Текст книги ""Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Юрий Иванович

– Скажи, отче, откуда же ложь на Руси берется, если всё в святых книгах прописано?

Евтихий какое-то время молчал, тщательно перемалывая в голове вопрос и ища подвоха.

– Индо зрю, пребываша народец ваш в сей земле благостной в невинном невежестве. Не разумеючи о лютых временах, что прииде на мать Святую Русь. Иерархи церковные со Никоном-отступником во главе учали подмену писаний! Приветили мудрецов греческих, что истину издавна забыша, да повелеша им волю Господню коверкать, да кривдою наполняти!

Народ в ужасе зажужжал.

– Якой кривдою, батюшка? – робея, спросил Тимофей Старик.

– Повеле Никон-ересиарх новолюбцам войти во храмы да монастыри, да отъяти Часовники, Уставы да Потребники, да книги прочия! И приняшеся справу вводить, Исуса повеле речеть «Иисус»… А во Символе веры, вселенским собором аще уложенном, исказити восьмой член! Убрать из строфы «Господь, истинный и животворящий» слово «истинный»! Истинное же двоеперстное крещение поменяно на троеперстие!

Теперь Санька убедился по полной, но очень осторожно сделал «контрольный выстрел»:

– Разве большая разница в одном лишнем пальце, отче? И в одной букве? Коли бог всё равно един и всемогущ.

– Вот! – голосок Евтихия резко утратил благость и опасно приблизился по высотам к ультразвуку. – Вот она сила лживой ереси! Яко прийдоша сыне православный во церкву, индо вознесет персты в нечестивом крещении, помяне имя не Божье, но схожее… Сам глаголь, Сашко-атаман, кому той сыне молитвы вознесе?

– Кому? – растерялся Санька, который, как любой нормальный советский студент, в церковной истории разбирался мало.

– Духу лукавому! – воскликнул Евтихий, позабыв последние остатки осторожности. Глаза его пламенели, и Дурной уже жалел, что сам раздул эти угли. – Мирянину мнится, что де он чтит Господа Вседержителя, а по правде, возноша он молитвы неведомой сути. Всуе утече вера его, Господь да сокрыт от яго по лукавой воле ересиархов. Сын Божий приял страдания да смерть за грехи наши тяжкие, искупиша их кровью своею. Даровал Он люду православному Царство Небесное… Индо ныне тот люд Спасения лишится! Аки молится по кривде и не богу, но демону!

Народ в ужасе притих.

– Что ж делать-то? – в растерянности спросил Старик.

– Токма одно: крепко молитися Богу, да спасет и помилует нас, яко благ и человеколюбец, – враз потеплел голос чернеца. – Чрез книги и молитвы истинные.

– Есть ли те книги у тебя, батюшка? – с мольбой в глазах почти возопили казаки.

– Есть.

Монашек ответил тихо-тихо, да с такой любовью, словно, о кровных детушках говорил.

– Аз вразумлен быша и не дал книги монастырския на справу-расправу лютую. Утаил те книги, да сокрыша от лап нечестивых.

Все выдохнули. Однако же, держит чернец аудиторию! Санька тоже тихо выдохнул. Правда, без особого облегчения.

Евтихий – раскольник. Причем, не просто консерватор (старое вот хорошо, а новое чото плохо). Нет, он идейный и насмерть убежденный раскольник не просто отрицающий реформы в церкви, но считающий их злом. А тех, кто их творит – предателями и еретиками. А это, на минуточку – почти всё руководство русского патриархата. Во главе с Никоном.

«Не слишком ли велик риск?» – задумался Дурной. Он знал, что самая лютая бучаеще впереди. Еще будут восставать монастыри и чуть ли не целые регионы. Восставать во имя старых правил. И всех ждет жестокая расправа. Стоит ли во всё это ввязываться? А Евтихий ввяжет – по нему видно!

Но с другой стороны: а нафига ему нужна тут, на Амуре, эта официальная церковь, служащая интересам боярской верхушки да царю? Если уж без веры никуда (а сегодня Санька это почувствовал с особой ясностью), то лучше тогда уж вот такая вера. Человечья. А не замотанная в парчу и увешанная серебром и златом.

