Текст книги ""Фантастика 2026-166". Компиляция. Книги 1-34 (СИ)"

Автор книги: Алекс Каменев

Соавторы: Андрей Стоев,Михаил Шерр,Елена Тимофеева,Максим Шторм
сообщить о нарушении

Текущая страница: 322 (всего у книги 352 страниц)

– Дурила, – снисходительно фыркнул дохтур, – открой сундучок мой, а то у меня руки чистые.

– Ополоумел совсем Барсук, ага, – согласно кивнула хозяйка, глядя на измазанные кровью руки лекаря.

– Чистые! – зашёлся смехом Ливий. – Ажно сияют!

– Я долго ждать буду? – рявкнул Барсук. – Сундук открой!

Хозяйка вздрогнула, ойкнула напуганно, открыла крышечку сундука, выложенного внутри плотной выбеленной тканью.

– Он ту тряпицу подай мне! – указал лекарь.

Она молча протянула ему маленький полотняный свёрток. Барсук ловко развернул его кончиками пальцев, умудрившись ткани не замарать, достал длинную иглу с тонкой воловьей жилой вместо нити.

– Ой, погоди, изувер! – не выдержал Ливий. – Дай винишка глотну, а то пол под ногами плывёт!

– Держи её крепче, неженка! – усмехнулся лекарь. – Кровь остановить дай боги, и жить твоя девка будет, сам потом не нарадуешься!

– Да меня на верёвке на неё не затащишь! – горячо уверил его вор.

– Говори-говори! Как оклемается, так сам не слезешь!

– Да она ж страшна как война! – хмыкнул Ливий, старательно глядя в стену.

– Нос сломанный срастётся, синяки с лица уйдут, и такая красота получится, глаз не оторвать! – посулил лекарь. – Неспроста ж её всю цветами-то расписали!

– Я шибко-то не разглядывал рисунки на ей, не до того было, – ответил Ливий.

У него уж шея затекла, но повернуть голову не решался. Не дай боги углядеть, куда там ей тыкал этой длинной иглою Барсук! Раз такое увидишь, ни на какую бабу ни в жисть больше не встанет. Да кошмары замучают так, что забудешь, как и спать-то ночами.

А вот Хивря сопела сосредоточенно, наблюдая, чего охальник-дохтур вытворяет. И вдруг всхлипнула, затряслась в тихом плаче, закачался фонарь в её руке.

– Эдак и донечку мою единственную, старшенькую, спасти можно было, кабы знавала я тогда тебя, Барсучок! – запричитала Хивря. – Померла моя Жданечка опосля родов, кровью изошла, сердешная, а так зашил бы ты ей порватую жилочку, жила бы моя девочка! Внучика оставила мне, солнышко, отрадушку...

– Фонарь держи! – прикрикнул на неё лекарь. – Теперь-то чего рыдать?! Всё! – сказал, распрямил спину, потянулся. – Айда, полей мне!

– Так у тебя ж руки чистые! – поддел его Ливий.

– Что, суслик рыжий, не мутит тебя боле? – осклабился Барсук. – Тебе ещё ходить и ходить за ней, покуда встанет! Оставлю тебе порошки, будешь разводить в молоке и поить её! Харю станет воротить – горькие оне, – лей насильно! Шибко девку-то не ворочай, ребро у ей сломано, пусть лежит, само срастётся. Спину мажь, покуда не заживёт. Хивря, да полей ты мне, корова неповоротливая!

– Иду, батюшка! – Хозяйка, потрясённая лекарским умением, не обиделась на нелестное сравнение, взяла кувшин с водой, подошла, помогла Барсуку смыть кровь.

– Таперича принеси сюда водички студёной, а лучше лёду. Тряпку смочи в воде, либо лёд в тряпку заверни и на низ живота ей положи. Кровь тогда уймётся.

– А как она теперь нужду малую править будет? – озадачился Ливий.

– Как правила, так и будет править! – успокоил его лекарь. – Я ей ничего лишнего не зашил. А нитки из неё сами уйдут, как срастётся, что разорвано было. Ты, главное, ей давай порошки, малину заваривай и корми хорошо. Сперва похлёбку давай телячью, а как встанет, мясо ей вари и свиную печёнку. Бураки в печи парь и виноград раздобудь сладкий. Крови потеряла много, надо свежую набирать.

– От заботушки привалило! – почесал рыжую бороду вор.

– А неповадно будет всяку падаль с позорных столбов снимать! – нравоучительно заявил Барсук. – Поутру зайду, проведаю её! – посулил напоследок и пошёл к себе, досыпать остаток ночи.

