерзавец? Это золото? Откуда оно? Говори! – Железные пальцы сомкнулись на высохшей шее старика. Начальник отряда с томительной медлительностью поднял невесомое тело, оглядел, любуясь, упиваясь своей силой и властью, поборол искушение переломить тощие позвонки, как хрусткую ветку, и швырнул старика наземь.

– Дедушка! – захлебнулась воплем Демира, метнулась и ослабла в цепкой паутине солдатских дланей. – Пустите! Это моё золото! Оно из храма Солнца!

– Врёшь, шлюха! – Крепкая пощёчина оглушила, ослепила её.

Рот наполнился солёным, она сглотнула, не сразу поняв, что это её кровь.

– Не бейте её, – простонал дедушка, силясь встать.

Его штаны замарались в пыли, рубаха порвалась у ворота, красная струйка текла из разбитого рта, дрожали худые коричневые руки, хватались за землю, за свою, родную землю, чтоб опереться о неё, оттолкнуться, поднять немощное тело. А земля не давала подмоги, застыла в ужасе, не зная, как защитить, ведь в веках на себе зла не видела.

– Дедушка, дедушка! – Демира рванулась из паучьих клешней, кинулась к старику, но кулак догнал в спину, сбил её с ног.

Она упала, открывала рот, как выброшенная на берег немая рыба, не могла вдохнуть, боль раскалённой звездой раздирала грудь. И сёстры голосили, бились в железных сетях безжалостных рук.

– Оставьте их, – прошептал родоначальник. – Я покажу вам золотомойню!

– Так-то, трухлявый пень! – удовлетворённо хмыкнул предводитель, брезгливо вытер окровавленные пальцы о старикову рубаху, схватил деда за шиворот и потащил за собой.

– Обманешь, – пригрозил, – сучек твоих на куски разорвём конями! Заприте их! – приказал солдатам.

– Дедушка! – простонала Демира, поднялась, и опять длань карающая швырнула её о землю. Будто что-то оборвалось внутри, кипятком обварило в боку, и снова перехватило дыхание, потемнело в глазах.

– Молись Солнцу, дитя! – успел сказать старик.

Начальник отряда бросил его впереди седла и пустил коня вскачь. Сестёр втолкнули в амбар и заперли. Лязгнул тяжёлый засов, и стихли хохот солдат, топот и ржание коней.

Рика и Зофья кинулись к избитой, растрёпанной Демире, обнялись, смешались слезами. Тайну их золота раскрыли, и всему племени грозило наказание. Им оставалось только молиться, чтобы оно не было слишком суровым. Уповать на милосердие щедрого, дарующего жизнь, тепло и свет бога.

Демира опустилась на колени, подняла руки и принялась читать молитву. И сёстры склонили головы, повторяя напевные строчки. За привычными словами, наполненными истовой верой, утихли рыдания, и вернулась надежда.

Сейчас неважно было, что жрица Солнца осквернена мужским прикосновением и не посмеет вернуться в храм. То, что прежде казалось таким ужасным, свершившись, ничего не весило. Что значит судьба одной жрицы? Демира не думала об этом. Страх за того, кто вырастил и укрепил в жизни, душил, затягиваясь на шее липкой петлёй.

Только бы они не били больше дедушку! Он совсем старенький! Такой хрупкий, уже не плоть, почти дух!

Воспоминание о тяжёлом кулаке предводителя заставило её содрогнуться. В боку до сих пор горело, кололо сотнями игл при каждом движении. Один удар способен искалечить и даже убить! Ничего не значит человеческая жизнь для государя, ценно только золото!

Это сборщики оброка поведали ему о драгоценных жреческих знаках! Прежние поборники и не глядели, из какого металла они отлиты. Медь, серебро ли, золото – всё едино. Выменяли на зерно, на соль, в городе купили, то племени забота – как бога своего ублажить. И равнодушно смотрели мимо, сбирали богатую дань и уходили восвояси.

А Гир Сен ушлым оказался! Даром, что пьян был, а заметил и доложил Аль Магруфу. И Далер, что в глаза ей глядел, добрые слова говорил, замуж звал, не помешал начальнику, а быть может, и сговорился с ним. Что ему мимолётная любовь к какой-то жрице, когда племя золотым рудником владеет! И награда правителя обеспечит безбедную жизнь до самой старости!

А она открыла ему Свет, душой устремилась навстречу, веря, что навсегда изменит его сознание, очистит разум от грязи земной!