Атаман Темноводного все-таки улучил момент и пересекся с чернецом наедине.

– Отец Евтихий! Поехали с нами в Темноводный. Очень ты нам нужен! Мы на Амур-реке уже много лет живем. Многие, да и я тоже, поженились на местных девках. Разумеется, никакого венчания не было.

– То грех, – насупился монашек.

– Согласен, грех, – покаянно склонил голову Санька. – Но у нас все живут по доброй воле. И с согласия родителей. И осенить брак божьим благословением тоже все хотят.

– Я на Албазине всего вторую седмицу, зрю: дела церковные тут в полном запущении, – Евтихий явно не хотел тащиться неизвестно куда, ведь сам только-только остановился после долгой дороги. Санька и умащивал, и улещивал его, но «ключик» подобрал совершенно неожиданно, когда рассказал, что в Темноводье живут казаки бок о бок с даурами, дружат уже почти с десятком крупных родов…

И они все некрещены!

Миссионерский зуд моментально проснулся в фанатичном чернеце. Пойти и обратить в истинную веру целый народ! А ведь ниже на Амуре живут еще племена… Дурной, поймав Евтихия на крючок, всячески потворствовал его фантазиям, но про себя думал: «Но большой воли я тебе не дам, чернец. Обращай, да только через любовь. Жечь идолов и, тем более, людей я тебе точно не позволю».

– Эх, дела… – уже непритворно вздыхал монах. – Аще смог бы ты, Сашко, обождать? Тут такое неустроение…

– Сколько?

– Ить по первости… дён пять… или шесть.

Время поджимало, уже давно пора запускать второй сезон золотодобычи. Если посевную Мезенец и без начальства отлично организует, то за старателями нужен крепкий догляд… Но Санька решил остаться и все-таки вывезти раскольника на свои вольные земли. Ему почему-то казалось, что они ему понравятся.

В последующие дни атаман с чернецом встречались ежедневно. Монашек носился весь в мыле, творя одни обряды за другими, восполняя пробелы бездуховной жизни Кузнецова полка. Но минутку-другую для странного атамана низовых охочих людей находил. Санька тихо-тихо подбирался к прошлому Евтихия. Уж больно интересно ему было, что это за человек, как стал раскольником, отчего бежал, да еще так далеко.

И тот потихоньку раскрывал свое прошлое. Принял он постриг в Спасо-Каменном монастыре, что в Белозерских землях. Уединенному монастырю на озерном островке уже сейчас почти четыре века. Евтихий изучил грамоту и даже был допущен к переписыванию святых книг. Тут-то и появился в стенах их обители человек, который и перевернул жизнь маленького монашка.

Санька аж подался вперед, ожидая услышать самое напрашивающееся имя. Аввакум. Один из самых ярких противников Никоновской реформы. Яркий харизматик, неистовец и буян. Которого, кстати, будущий даурский воевода Пашков тоже привезет в Нерчинск. Вот этого фанатика, против жесткой нетерпимой деятельности которого восстала собственная паства, Дурной по-настоящему опасался.

– То бысть архимандрит Иоанн Неронов, – назвал Евтихий имя, и беглец из прошлого выдохнул. Имя незнакомое, но ведь не один Аввакум за старый путь боролся. – Благий Иоанн на Москве крест нёс, службу справлял в церкви Казанской Богородицы, что подле Кремля. Приимаша странствующих и страждущих, больных и юродивых. Истинной благодати исполнен тот мудрый муж! Инда восхотел Никон справы свои еретические внесть – прийде Иоанн в великое смятение. Седмицу постился и молился в палатке, и там ему от образа глас бысть: Приспело время страдания…

Евтихий замолчал.

– За слова ево во церкве с Иоанна скуфью сняли, да в монастыре посадили. Допрежь в Симонов, а опосля к нам – в Спасо-Каменный. Там рёк он мне слова истины про лютое время, про грехи новолюбцев. Всем глаголил Иоанн о испадении Господа, о поре страдания. Братия с тех слов смутишася, многие взалкали лжи и кривды, сулящей покоя во прахе земном… И меня разлучили с премудрым Иоанном.