– Зуб-то мой, зуб погляди! – донёсся снизу отчаянный вопль хозяина.

– И когда ж вы все попередохнете, чтоб хоть одну ноченьку мне почивать спокойно?! – взлетел под крышу стон измученной дохтуровой души.

Ливий довольно захихикал, потёр руки, подошёл к кровати, коснулся лба девушки, покрытого бисеринками пота, улыбнулся – спадал жар-то! Кровь больше не текла, и не пошёл он за студёной водой. Чего зря кишки студить?

Осторожно перевернул раненую на живот, прикрыл чистой материей иссечённую спину. Взял с сундука старую, местами долыса вытертую овчинку и положил ей в ноги.

Разулся, сел с другой стороны кровати, нашарил в углу недопитую бутыль вина, вытащил пробку, щедро отхлебнул. Крякнул довольно, утёр бороду, улёгся на свободный край постели, закрыл глаза и тут же уснул, улыбаясь так светло, точно на собственной свадьбе гулял.

Глава 9

Надежда

– Вставай, рыжая сволочь! – разбудил его охальный окрик. – Ну и напержено у тебя тут! – Барсук шагнул к оконцу и распахнул ставни.

Прохладный осенний ветер ворвался в комнату.

– Чё орёшь, блядь, в Магрибе слыхать! – пробормотал Ливий, протёр глаза, прищурился, оглядывая лекаря в рассветных сумерках. – Чё припёрся-то в рань такую? – спросил. – Не спится тебе!

– Я не ложился ещё! – буркнул несчастный врачеватель. – С вами поспишь! У одного зуб, у другого понос, у третьего золотуха! Сдохнуть не можете!

– Твоими молитвами только и живы! – Ливий почесал пузо, нашарил под кроватью сапог, натянул на голую ногу, нагнулся, ища второй.

– Что твоя подопечная? – Барсук подошёл к кровати, оглядел болезную, спросил сердито: – Зачем на брюхо её положил? Я велел что? На спину её, а на живот ей лёд!

– Себе в зад сосульку засунь! – предложил вор. – Чё студить её? Кровь нейдёт более. Вон, сам погляди. А на спине ей как лежать? Там места живого нет!

Барсук ловко и привычно, не тревожа сломанное ребро, перевернул девушку. Положил ладонь ей на живот, нажал – крови не было.

– Живучая девка, – с удовольствием заметил лекарь. – Дай ей воды, а через полчаса порошок в молоке разведи и напои, понял?

Он хотел уже уходить, но больная шумно вздохнула и открыла глаза.

– Очнулась! – с тихим изумлением прошептал Ливий и счастливо засмеялся.

Девушка моргнула, скользнула взглядом по комнате. Она смотрела осмысленно, поволока горячки не туманила очи, растаяло облако розового марева, чуть не два дня застилавшее её разум.

Она облизнула сухие губы и тихо спросила, подняв слабую руку и указав на немолодого мужчину с полосой родимого пятна на лбу:

– Ты кто?

– Ангел смерти Азраил! – с разлюбезной улыбкой представился Барсук.

– Лекарь он! – поспешил пояснить Ливий.

– А ты кто? – Девушка нахмурила лоб, силясь вспомнить, где видела этого человека.

– Я Ливий! – отозвался тот с готовностью.

– Ливий Матфей? – прошептала раненая. – Жрец Ареса?

– Не-е-е, – беспечно рассмеялся рыжий толстяк, – просто Ливий! Вор!

– Вор! – повторила она. Из памяти выплыло видение безлюдной площади, крадущийся по мозаичным плиткам босоногий человек с висящими через плечо сапогами, прохлада воды, пролившейся в пересохшее горло.

– На-ка! – Он, будто мысли её угадал, поднёс к губам кружку, другой рукой приподнял за плечи. Осторожно держал, так ладонь положил, чтобы больных мест не касаться.

Она напилась и обессилено откинулась на подушку.

– Почему ты мне помогаешь? – спросила едва слышно.

– Жалко тебя, – простодушно ответил вор. – Ты сама-то кто будешь, девка?

– Демира… солнцепоклонница… последняя… всех убили… – Слёзы потекли из-под её закрытых опухших век. – Я одна осталась! Последняя храмовница!

– Жрица Солнца, что ль? – уточнил Барсук.

Она кивнула, не в силах ответить. Сознание вернулось, а вместе с ним и память и такую муку принесла с собой, что ни в какое сравнение не шла с болью израненного тела.

