Текст книги ""Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Юрий Иванович

«Самому, конечно, ездить – это перебор… Но вот засылать доверенных проверяющих».

В погорелом Преображенске его совершенно взяла тоска. Городок умер и даже не пытался возродиться. Нарышкины и прочие из бояр старательно собирали всё, что имело хоть какую-то цену. И совали по корзинам, мешкам, сумам, ящикам…

«Мы и в правду, погорельцы» – вздохнул Пётр.

Опосля ещё раз вздохнул. И засучил рукава.

В первый же день людей принялись делить на ватажки. В одну собрал Тиммермана, Брандта, Зотова, боярина Долгорукова, десяток мастеровых и три десятка преображенцев – и отправил их в Хадю. Помогать строить флейт и намечать дорогу через горы. Тиммерману также выдал срисовки своих намёток по Петрограду – пусть на месте думает.

Льва Нарышкина с половиной бутырцев, всеми мастеровыми и уцелевшими холопами – на приметный утёс на Амуре – строить Дурнов-городок. Чтобы к холодам уже все его люди могли бы заселиться хоть в более-менее теплые избы. И чтобы терем уже стоял да укреплённый – золото по осени уже туда придётся свозить.

На пепелище с ним оставались Гордон с тремя неполными ротами, человек сорок преображенцев, да двое дядьёв: Иван и Мартемьян. Старший старательно выгребал из погибшего города хоть что-то ценное, а молодший… По чести, Мартемьян царевичу надоел хуже горькой редьки, и вечерами он размышлял: куда бы услать бесполезного родственничка? На Москве того точно не ждут…

До сентября с верховий Сунгари прибыли корабли. Император Канси благожелательно отнёсся к пожеланиям черноруссов… ежели те поклянуться не помогать в войне империи Юань. Пётр вышел и от чистого сердца поклялся – изустно и письменно – что ни за что не станет помогать хану Бурни, императору Юани.

«А там посмотрим… У степняков эти империи, как пузыри на воде в дождь…».

Настало время уходить. Иван Нарышкин умолил царевича дотянуть до сбора урожая. Даже уговорил Гордона разрешить бутырцам сменить пищали на серпы и косы.

…Тоскливо было уезжать из Преображенска. Ещё и дожди зарядили. Но грустил Пётр недолго: ныне ему вперёд смотреть было заманчивее, нежели назад оглядываться.

В Дурнов-городке всё пропахло свежесрубленной древесиной, опилками, дымом от печей – новая ставка севастократора строилась днём и ночью. Но Пётр тут почти не задержался. Принял сказку от Перепёлы по итогам старательского лета. А потом собрал остатки преображенцев и рванул в Хадю! На удивление за ним увязались оба его советчика: Олексий с Перепёлой.

И к наибольшему удивлению – дядя Мартемьян.

Глава 25

– Выбирай! Выбирай шкотину, говорю! Да что ж ты деешь, сс… севастократор хренов⁈

Ладони жгло – так крепко Пётр вцепился в непокорную верёвку, но парус (стаксель? или как его…), ровно, силач-великан лёгким подёргиванием вырывал шкотину из рук.

– Да вона же утка литая стоить, дура ты саженная! Накинь петлю! Накинь да тяни!.. Нет, вспоможите ему ужо или я сам его прибью!

Надсаживался стоявший у штурвала Акаситаку – шкипер флейта «Ивашка». Тот самый куру-айн, что в осаждённом Кремле водил его к умирающему Артемию Измайлову.

«И ведь на суше – добрейший инородец, – скрипел зубами Пётр, силясь накинуть петлю шкотины на двурогую чугунную утку. – На море же просто звереет! Нет, вернёмся – велю выпороть!».

Но это только на суше. Тут, на палубе флейта, шкипер – царь и бог. И никто не смеет шкиперу перечить. Так Пётр самолично прописал в морском уставе. И от своих слов он не откажется.

Натяг верёвки заметно ослаб. Царевич оглянулся: дюжий казак и его тёзка Петро ухватился за шкотину повыше и без зримых усилий притянул непокорный конец. И ведь ниже севастократора на цельную голову, а какая силища! Богатырь.