Пугающе искренняя слеза потекла по щеке монашка.

– Да только прав оказался благостный мудрец! – выкрикнул тот внезапно. – Мало времени пройде, как явилось знамение в небеси: солнце померкло, а с запада к яму луна подтекала. Сам я зрел то знаменье! То Господь во гневе на дела Никоновы излиял фиал гнева на землю! Ибо после тьмы небесной, пошел по России мор велик! Мерли люди и в теремах резных, и под тынами… Разве потребно иное явление воли Господней? Тако и я понял: в каждом слове прав был премудрый Иоанн. Инда лишь прослышал я, что восхотел ересиарх московский изъяти книги наши монастырские – взял их и ушел путями тайными. Дабы сберечь и веру истинную, и имя Божие…

До Темноводного добрались только в конце мая. Дощаник, зарулил в Зею, потом в Бурханку – а его уже встречают. Выглядело – будто чествуют приглашенного попа, а на самом деле – сильно переволновались от того, что путешественники долго не возвращались. Может, бой был, может, раненые есть – помочь надо. Но, когда узнали, с кем атаман вернулся – тут же прыснули гонцы в Темноводный, и уже через пару минут над острожком раздался отчаянно-радостный звон дозорного била. Если не придираться – ровно колокольный звон идет. А на пристань тут же настоящая толпа вывалила! Все крещеные, да и дауров немало. Любопытно же!

Евтихий прямо с борта зарядил пламенную проповедь, видно было, что рад он такой встрече, рад предстоящему тяжкому, но богоугодному труду. В тот же день между острогом и даурской слободкой поставили здоровенную юрту для «отправления религиозного культа». Чернец сам сколотил в красном углу подставку, на которой утвердил единственную пока икону, что он сам привез – Преображения Господня. На почерневших досочках с трудом можно было рассмотреть великий сюжет: лубочную гору Фавор, над которой возвышается Христос. Преображенный, весь в белом и в сиянии. Древних пророков и свежеиспеченных апостолов там уже толком и не разглядишь – но к иконе началось настоящее паломничество. Кто-то даже умудрялся раздобыть воск, выделать свечку – лишь для того, чтобы поставить ее перед ликом Божьим.

Слухи о «чудодейственной иконе» разошлись широко. Дауры, привыкшие запасаться защитой у самых разных духов, сразу захотели заполучить себе оберег и от великого онгона могучих лоча. Но оказалось – некрещеным к новому фетишу доступа нет. И пошло крещение! Санька подбил на это дело и свою семью. Чакилган согласилась без особой охоты. Она хотела сначала посоветоваться со странным шаманом Науръылгой. Да только где тот? Но узнав, что лишь через крещение можно жениться по законам лоча, все-таки согласилась.

Крестили княжну 6 июня, Евтихий, знавший святцы наизусть, предоставил молодым выбор имени:

– Мартьяна, Палладия, Певка и Сусанна.

«Ну, ничего себе! – расстроился беглец из будущего. – А где все эти Фёклы и Агафьи?».

Если честно, ему больше всего из небогатого выбора понравилась «Палладия». Звучно, сильно, сразу вспоминается грозная Афина. Но Чакилган подумала-подумала – и стала Сусанной.

«Теперь у меня даурская жена с французским колоритом» – улыбнулся Санька и начал подготавливать новокрещенную Сусанну к церемонии венчания.

С Муртыги всё оказалось проще. Заполучить в покровители «духа», который защищает и самого атамана, мальчишка согласился легко и особо не рефлексируя. С именем тоже решили быстро: имевшийся в святцах Маркелл по звучанию не сильно отличается от его родного имени. Трудности пошли дальше: несносный мальчишка быстро выучил «Отче наш», который должен ему даровать защиту от зловредных онгонов – и более ничего знать о христианстве не желал. Да и у Евтихия столько дел образовалось, что за каждым новокрещенным и не уследить.

– Ты его крёстный – то твоя пахота! – заявил монах.