– За что вас? – тихо спросил Ливий.

– За золото! – Она закрыла ладонями лицо, зарыдала в голос и начала говорить путано, сбиваясь, перескакивая с одного на другое, и рассказала всё.

Как явились в селение сборщики податей, как звал её замуж оброчный писарь Далер, как начальник его, Гир Сен, спросил, откуда на ней золотой амулет, а потом пришли солдаты…

Последнее признание, как не успела ударить заточенной пряжкой визиря Аль Магруфа, пролилось со слезами в рукав давно не стиранной, пропахшей потом рубахи Ливия. Глубоко растроганный, он бережно обнял повидавшую так много горя девушку, погладил по волосам.

– Хлебом тебя не корми, дай кого от смерти спасти! – буркнул Барсук.

Но голос лекаря звучал подсаженно, и, спеша скрыть подлинные чувства, он напомнил:

– Порошок-то дай ей, не позабудь! Слышь, Демира? Пей, что он тебе давать будет! Чтобы жар не вернулся, и кровь не воспалилась, и ублюдок в твоём брюхе не завёлся после того, что энти с тобой вытворяли! – С тем и ушёл.

Она закивала послушно, подхватила край холста, подтянула до шеи, укрываясь. В беспамятстве стыда не ведала, а в ум придя, смущалась наготы своей.

Ливий пошарил в сундуке, достал новую льняную рубаху, расшитую по вороту луком крашеной каймой, а на груди красными нитями.

– Одевайся, – сказал.

– Новая! – Она взять не осмелилась. – Кровью и гноем испачкаю!

– Надевай! – велел Ливий. – Я себе дюжину таких куплю! Во, гляди, чё спёр тогда из дворца! – Он достал из-под подушки кожаную суму, открыл её и показал Демире сверкающий алмазами, изумрудами и рубинами венец. – О! Корона государева!

Она осторожно просунула руку в рукав, поморщилась, потревожив сломанное ребро. Он подоспел, поспешил помочь одеться. Уложил её обратно на кровать, поправил подушку, укрыл.

– Лежи, – велел, – ты крови много потеряла. Спи теперь, сил набирайся. Коров подоят, дам молока тебе и порошок целебный.

– Ты украл корону государя, – прошептала Демира. – Если тебя найдут, страшной смертью умирать будешь!

– Не-а! – беспечно отмахнулся Ливий. – Нипочём не найдут! Вот оклемаешься, в Магриб с тобой поедем! Хороший город, я родился там!

– Спасибо тебе, – сердечная признательность прозвучала в её голосе.

– Потом поблагодаришь, как оклемаешься! – рассмеялся в рыжую бороду вор. – Если захочешь! – Он вгляделся в её лицо и добавил: – А ты и вправду красивая! Надо же, в потёмках, через синяки, а Барсучишка разглядел!

Колючий стыд ожёг Демиру. И этот туда же! Спас её, чтоб использовать! Всем мужчинам нужно от женщины только это!

И она, одетая в его новую рубаху, укрытая холстом и овчиной, опять почувствовала себя голой и беззащитной, отданной на забаву солдатам.

Сколько их было? За один день столько, что редкая баба за всю жизнь познает.

– Ты чего? Чего, девка? – Ливий тихонько коснулся её щеки, отёр слёзы.

Она вздрогнула невольно, отстраняя его руку.

– Я потом, – выговорила через силу, – рассчитаюсь с тобой сполна.

– Фу-у-у, дура! – захохотал вор. – Больно надо! Добра такого всегда в достатке! Хвала богам, – удовлетворённо хлопнул себя по пузу, – не бедствую! Захочешь сама, так, конечно, приходи, не прогоню! А нет – так и не надо, ничего ты мне не должна! Просто жалко тебя стало, дуру, вот и снял со столба. Померла бы ведь! А ты молодая, жить тебе да жить! Оклемаешься, так и ступай на все четыре!

– Благодарю тебя, Ливий, – Демира перехватила его пальцы, сжала тихонько, – дай боги тебе здоровья, добрый ты человек!

– И ты поправляйся, дурёха, – ответил он. – Пойду, молока тебе принесу. Подоила, поди, коров-то Хивря.

И потекли дни – серые, безрадостные, пустые. Как осенний дождь, без пользы уходящий в землю. Нечего поить и взращивать – собран урожай.

Демира послушно исполняла наставления лекаря: не морщась, глотала горькие порошки, пила малиновый отвар, с неохотой, но съедала по полной миске похлёбки.