Осознание его подлости ударило так остро, что забылась боль в боку. Душевная мука перекрыла телесную, мёртвым холодом сковала нутро, стиснула сердце колючими когтями.

– Это из-за меня! Это я виновата! – простонала Демира, пряча в ладони лицо, не смея смотреть сёстрам в глаза.

– Ты не виновата, – Зофья тихонько погладила её по волосам. – Не твоя беда, что их души подобны бездонным пастям. Ты всегда носила эти знаки и не должна была снимать их, опасаясь, что они подумают.

Шум, плач, окрики послышались снаружи. Рика метнулась к двери, силясь разглядеть сквозь щель меж досок, что там.

– Кронос всевышний! – Она едва успела отскочить назад.

Лязгнул засов, дверь открылась, и, пихая в спины, раздавая тумаки, сквернословя, солдаты стали загонять в сарай жителей деревни. Всех, кого нашли, пройдясь по дворам – баб, стариков, ребятишек.

Испуганные, выброшенные из своих домов, безоружные люди, беспомощно озирались, закрывались от ударов. Дети плакали, бабы голосили, старухи кричали проклятия.

– Вильма! – Зофья первая увидела сестру, бросилась к ней.

Всегда весёлая, сыплющая шутками, острая на язык, сейчас растерянная, притихшая, она качала орущего ребёнка, привычно оглаживала по головке, совала ему в ручку сухарь, а сама будто не понимала, что делает. И на людей смотрела, их не видя, и сестру не сразу признала.

– Дай его мне! – Зофья схватила зарёванного племянника, и Вильма послушно отдала дитя, не сказав ни слова.

Солдаты втолкнули в сарай идущую последней хромую старуху, захлопнули дверь, задвинули засов. Худая и маленькая, она не удержалась на слабых ногах, споткнулась, пролетела вперёд.

– Бабушка, бабушка! – Демира успела подхватить её, не дала упасть.

Старуха подняла голову, взглянула на девушку, отёрла дрожащей рукой мокрые глаза. Прожив долгий век, она не утратила ясность ума и, признав жрицу Солнца, воскликнула скорбно и безнадежно:

– Помолись за нас! Чтобы достало нам сил встретить последний рассвет!

– Замолчь, сумасшедшая! – Вильма, бледная, с перекошенным лицом, подскочила к старухе. Алый плат сбился ей на затылок, голос дрожал, срываясь. – Что ты пророчишь? – прокричала она. – Точно ворона, каркаешь!

– Тише, Вильма, тише, – Демира хотела обнять её, успокоить, но сестра сама схватила её за плечи, развернула к свету, что падал узкой полосой через маленькое оконце под крышей. Солнце село, но не стемнело ещё.

И в сумерках разглядела Вильма разбитые губы старшей и засохшую кровь на платье.

– Били! – Она закрыла рот ладонью, глуша в себе крик. – Что будет с нами? Зачем нас сюда согнали?

– Не знаю, Вильма. Они на рудник поскакали. Они дедушку били, – Демира заплакала в голос, – они про золото знают! – простонала сквозь рыдания.

– Что с нами будет? – разом загомонили бабы.

– Оброк такой наложат, что не поднять!

– Впроголодь жить станем!

– Покуда нас с бабкой к сараю вели, я видала, как с Хустова дома тягали перины и сундуки, скотину со двора гнали! – сказала бойкая девчонка, первое лето ходившая в невестах.

– Заберут подчистую всё в наказание!

– Мужиков на руднике пороть станут!

– Нас тоже могут!

– Ох, детей бы не трогали! – вздохнула брюхатая молодуха-первородка, и все зашикали на неё:

– Болтай, да не заговаривайся!

– Детей не тронут!

– Нечто они звери, малых забижать?

– Они, – тихо сказала Демира, – звери. Помолитесь со мной, чада Солнца.

– Мамо, простите меня, дуру! – вдруг закричала Вильма, бросилась к свекрови, обняла её.

– И ты, дитятко, прости меня, старую! – И две женщины, связанные общей бедой, разрыдались на плечах друг у друга, забыв о ссорах и обидах.

День завершился. В сгущающихся сумерках измученные страхом и неизвестностью люди слышали пьяный хохот вдалеке, скрип тяжело гружёных телег, всхрап лошадей. Долго не утихала возня.