Санька же ничего «пахать» не собирался. Если кто захочет из дауров стать настоящим христианином – то пусть становится, а насильно впихивать догматы он не станет ни в приёмыша, ни в кого другого. Пусть православие на Амуре учится сосуществовать с иными религиями и культурами. Тут под боком, на минуточку, и буддисты живут, и много кто еще.

С запозданием, но все-таки атаман послал казаков на золотые реки и ручьи. Списки были составлены загодя, еще ранней весной. Атаман дал шанс попытать счастья новым людям, оставив в четверках лишь самых опытных. Теперь их было поменьше: три – на Зею, три – на Селемджу.

– Вы больше поисковики, – напутствовал их Дурной. – Много злата я от вас не жду. Главное – обойти побольше рек и ручьев, узнайте: где есть песок, а где – точно нету.

А вот Щуку, что нашел в том году россыпи Цагана-Чагояна, атаман поставил над целой бригадой из восьми человек.

– С тебя, Оничка, будет главный спрос: опыт уже есть, места присмотрены. Поработайте хорошо – и вам больше достанется, и для Темноводного пользу принесете.

Нашел денёк он и для новеньких, которых смог сманить из Албазина. Было тех совсем немного: пара семей да несколько одиночек. Всего: дюжина взрослых или полтора десятка, если с малыми дитями брать. Эти пришли на Амур не за блеском золота, а за сказкой про райскую страну. Как служилые они мало на что годились, и Кузнец за таких не держался – в Албазине и так наплыв людей.

В общем, Санька взял их всех вместе и вывез за Зею. Леса на левом берегу стояли редкие и чахлые, зато росчисти под поля сделать тут легко.

– Селитесь, где хотите! – щедро махнул рукой атаман.

– А сколь землицы поять можно? – робко спросил один из них.

«Старостой назначу» – решил Дурной и улыбнулся еще шире.

– Да сколько хочешь! Хоть, сто четей, хоть, пятьсот! Главное – пупок не надорви. Но вы покуда не жадничайте. Сначала обживитесь, себя прокормите. В реке – рыба, в лесу – зверь. Всё ваше, что добудете!

Как приятно было видеть эти взгляды! Саньке даже слегка стыдно стало: выглядело так, будто он им своё личное дает.

– А что мы за это должны? – всё еще пытаясь вырваться из пут сладкого сна, настороженно спросил будущий староста.

– Пока ничего! – еще шире махнул рукой атаман. – Поднимайтесь на ноги. Будет первый урожай – везите избыток в Темноводный. Поменяем на топоры да посошники, лошадок продадим для пахоты. Ну, а позже подумаем…

«Или приедет воевода Пашков и подумает за нас» – добавил он про себя… Чтобы самому не слишком увлекаться сказками.

Летом Дурнова ждала ярмарка. Отправляясь на Хехцирское торжище, Санька завернул на Чагоянский ручей, и там ему поднесли почти семь кило шлихового песка – Щука не подвёл.

«А надо ли мне это отсылать в Албазин? Зачем палить наши прииски… Я ведь сам Кузнецу сказал, что прошлогоднее золото мы на Желтуге намыли» – задумался Дурной… и с легким ужасом понял, что подлый металл уже и его душу начал разъедать.

Зато на ярмарке атаман смог скупить всё! Су Фэйхун доказал, что жадность ему присуща более, чем страх – и привез из Кореи два пуда пороха, без малого! А еще – три десятка фитильных замков и самого фитиля – сто локтей.

– Вот это удружил, Фэйхун! – радостно хлопнул Дурной по плечу смутившегося китайца. – За смелость твою – в этот раз плачу, не торгуясь! Называй цену!

И жадный Фэйхун, резко перестав смущаться, назвал. Санька аж крякнул от неожиданности. Но слово сдержал: все-таки в этом году он был богат; да и хотелось замотивировать торговца на дальнейшие поездки. После, в отместку, за железные слитки и чугунные чушки он торговался так, что семейство Су по-новому посмотрело на северного варвара. В узких потаенных глазах ханьцев промелькнули искорки уважения.

– На будущий год, почтенный Фэйхун, ты сюда не спеши, – добавил атаман под конец встречи. – Поезжай в Чосон и там уже послушай новости про северные земли. Лучше прийти сюда к концу лета – поспокойнее будет.