Ей, привыкшей к простору, свету и вольному ветру, душно и тесно было в маленькой, сумрачной комнатке, пропахшей немытыми портянками её спасителя, но Демира терпела тоску четырёх стен и вынужденное бездействие. Ливий не держал её, отдачи долга не требовал, но куда идти, когда исцелится? На пепелище родной деревни? На золотом руднике теперь, должно быть, работают люди государя. Храм Солнца сожжён. Некуда приклонить голову. А впереди зима.

Нынче, проспав от полудня до позднего вечера и проснувшись с неутихающим чувством потери, Демира встала, подошла к узкому оконцу, распахнула ставни. В комнату ворвался сырой холодный ветер. Она жадно вдохнула, и сразу закружилась голова, слабость ступила в ноги. Демира прислонилась к стене, отдышалась, потом пошла, взяла стоявшее в углу за занавеской поганое ведро. Срамотно было глядеть всякий раз, как выносил за ней Ливий, сама сможет убрать, хватает уже силёнок.

Ведро нетяжёлое было, но Демира взяла его в правую руку, боясь тревожить сломанное левое ребро. Тихонько спустилась по лестнице, вымеряя шаги, осторожно опираясь о перила другой рукой.

Из зала через приоткрытую дверь слышалась заунывная песнь захожего менестреля, стук игральных костей о столешницу и негромкая перебранка Ливия с хозяином. Олаф Хрен обвинял постояльца в жульничестве, а тот с напускной обидой отмазывался, призывая богов быть свидетелями его честности.

Демира отворила входную дверь и вышла на задний двор. Вдохнула полной грудью свежий осенний воздух, добрела до помойной ямы, вылила из ведра, но не спешила возвращаться в тепло дома, а встала на крыльце, закрыв глаза и подставив лицо дождевой мороси.

Долго так простояла, не замечая, что замёрзла, что слёзы текут по щекам, мешаясь с дождевой водою. Её привёл в себя сердитый голос Ливия. Выскочил по нужде мастер мошенства да так и ахнул, увидев её на крыльце, в одной рубахе под холодным ветром.

– Сдурела девка совсем? Домой, быстро! – Он легонько толкнул её в спину. – Только ведь оклемалась, ходить начала! Застудишься, опять тебя лечить? Денег нет!

Демира повиновалась, вернулась, поднялась в свою комнатку, села на кровать, обхватила руками иззябшие колени. Подумала, что легко может схватить лихоманку на слабое тело, а кашлять со сломанным ребром, должно быть, больно. Но равнодушно, без страха отнеслась к судьбе свалиться в постель с новой хворобой.

Вернулся Ливий, управившись со своими потребностями, поглядел на неё, посопел, сдвинув к носу светлые брови, подошёл, присел рядом.

Они каждую ночь спали на одной кровати, другой в каморке не было: она с одного краю, он с другого, и третьего в серёдку положить хватило бы места.

– Зачем на двор пошла? – спросил Ливий.

– Подышать, – не поворачивая головы, глядя перед собой, ответила Демира.

– Чё в рубахе одной? Плащ вон, на гвозде висит, не видишь? С того света дуру вытащили, а она обратно туда лезет!

Демира повернулась, взглянула на него. Синяки сходили с её лица, таяли жёлтыми пятнами, засохли ссадины на скуле и подбородке. Чёрные глаза смотрели с холодной яростью.

– А я не просила вытаскивать меня с того света! – хлестнула его злыми словами. – Зачем ты меня спас? Для чего к жизни вернул? Как мне теперь жить? Я одна, ты слышишь? Никого не осталось! Нет деревни, нет храма, ни души родной! – Демира захлебнулась рыданиями, вскочила, ринулась к двери.

Ливий удержал её крепкой рукой, хотел обнять, утешить, но она рванулась и, бессильная выплеснуть боль и ненависть на тех, кто сломал её жизнь, обрушилась на того, кто её спас:

– Смерть для меня была бы избавлением, а ты продлил муку! Как жить? Для чего? Зачем?

– Тихо, безумная, угомонись! – Ливий схватил её за локти, силой усадил на кровать. – Помереть всегда успеешь, слышишь меня? Очнись, Демира! – Он толкнул её на постель, навис над нею, прижимая за плечи, не давая встать. – Для чего жить, ты спросила?