До прихода ночи селяне вознесли молитву ушедшему Светилу, искреннюю, горячую. Выброшенные из домов, загнанные, как скот, в сарай, они хранили надежду, что огненный бог защитит своих детей. Только вера держала их в эту бесконечно длинную ночь.

Кое-как угомонили малых, а сами до рассвета глаз не сомкнули, вслушиваясь в каждый звук, изредка тихо переговариваясь. Сердце сжимало тревогой за мужей, братьев, отцов, работавших на руднике. Что сделают с ними солдаты? Что будет с дедушкой?

Первые солнечные лучи скользнули в оконца амбара. Проснулся и заплакал чей-то ребёнок, мать поднесла его к груди.

Рика, прильнувшая головой к плечу Демиры, тихо вздохнула, погладила себя по животу. Точно твёрдый камешек засел там, тянул вниз. Вчера, когда главный ударил дедушку, в ней будто подпрыгнуло что-то и оборвалось, разлившись над лоном гадкой, маятной болью. Так и не утихло. Рика понимала, что это дурной признак, и, если не лечь в постель и не пить отвар, над которым лекарка наговор прочтёт, можно потерять ребёнка. Но что она могла сейчас сделать? Лекарка тут же находилась, среди прочих, и так лицом за ночь осунулась, что ей самой укрепляющий отвар кто бы подал.

Захныкал Вильмин малыш, во сне отлежавший матери руку. Она переложила его на другую, развязала ворот рубахи, выпростала большую, налитую грудь, дала ребёнку. За ночь мальчик обмочил и штанишки, и рубашку, Вильма сняла с себя передник, и в него завернула дитя. Теперь и передник был мокрым. Зофья увидала, сняла свой, подала сестре.

Вильма укутала ребёнка в сухое, и, пригревшись на руках матери, малыш уснул. Кто-то из детей постарше попросился по нужде, и Зофья свела его в дальний угол, дала старое ведро. Чистый сарай, тут припасы хранятся: соль, мука, зерно, на пол гадить не можно!

Согнанные в амбар, проведшие ночь взаперти, не знавшие о судьбе своих близких, женщины проживали утро нового дня, следуя привычному распорядку. Веря в добрые силы, они сами творили добро, не ведая, что всё уже в прошлом, и не важна теперь чистота одежды и помещения для припасов. Думы, потребы, желания солнцепоклонников больше ничего не весили в этом мире, где ценно было только золото.

Послышался топот копыт десятков коней, и женщины замерли, вслушиваясь. Солдаты возвращались с рудника. Сейчас выпустят. Должно, досталось мужикам на орехи! Мало что оброк удвоили, а теперь придётся и золотом платить ежегодную дань! Пропади ты пропадом, государь Аль Магруф, бездонная глотка!

Лязг дверного засова разорвал напряжённую тишину, ударил хлыстом по натянутым нервам. Люди вскочили на ноги, бабы похватали ребятишек, и все сгрудились вместе, тесно прижавшись друг к другу в едином предчувствии неотвратимой, страшной беды.

С рывка распахнулась дверь. На пороге стоял главный, щурил злые чёрные глаза. Тонкий, крючковатый нос делал его похожим на грифа – дурную птицу, жрущую всякую падаль. Два солдата пришли с ним, целили из арбалетов в безоружных женщин и детей. Их доспехи были забрызганы чем-то тёмным, и селяне не сразу осознали, что это кровь… Их мужей и братьев кровь!

Крючконосый оглядел толпу, рявкнул:

– Вот их жрица! Взять её!

Двое солдат схватили Демиру, заломили руки, так что суставы хрустнули, потащили на улицу. Она задохнулась от боли, в глазах потемнело, вскрикнуть не могла и будто через стену услышала глухой приказ:

– Сожгите их всех!

Бабы страшно закричали и, закрыв спинами детей, бросились на солдат. Но не успели пустить в ход ни ногти, ни зубы – стрелки разрядили арбалеты…

Демиру бросили наземь, и, пока вязали за спиной руки, она видела, как упали замертво Вильмина свекровь и вдова, принявшая в свой дом скальда Бойку. Тяжёлые сапоги убийц прошлись по ним, и, громко хохоча, они расшвыривали в стороны детей, хватая за косы приглянувшихся девушек.

Здоровенный детина с пучком рыжих волос на выбритой башке тащил Вильму, намертво вцепившуюся зубами в его руку, орал от боли и бил её по голове пудовым кулачищем. Вильма не размыкала челюстей, как волчица в последней, смертельной схватке. Кровь заливала ей глаза, и вдруг она резко дёрнула головой, вырвав кусок плоти из руки солдата, кинулась на него, сбила с ног и вгрызлась ему в горло.