И велел казакам тащить наторгованное к дощанику. Там Санька любовался на свои приобретения и чесал затылок.

«Нужно как-то расширять наше кузнечное дело… – жевал он левый ус в раздумье. – Поговорю с Гунькой: может, тоже внедрим мануфактурный принцип, чтобы каждый работал с одной своей операцией… Новых учеников наберем».

Это он с одной стороны думал. А с другой – понимал, что всё движется крайне медленно!

«Три десятка замков – значит, всего 30 новых пищалей… Это, если еще сможем сделать! – непритворно вздыхал Дурной. – А у меня через год уже большая война! Решающая война…».

Всё было нужно: и пищали, и пушки, и порох. Но главное – люди. А времени для этого оставалось совсем мало.

Почти всё лето Санька провел в разъездах. Нашел братьев-робингудов – Соломдигу и Индигу – похвалил за старание. После объехал ясачные роды на Уссури и Нижнем Амуре, особенно, те, что «зажали» пушнину минувшей зимой. Пока просто пожурил и не дал подарков.

В это время по этим же рекам «гонял» чернец Евтихий – спасая язычников от геенны огненной. Атаман выделил ему целый дощаник и уговорил сопровождать ретивого монаха Ивашку Иванова. Только этот хитрый дипломат мог удержать попика и не допустить кровопролитий на религиозной почве.

К осени чернец и атаман вернулись в Темноводный. Оба довольные, но и удрученные новыми задачами. В тот же день Сашко Дурной венчался на «деве» Сусанне, прекратив, наконец, «жить во грехе». А на следующий Евтихий заторопился в Албазин.

– Батюшко, оставайся! – голосили православные, старые и свежеиспеченные. – Мы те церкву срубим! Хошь, в острожке, хошь, на холме, пред самым Небом!

Но чернец был непреклонен. Так что, собрали урожай, снарядили наибольший дощаник – и двинулись вверх по Амуру. Золота Санька с собой взял совсем немного – на пять кило. Мол, за лето кое-где случайно понаходили по чуть-чуть… Не то, что на реке Желте! Зато хлеба повез более двадцати пудов! Вот какие у нас земли тучные!

Острог приказного неприятно поразил и атамана, и чернеца. К осени тут стало еще более людно. Да и шуму прибавилось. Только ныне шумели не у монашеского шатра, а прямо на берегу, где развалились широкобортые вместительные барки. Санька приказал швартоваться чуть в стороне и половину команды оставил на дощанике, велев снарядить пищали. Он уже догадывался, что его ждет.

Онуфрий Кузнец встретил гостя в приказной избе. От него заметно несло перегаром.

– Вот, золотишка немного привезли, – неуверенно начал Санька, поднимая в руке небольшой, но увесистый кожаный мешочек. – У нас оно так не родится…

Кузнец скривился.

– Убери это к… к Петриловскому! Ужо Артюха-то возрадуется…

– И хлеб еще…

– И яво туды! А то на острожке вина мало курится! – если бы Кузнец-Дархан знал, что такое сарказм, то уверенно так и обозвал свои слова.

«Началось» – вздохнул Санька.

– Что случилось? – спросил он оплывшего на столе приказного. Тот не был сильно пьян, но от него прямо-таки разило тоской.

– Людишки… прут, – Кузнец опустил глаза на чарку, но скривился и смахнул ее со стола. – Кажен день, мать их! И когда ужо лед станет… Служить не хотят, все за Амур бегут. Кто-то на самой Желте и строится. Только… Ох, стреляют там, Сашко! Палят по душам хрестьянским!

И Онуфрий, кряхтя, полез за чаркой. Убедился, что она пуста, и богатырским замахом запустил ее в стену.

– Кажен день… Гости прибыли. Торговать. Не энти, – он махнул головой в сторону реки. – Допрежь иные спустилися. Стали мед да вино на злато выменивать. Я-то пресёк, Сашко! Я вышел и в пень ихние полатки разметал! Токма свои же противу меня встали. Свои, Дурной!