– Да! Для чего жить? Ты украл – и рад! В кости простофилю обдурил – и полон твой день! Ты не скорбишь по погибшим, ты не стоял у позорного столба…

– Отомсти! – Одно слово, такое нужное, верное, остановило поток её отчаяния.

Она рывком села на постели, теперь он не держал её. Её щека почти коснулась его плеча, она подалась вперёд, ища ответ в широко растопыренных голубых глазах друга, единственного близкого ей человека в этом бездушном мире. Но не тёплое участие встретила – злую решимость.

– Как, Ливий? – прошептала горестно. – Я оказалась бессильна нанести всего один удар! Я ничего не сумела сделать!

– Научишься! – уверил он.

– Ты научишь? – Демира вцепилась в его плечи, развернула к свету лампады, и он увидел возрождённую надежду в её иссушённых чёрной болью глазах.

– Да запросто! – не смутился он.

– Когда? Завтра? – воскликнула она с жадным нетерпением.

– Завтра, Демира, к вечеру мы поедем в Магриб, – порешил Ливий. – Нельзя здесь дольше оставаться. Пердунок – полоумный старый побирушка, что знает каждый закоулок, – нынче приходил в «Таракан», сказывал, что Агропа на ушах стоит! Кто-то донёс государю, что венец его ещё в столице. Солдаты шарят во всех углах и сюда доберутся. Сваливать надо. А в Магрибе я знаю тихое местечко. Перезимуем там, научу тебя всему, что умею. Ладно?

– Ладно! – И впервые за эти долгие, тоскливые дни он увидел улыбку на её лице – жестокую, беспощадную, точно оскал смерти, и понял, что в желании обучиться ратному делу она будет ненасытна и возьмёт всё, что он сумеет ей дать.

И не ошибся.

Глава 10

Исцеление души

Назавтра, как стемнело, пустились в путь и до светла успели въехать в Магриб. Ливий тревожился, выдержит ли Демира ночь в седле, но, влекомая жаждой мести, она скакала рядом, не отставая, не задерживая его в дороге. Ни стона, ни ропота, ни мольбы умерить прыть не услышал вор от спутницы. Упрямо сжав губы, она мчалась вперед, будто не чувствовала боли и усталости.

Но когда навстречу им распахнулись расхлябанные ворота постоялого двора, и Ливий спешился, бросив слуге поводья, он увидел, как бледно лицо Демиры.

– Комнату, вина, хлеба, сыру и хозяина покличь! – приказал холопу и поспешил поддержать обессиленную всадницу.

Она слабо улыбнулась, прошептала:

– Я доехала!

Хотела идти, сделала шаг, но колени подкосились, качнулась, едва не упала.

– Держись, подруга! – Ливий поднял её на руки и понёс в дом.

– Это ты, рыжий проныра! – окликнул его стоявший за стойкой худой, сгорбленный старик и сухо, надрывно закашлялся. – Не содрали с тебя ещё шкуру на столичной площади!

– И ты всё кряхтишь, трухлявый пень! – с лёгким удивлением отозвался Ливий. – Я уж думал, племянник твой барыши подсчитывает, ан нет, ты жив ещё! Устыдись богов, столько не живут!

– Барыши, кхе! – Хозяин подошёл, вытер платком испарину с воскового жёлтого лба. – Один нищий сброд наезжает! Какой добрый человек остановится на окраине? Едут к базару, к храму, к площади… Баба новая у тебя? – спросил, кивком указав на Демиру.

– Ну, – отозвался гость, – где поселишь-то?

– А наверху, как раньше. Только вчера комнаты перемыли, постели перестлали, выбили тюфяки, потравили клопов…

– Ври больше! – фыркнул Ливий. – Крысы на постель не лезут, и то хлеб! В городе как, тихо?

– Да не шумно вроде. В позапрошлую седмицу детоубийцу батогами засекли, а надысь фальшивомонетчику глотку свинцом залили, всего и делов.

– Скушно живёте, – посочувствовал постоялец.

– И я про то, – вздохнул согласно хозяин. – Ты надолго?

– До весны. Коней напои, – велел Ливий, – овса дай. Опосля подымись, заплачу вперёд за месяц. Курки есть у тебя?

– Хвала богам, квохчут. Зажарить?

– Не, похлёбку свари. Баба хворая у меня, видишь, без памяти свалилась. Как доскакала, одним богам ведомо.

– Откель едете-то?

– Да где были, там уж нет. Слышь, стручок бобовый, я тебе доплачивать стану, если кого наймёшь, чтобы по городу шарился, новости докладывал, где солдаты государевы рыщут, понял?