– От так, государь, накинь, – Петро показал Петру, как лучше закрепить шкотину. – Вишь? Внахлёст. Парус эту верёвку тянет, и тоя сила сама нижнюю прижимает. Сразумел? Теперя, глянь: шкотину к себе притяни и скоренько петельку протяни. От так, по чутку, по чутку ее и выбирай.

Вместе они быстро выбрали непокорную шкотину и закрепили угол болтающегося паруса. Тот, наконец, перестал хлопать, разбух от крепкого (хоть и не попутного) ветра и потянул флейт в открытое море.

Открытое море! Да какие обиды, какие обожженные верёвкой ладони смогут с этим сравниться! Царевич встряхнул уставшими руками и с любовью взглянул на пенящиеся лихие воды. Он уже не пытался ухватиться за опору (хотя, море ныне было не в пример неспокойнее того, первого раза), нет, севастократор уверенно стоял на досках палубы, широко, по-моряцки расставив ноги.

Он пройдёт и это море.

– Государь! – перекрикивая общий гам, обратился к царевичу Петро. – Ты бы шёл на шканцы… Ить погода смурнеет, кораблик и так непросто удерживать. А нам вёрст триста пройтить надобно…

Вроде, и с вежеством сказал, а Петра в краску бросило. Не считает его ватага флейта моряком. Всё ещё не считает…

И он покорно двинул к лесенке, поднялся на шканцы, где Акаситаку распекал уже какого-то другого ватажника, щедро смешивая родную, курульскую ругань с русской. Странный он. Это поначалу помощник Ивашки показался царевичу самым обычным азиятом. В строящемся Петрограде он быстро приметил, что Акаситаку – да и прочие айны-куру – очень сильно отличаются от прочих чернорусских племён. И росточком повыше, и кожей посветлее, а уж до чего волосатые! И любят те волосы растить – страсть просто. У Акаситаку на голове всяческие узлы из волос, а бороду мало что за пояс не заправляет.

Сам-то Быстрый Говорун (так его имя звучало по-русски) уже 15 лет, как жил в Пасти Дракона. Ходил за серой ещё на самом первом коче, коий ныне постыдились бы кораблём назвать. Он давно уже переоделся в нормальные порты и рубаху – но волосы растил, как всё его племя. И всё-таки, несмотря, на дикарские повадки, был он одним из самых опытных мореходов Темноводья. А потому, когда встал вопрос: кому же верховодить первым флейтом чернорусского флоту – почти все указали на Быстрого.

«Да! Мы всё-таки его построили» – сызнова повеселевший Пётр с любовью погладил резной борт. «Охранную» резьбу нанесли гиляки, чтобы, значит, опасные морские духи не потопили «великанскую лодку». Но до резьбы ещё столько всего пришлось сделать…

Постройка одного флейта отняла у Петра и у всей Черной Руси кучу сил и море средств. Демид уверял, что всё потребное для постройки в Хадю уже было завезено, но то и близко не оказалось правдой. Кажен раз вдруг чего-то на верфи не находилось, и за этим чем-то потребно было плыть в Пасть. И то! Не всё удавалось в Пасти Дракона найти. Бывало, что нужной вещи – как тех же чугунных уток – вообще не имелось. Нигде! И шли дощаники до Темноводного, где литейщики делали эти утки из чугуна, опосля чего их долго везли обратно… А к той поре в Хаде требовалось уже что-то новое!

«Зимой вовсе тяжко стало, – вспоминал Пётр. – Залив заледенел практически полностью, про Пасть Дракона и говорить неча. Через горы налегке ходить опасно, а с грузами… Застыла тогда стройка, – он хмыкнул. – Только и было дел, то обереги на бортах вырезать».