Кузнец начал рвать на груди рубаху, ибо дышать ему стало нечем. Потом отдышался, посидел молча.

– Энтих я уже не трогаю. Пущай, теперя Кузок над златом трясется, что в обвод уходит… Ох! Сашко, я ж тебе допрежь ложно указал. Злато ты Артюхе нашему не неси. Воевода Лодыженский, как про яво услыхал, сразу прислал сюды Кузока – верного пса дьяка Федьки. Теперя тут он счет злату ведет. Вот тому псу и сдашь. Да подробную скаску дашь: где да как нашли.

– Так я и сам не ведаю, – развел руками Дурной, включая отработанную легенду. – Где-то казаки плавали, где лагерем стояли – там по бережку и нашли…

– Не мне! – Кузнец хлопнул ладонью по столу. – Псу то и скажешь. Тьфу, Кузоке!.. Ничо. Недолга им осталося. Слыхал ли, будя у нас скоро свое – Даурское воеводство? И воевода с Москвы уж по Сибири до нас плывёть! Пашков. Афанасий. Не слыхал?

Онуфрий исподлобья хмуро оглядывал темноводского атамана.

– А зрю я… слыхал! – невесело обрадовался приказной. – Слыхал, конечно… Вещун… Скорей бы ужо приехал – сыму я с себя энти чепи… Ты ступай, Сашко. Неси злато псу. Да повежливей с им. Поклонись пониже, реки потише. Да с улыбочкой! Пёс так любит.

– Пойду, Онуфрий Степанович, – Санька с грустью и жалостью смотрел на этого уставшего человека. – И наказ твой исполню. Только есть у меня еще слово.

Кузнец недовольно откинулся спиной на стенку и вяло махнул рукой: валяй, мол.

– Неспокойно за Амуром, – начал Дурной выкладывать еще одну заготовленную байку. – Дауры верные шепчут, что богдойский воевода Шархуда готовит войско крепкое. Боюсь, если не зимой, так следующим летом бросит он на нас свои рати.

– Ишь чо, – Кузнеца новость, кажется, не сильно и взволновала. – Беда не приходит одна. Или, можа, оно к лучшему? Ты, Сашко, смотри тогда в оба. Ежели ворог подойдет – уходи в Албазин. Вместе, глядишь, и отобьемся. Главное – пушечки сбереги. Слыхал я, есть у тебя теперя пушчонки.

«Слыхал он, – зло глянул на приказного Дурной. – Эх, Онуфрий Степанович… Я-то от тебя помощи жду, а ты на мои пушки заришься… Не воинов спасай, не союзников сбереги – пушки привези мне! Неужели, только на себя придется рассчитывать?».

Отнес он золото неведомому Кузоку. Даже расписки с того не спросил – такая гнида перед ним предстала, что и минуту рядом стоять тошно было! Якутский воевода и впрямь взалкал золота по полной и прислал ручного пса, чтобы прибрать к рукам весь поток. Понятно, от чего Кузнец впал в тоску – ему перед этой тварью ежедневно пресмыкаться приходится. Хоть, Онуфрий и покладист характером, но он был настоящим землепроходцем. А таким тяжко в холуях ходить.

Вон как, бедняга приезда воеводы Пашкова ждет. Хотя… характер у Афанасия Филлиповича даже по нынешним злобным временам – скотский. Будет ли хрен слаще редьки – большой вопрос!

«Да и не дожил ты, Онуфрий Степанович до приезда Пашкова, – вздохнул беглец из будущего. – Прибил тебя хитромудрый Шархуда».

На миг вспыхнул Санька огнем: захотелось плюнуть на всё, пойти обратно к Кузнецу, раскрыть все карты, прямо рассказать о ближайшем будущем! Крикнуть ему: помоги мне, Кузнец, авось, вместе сдюжим!

Ох, как сильно захотелось этого! Как надоело нести в себе это бремя кассандрово! Бояться сказать правду, чтобы не спутала та все карты! Не поменяла будущее…

Так и стоял Сашко Дурной на берегу. Так и дергался, стремясь рвануть в приказную избу – и сам себя от того сдерживал. До крови прокусил губу, зажмурился до звездочек в глазах!