– Сделаю, – обещал хозяин, – ещё чего желаешь?

– Сказал же, вина, хлеба, сыру. Что есть, то и мечи, с дороги люди! – досказал внушительно Ливий и понёс Демиру наверх.

Уложил её на кровать, стащил сапоги, снял тёплую стёганую безрукавку. Она очнулась, попросила воды.

– На, – он протянул ей бурдючок, – пей. Хозяин сейчас поесть принесёт. С прибытием, подруга!

– И тебя! – Она села, вынула пробку, отпила, сморщилась.

Воды-то на донце осталось, задохлась, невкусная стала.

– Когда учить меня станешь? – Прежней решимостью был наполнен взгляд её черных глаз.

– Не гони, скороспелая! – Ливий протяжно зевнул, потянулся, хрустнув косточками пальцев. – Оттрапезничаем – и спать давай. Наберись сил, а уж потом и за науку.

– А на чём учиться-то буду?

– А гляди. – Он подбросил монетку, поймал в кулак, спросил: – Орёл или решка?

– Орёл!

– Ну, угадала! – Ливий раскрыл ладонь. – Тогда меч, Демира.

– А решка – что было бы?

– А решка – кинжал.

– Решку тоже надо! – с живостью отозвалась она.

– Будет и решка, огневица ты эдакая, и булава будет, и лук со стрелами. Всему научу, как обещал.

Вошёл хозяин с корзиной еды в одной руке и чистой скатертью в другой. Застелил столешницу, достал кувшин с вином, головку сыра, каравай хлеба, пару жёлтых луковиц, кусок ветчины, пучок амаранта.

Ливий обтёр ладони об штаны и подсел к столу.

– Айда, Демира, – позвал подругу.

– Полей мне, – попросила она, – руки помою.

– Глянь, какая царица! – Хозяин прыснул, тут же поперхнулся, оборвал смех и закашлялся.

– А это Барсук, дохтур, ей голову забил, что у человека завсегда грязные руки! – отмахнулся Ливий. – А я тебе так скажу: с грязи не треснешь, с чистоты не воскреснешь!

– Прохвост ты, но умён что жрец! – изрёк хозяин, мешая кашель с хихиканьем. – Как скажешь, так и возразить против нечего! Трапезничайте на здоровье, а надо что, зови.

– Держи, – Ливий достал из кармана и подал ему прозрачный круглый алмаз, что выковырял накануне из государевой короны.

– Благодарствую! – Старикашка поклонился, пряча довольную ухмылку в жидкой бородёнке.

– Доволен тобой буду, зимой получишь ещё один такой, – посулил щедрый гость.

– Где ж ты берёшь их? – изумился хозяин.

– А вон она выдаёт, – Ливий показал пальцем на Демиру, – как по нужде сходит, так вот такой камень! – И, наклонившись и понизив голос, добавил: – Кудесница!

– Ага, – хозяин кивнул понимающе, да, разглядев буйное веселье в голубых глазах гостя, понял, что его обдурили, фыркнул, захихикал угодливо, мелконько и опять сорвался на кашель.

Ливий сердобольно похлопал его по спине и сочно загоготал во всю глотку, и Демира не выдержала, прыснула смехом, уж так легко, весело у него получалось проживать каждый день и с другими делить радость бытия.

А потом так повелось: окрепнув, Демира поднимала его чуть свет и тащила во двор. До обеда ристались, сил не жалея, после обеда падали в сон, и опять она будила его первая и опять тащила из дома, и не отпускала дотемна.

Месяц только прошёл, а уж взмолился о пощаде учитель:

– Остановись, девка! Дай дух перевести!

– Пока дух переводишь, враг из тебя его уж и выбьет ! – напомнила она и ловкой подсечкой сшибла наставника с ног.

– Истину глаголишь, – согласился побеждённый, раскинул руки в стороны и залюбовался облаками в прозрачном сером небе.

– Вставай, лежебока! – Демира легонько толкнула его в бок носком сапога.

– Не хочу, устал! – заканючил нерадивый мастер.

– Отдохнёшь, когда сдохнешь! – посулила ученица.

– Пошли винца выпьем, душа моя! – предложил, поднимаясь с утоптанного снега Ливий.

Рано зима пришла, листва ещё не вся облетела, а уж белой крупой запорошило город.

– М-м, хозяин требуху свиную жарит, – унюхал вор вкусный запах, – пошли, говорю!

– Ещё бросок отработаем! – не уступила она.