Её дитя лежало бездыханным у мешка с солью, пятно крови темнело на стене, и целая лужица натекла с разбитого затылка ребёнка, замочив Зофьин передник и превратив в рубины белые кристаллики рассыпанной соли.

Вильму оттащили от бьющегося в агонии солдата и пинали в голову, в живот, в спину, топтали ногами. Демира видела, как железная подкова чёрного сапога встала на горло сестре и опустилась…

Жрица Солнца охрипла от крика, но продолжала кричать, билась головой о землю, моля богов лишить её зрения. Но те, кто правят людскими судьбами, оглохли, ослепли, отвернулись. Никто не пришёл на подмогу в тот кровавый рассвет последнего дня племени.

В храме Солнца жриц учили магии света, любви и добра. Демира могла взять с неба солнечные лучи и согреть ими, осветить, утешить самое печальное сердце, прогнать из души скорбный мрак. Она несла свет истины, свет знаний, делилась светом с каждым, кто в нём нуждался. Она верила, что свет способен очистить самую тёмную и грешную душу, но оказалась бессильна против такого чудовищного зла.

Демира видела, как два солдата приволокли Зофью, бросили на землю, поросшую мелкой гусиной травкой, завернули подол платья на голову, разбросали в стороны тонкие руки.

Демира слышала сухой треск хрустнувших запястий под тяжёлыми подошвами сапог и страшный крик сестры.

Демира видела, как с плотоядной ухмылкой расстегнул штаны и упал на Зофью тот, кто гордо звался мужчиной и воином, кто по долгу защищать был обязан.

И, увлечённые насилием, они не заметили Рику, подбежавшую сзади. Где нашла она ржавые вилы без черенка? Нашла ведь где-то, разглядела, ухватила и ударила в широкую спину, под которой вздрагивало, вбиваемое в землю мощными толчками, тело её младшей сестры.

Мерзавец взвыл, захрипел, тяжело заваливаясь набок, а меткий стрелок у амбара зарядил и навёл арбалет...

Короткий тяжёлый болт пробил Рике ключицу, отшвырнул её почти туда, где лежала связанная Демира. Она уже не кричала, лишь немо разевала рот, корчилась на залитой кровью траве. А стрелок упёр ногу в спину убитого, вилы, Рикой вонзённые, выдернул, подошёл к ней, оглядел равнодушно и всадил пруты ей в живот, прошил насквозь. А потом сбросил перевязь и шагнул к Зофье... А после него пришёл черёд позабавиться тому, кто держал её руки, встав на них сапогами.

Это длилось без конца – кровь, крики боли и отчаяния, хохот душегубцев, плач детей, проклятия, стоны умирающих. Демира видела всё, но не падала в милосердную пучину беспамятства или безумия.

Высоко поднялось солнце над амбаром, ставшим огромным жертвенником, когда подошёл предводитель и досадливо бросил:

– Да жгите их всех! Ещё добро вывозить!

И опять она видела всё! Как оставшихся в живых изнасилованных, избитых женщин; перепуганных, зарёванных детей затолкали обратно в сарай, закрыли тяжёлую дверь, задвинули скрипучий засов и подожгли с четырёх сторон навес рогозовой крыши.

Взревел огонь, пожирая сухой настил, полился вниз, на стены. В амбаре дико закричали люди, качнулась дверь, но крепкий засов, на совесть откованный деревенским кузнецом, выдержал напор, не выпустил. Разве мог знать мастер, какому страшному злу послужит его ремесло?

Рядом с Демирой прошёл солдат, наступил ей на ногу, но она не почувствовала боли и холодной тяжести железной подковы. Она оцепенела от ужаса, глядя на ношу в его руках. Солдат тащил, захватив за рубашки, точно котят за шкирку, орущих чумазых детей. Малые совсем, они выскочили из сарая, не понимая, что происходит, к домам побежали, плача, зовя своих матерей, которых в живых уже не было.

Далеко убежать не успели, в пять шагов догнал их солдат, захватил великаньими пальцами.

Главный грязной работы не касался, на то хватало холуев, желающих отличиться, выслужиться и получить награду. Как вот этого, что выполнял зачистку селения. Не меняясь в лице, он спокойно размахнулся и швырнул обоих детей в огонь.