«Куда ты пойдешь? Что скажешь? – мысленно пинал он себя, не давая встать. – А он что тебе ответит? Да то, что теперь не он, а ты, Дурной, будешь подыхать на Корчеевской луке! Ныне ты бережешь низ Амура – вот и воюй! Вот и дохни…».

Грустная вышла поездка. Ожидаемо, но от того не легче. Темноводцы наскоро переночевали прямо в дощанике и с утра двинулись обратно. Дурной даже не стал тратить время, чтобы сагитировать новеньких поехать с ними – тошно было.

Евтихий решил остаться.

– Может, все-таки с нами? – глядя исподлобья, спросил Санька. – Ты только посмотри, как тут всё…

– От и вижу, како, – развел руками чернец. – Мнится мне: тут я нужнее.

«И не поспоришь» – вздохнул атаман и велел спихивать дощаник на быструю воду. Сам запрыгнул последним и, прежде чем, сел за весло, обернулся: сухонький монашек с теплой улыбкой крестил их на дорожку. Двумя перстами.

Плыли быстро, словно, кто гнался за ними. Тягостное молчание царило на судне, только вёсла скрипели, да хлопал парус, пытаясь поймать неустойчивый ветер. Лишь в сумерках, перестав грести, отдавшись течению, казаки немного поуспокоились. Васька Мотус, слезши со своей лавки, с показной небрежностью подсел подле атамана на какой-то мешок. Елозил, сопел да ворочался, привлекая внимание, да, наконец, не выдержал:

– Допрежь баял ты, Сашко, что, мол, злато – чи зло, – бывший «вор» говорил неуверенно, подбирая слова. – Я ить тогда не внял тобе. Мол, шуткует Дурной… Ой, прости!

Санька только вяло отмахнулся: Дурной он и есть, что тут поделать…

– Тако вот… Не внял я. А ныне – ровно очи промылись! Всё узрел, всё промыслил! Яко ты баял – тако на Албазине и вышло… Погано вышло.

– Это да…

Ну, а что тут еще скажешь? Был бы у Саньки иной путь – ни за что бы с тем золотом связываться не стал…

И была дорога. Быстрая и легкая – легко вниз-то плыть! Только на сердце тяжело. Плыл Санька и только вперед смотрел: когда уже тот поворот? Когда знакомые островки по правую руку?

А вот они! Вон она – великая встреча Амура с Зеей! Разливанье без края! Вон и Темноводный, который, как не скрывай, а уже не упрячешь. Торчит он из-за леса то тут, то там. Вон ладная башенка над листвой сереет, вон клубы дыма черного – то рукастый Ши Гун в поте лица чугун варит. И Бурханка вся обжитая: плотики, лодочки, сети призрачными стенами всюду сушатся. Вон уже и огородики появились: убранные, вычищенные на зиму заботливыми руками. Это ты, Санька, еще поля на той стороне не видишь! Уж Рыта Мезенец за ними следит, ровно за детьми.

Казаки вылезли из дощаника и пошли в обход, к воротам. А навстречу народ радостный валит – друзей встречать. Соскучились! Распугав толпу, в воротах пробегает вороной конёк, на котором верхом – бесенок Муртыги. Подпрыгивает и ловко встает босыми ногами на седло!

– Дядь Сашика, смотри, чего могу! – весело орет и пытается выпрямиться.

По-любому, это его Тютя учит! Конечно, пацан оскальзывается, сверзается вниз и завершает цирковой трюк, обхватив вороного за шею… Под общий добрый хохот. Митька Тютя хохочет, Старик кряхтит, позабыв о вечной боли в руке, «Делон» иронично улыбается. А там, позади…

Она не спешит. Она стоит в тени воротной башни, сложив ладони на груди. И тихо улыбается. Потому что сейчас видит только его.

Чакилган. В расшитом даурском халате и пестром русском платке – прекрасная, как никогда.

Санька улыбается в ответ. Былой черноты на сердце – простыл и след. Будто, не было ее никогда.

– Нормально всё, – уверенно говорит беглец из будущего. – Будем жить!