– Да ты меня изъездила, девка! – взвыл Ливий. – На полпуда похудал за месь, не видишь?

– С твоими запасами осаду до весны держать можно! – рассмеялась Демира и ущипнула его за живот. – О! Закрома!

Ливий перехватил тонкое запястье девушки и ловко перебросил её через себя.

– Попалась? – подмигнул, наклонился, щекоча ей лицо своею бородой.

– Пусти! – Она побледнела, рванулась. – Пусти, Ливий!

– Лежи, лежи, покуда остынешь! – Сильные руки прижали её к мёрзлой земле. Он него крепко пахло потом и свиной кровью – кабанчика забивать ходил, – и Демиру затрясло.

Дикий животный ужас обуял её, скрутил, выжал из горла пронзительный крик, заставил биться на земле, колотить Ливия кулаками в грудь, в живот.

Он опешил сперва, отшатнулся, а потом понял, схватил её, поднял и потащил в дом.

– Тише, Демира, тише, охолонись! Это же я! Это я! Я не как они!

А она не слышала, перед её взором тот день стоял, стены солдатской казармы и перекошенные похотью морды, чмокающие слюнявыми ртами. Она кричала, металась, слала проклятия и призывала бога Солнце покарать злодеев. На её губах выступила пена, глаза закатились, да подоспел хозяин и выплеснул ей в лицо кувшин холодной воды.

Демира поперхнулась, закашлялась, шумно вдохнула. Взгляд её прояснился и, увидев тревогу на лице друга и угодливую улыбку трактирщика, она тяжело сглотнула и прошептала:

– Спасибо!

– Иди наверх, – велел Ливий, ссаживая её с рук, – переоденься, поешь и спи весь день! Поняла меня, Демира? До утра никаких ристалищ! Ты принеси ей в комнату обед, – попросил хозяина, – а я в оружейную лавку схожу, топорик там приглядел, шибко хорош!

– Для меня? – обрадовалась Демира.

– Для тебя, – ответил он.

– К ночи-то ждать тебя, нет? – захихикал хозяин.

– А куда я денусь? – удивился вор.

– А туда и денешься! У оружейниковой-то дочки от такая! – Старикашка развёл руки в стороны. – Жопа!

– А, не! – Ливий вздохнул с сожалением. – Девка та уж тяжёлая!

– Не от тебя ли, ржавый хрен?

– Как от меня-то? – Ливий постучал костяшками пальцев по седой макушке дедка. – У ней уж пузо видать, это месяцев пять, а то и поболее! А где я был летом? Я в Агропе был! Как бы я ей дитё-то заделал? Голубиной почтой, что ли?

– А-а-а, – протянул понимающе хозяин, прикидывая сроки.

– Ага! – подтвердил постоялец. – Ну, иди, Демира, чего стоишь-то?

– Вы это… не серчайте, что я… – Она опустила голову, бессильная подобрать нужные слова.

– Да чё там! – Ливий махнул рукой, хотел обнять её, уже подался вперёд, да остановился, осечённый поднявшимся страхом в её широко раскрытых чёрных глазах. – Иди уж, – повторил, – отдыхай.

Она повернулась, пошла. Заскрипели старые ступени под её шагами.

– Надоть её к Веде Майре свести, – со знанием дела заявил хозяин, – пусть наговор над ней прочитает.

– О! – Ливий радостно гоготнул и потрепал его седые волосёнки. – А ты знаешь, где сыскать её, Веду Майру?

– Дык... в лесах где-то...

– Где-то! – передразнил его Ливий. – На краю света! На залупу корона надета! Ранешняя зима нонче, скоро и снега большие, как пускаться в путь наугад? Знал бы, куда идтить, свёл бы, а так-то чё зазря по лесам шастать, зад морозить?

– А Вяхиря, тутошнего знахаря привесть? – предложил хозяин.

– Вяхирь пошёл на хер! – немедленно отозвался языкастый вор. – Она жрица Солнца, сама поболе знает, чем этот паршивый сверчок! Давай, неси обед! Да пойду до оружейника! У него, – Ливий хитро подмигнул, – ишо и другая дочка есть!

Вор вернулся к полуночи. Осторожно, стараясь не скрипеть рассохшимися половицами, поднялся в свою комнату. Демира крепко спала на краю широкой кровати. Он присел на постель, чуть дотрагиваясь, погладил её по волосам, натянул сползший край одеяла на плечо, посмотрел, повздыхал сочувственно и тихонько прилёг рядом.

А утром с весёлым: «Вставай, толстая задница!» – она подняла его и потащила во двор.

И так проходили дни, слагаясь в недели, а недели становились месяцами. Демира набиралась ратных знаний, но чем твёрже становилась её рука, тем больше портился нрав. Тело наливалось силой, крепло, а разум наполнялся яростью. И прежде неречистая, она совсем оскудела на слова, всё молчала, и Ливий стал примечать нехорошую усмешку на её устах. Когда она уходила в себя, погружалась глубоко в думы, не замечая, что он наблюдает за нею, маску безразличия сменял звериный оскал. Ослепительная ненависть вспыхивала в глазах, выжигала их до пустых чёрных ям, бешеная злоба кривила рот, и Ливий спешил выйти за дверь. Не можно было находиться рядом с ней с такой. Точно красный туман заливал комнату, горло стискивал, и Ливий, не сознаваясь себе, что взгляд её заставляет шевелиться волосы на его затылке, шёл вниз и пил вино.

А однажды вернулся к вечеру – ходил, глядел, что в городе делается – и застал пьяной её. Демира сидела за столом, широко расставив локти, и смотрела на зелёное стекло стоявшей перед ней бутыли. Посетителей в трактире не было, в эту ночь единственными гостями постоялого двора оставались вор и его спутница.

Хозяин, втаскивая за стойку бочку с пивом, поглядывал на постоялицу с опаской. В Демире плескалась глухая ярость, волнами расходилась по залу, тяжёлая, опасная. И, давя в себе невольный суеверный страх, Ливий подошёл, присел рядом на скамью.

– Что там? – спросил тихонько, указав на бутыль.

Демира оторвала взгляд от густой зелени стекла, посмотрела на вора переполненными ненавистью глазами и усмехнулась.

– Виноградная фея! – ответила.

– Быть не может! – Ливий схватил бутыль и отпил из горлышка.

– Дай сюда! – Она схватила его за локоть, дёрнула к себе. Рука Ливия дрогнула, пролила вино по новой стёганке. В кои-то веки вор-беспризорник сходил в баню, подравнял бороду и обрядился в чистое. Надолго собаке блин!

– На, на! – Он рассмеялся натянуто, вернул ей бутыль. – Фея у неё там!

– Фея! – убеждённо повторила Демира, приложилась к зелью, вытерла губы, встала и, шатаясь, побрела наверх.

Ливий посмотрел ей вслед, перевёл взгляд на хозяина.

– Много выпила? – спросил.

– Эта вторая, – вздохнул тот.

– Ничё, – беспечно махнул рукой вор, – проспится! – Поднялся и пошёл за подругой.

Она не спала, сидела на кровати в нижней рубашке, подтянув к животу колени и обхватив их руками. Недопитая бутыль стояла на полу.

Завидев Ливия, поманила его пальцем и позвала:

– Иди сюда, прохиндей!

И он увидел её вдруг не привычным взором, а точно в солнечном луче, рассекшем кромешную тьму. Простая рубашка из отбелённого холста укрывала её тело, словно облаком, чёрные волосы струились по плечам, будто вешняя вода в проталинах. А глаза горели, как звёзды, указывающие путь – единственно-верный – к свету и правде.

Богиней пригрезившейся явилась Ливию земная эта женщина, Демира, последняя обесчещенная солнцепоклонница, чудом зацепившаяся за камни песчинка развеянного по ветру праха племени.

Ливий шагнул к ней и крепко обнял. Она позвала, и он пришёл.

Она потянулась навстречу ответным порывом, без страха прижалась щекой к его тёплой, заросшей мягкой бородой щеке и тихо засмеялась. Ливий коснулся её лица, отвёл прядь волос со лба. Он впервые видел её так близко и разглядел то, чего не замечал прежде: изящество линий скул, тонко изогнутые ленточки бровей и пламя не бешеной ярости, а любви и жизни в её глазах. А потом её губы коснулись его губ.

Она первая поцеловала его, в жаре её дыхания он почувствовал терпкий вкус вина, и такое сильное желание поднялось в нём, что мочи не было ждать, чему-то учить её, что-то показывать… Просто скорее соединиться с ней, выпить её свет и перелить свой огонь в её тело.

Он боялся испугать её, помнил про пережитые ею ужас и боль. Его рука, скользнув под её рубаху, легла на бедро легонько, почти робко, и Демира тут же отстранилась… Лишь затем, чтобы перевести дух, и опять прильнула губами к его губам, поцеловав отчаянно, яростно, чуть не до крови.