Главные сложности начались, когда занялись оснасткой. Быстро все поняли, что голландец Стрёйс не особо-то разбирается в том, как оно на флейте всё устроено. Брандт тоже был силён больше по плотницкой части. Ну, а прочие, никогда ничего сложнее коча не ладили. А у того паруса не в пример проще устроены. Пришлось думать и гадать всем миром: какие паруса, какого размера и формы… но сложнее всего – такелаж. У Петра до сих пор кажен раз зубы ныли, только он слышал это чудное слово.

И ведь, при всём при том (будто, мало им этих забот) вечно не хватало рук! С людишками севастократора по берегу Хади расселилось уже более полутысячи человек. Но у каждого работы было – хоть не спи и ночами делай! Да что там – Пётр Алексеич сам порой хватал топор или тесло в руки и шёл на стройку. Нет, поначалу он такое творил с охотки. Хотелось самому понять, каково это – строить такой корабль. Он мучил Стрёйса и Брандта, требуя пояснения по каждому новому делу, учился у знатоков тайнам их работы…

Зимой его просто принудили на пару месяцев выехать в Дурнов-городок – дел властных накопилось преизрядно. Но Петра тянуло назад, к морю. Пусть оно замёрзло, пусть и работы в зимнюю стужу почти нет, но ныне там билось его сердце. Тогда-то впервой севастократор и осознал, что чернорусское самоуправство – это не так уж и плохо. Есть Большак с его ватажкой стольников, есть деятельные атаманы да князья в острожках, есть чернорусская привычка решать дела на сходах и кругах. И очень многое можно оставить на их плечах. С одной стороны, не душишь их волю, а с другой, забота о себе – больше их дело.

И всё одно – из палат Пётр почти не выходил. То с думой лаялся, то с отдельными боярами лясы точил. А те, нет бы по делу! Нет, каждый – каждый! – непрестанно вёл речи о землях. О своих личных поместьях, которых все они лишились по берегам Сунгари.

Новые давай!

А с новыми тяжко (и Демид об том честно предупреждал). Здесь места с одной стороны населённые, а с другой – лесные. Конечно, поле на семью найти – не проблема. Только боярам же достойные владения потребны! Им даже сто четей – это почти поруха чести! Ну, и не дашь же им голый лес. Там, чтобы засадить поле, допрежь надо столько сил в целину вбухать… А некому.

Вечная беда Руси Черной – рук не хватает.

Из дельных встреч вышла лишь беседа с Иваном Нарышкиным, который решил, что потребно выжать всё из нового договора с Цин. Коль, открылась торговлишка с империей, то надо изо всех сил в неё вложиться.

«Я уж прознал, – говорил старший из дядьёв. – По Сунгари и ее притокам можно доплыть до Гирина. Немалый городок. Так мы к концу зимы скупим мехов, и всё, окромя соболей, свезём в тот Гирин. Сменяем на шелка, чай и прочее – и домой. А потом уже снарядим большой поезд на Москву».

Так-то Нарышкин пересказал мысли Перепёлы, токма уже с понятным местом для торговлишки. Дельно звучало, Пётр одобрил, но сильно не увлекался.

«Скоро мы эту торговлю станем морем вести» – прикрывал он глаза мечтательно.

…Вторым был Патрик Гордон. Он просил разрешение провести набор в свои роты. С минувшей войны у него и полутысячи не осталось, и старый генерал просил поверстать еще столько же.

«Из новобранцев, Ваше Высочество, мы укомплектуем отдельные роты. Снаряжения и оружия у нас мало, так что покуда они будут вестись на неполном снабжении. И роты эти займутся как раз патрулированием золотоносных территорий. По сердцу говоря, государь, мне неприятно, что ранее этим занимались мои строевые солдаты, подготовленные для великих баталий… Пусть этим займутся новобранцы. Уже, завершив обучение, зарекомендовав себя на патрульной службе, они смогут перейти в старые полковые роты».

Звучало тоже очень неплохо. Нашлись бы только рекруты…

«Вечная беда Черной Руси!» – горько рассмеялся севастократор, глядя на недоумевающего немца.

В Хадю он умчался, едва только более-менее разделался с делами. Умчался под мрачный взгляд матери и сестрины крики «Я тоже хочу!». Вёз на верфь кучу подарков и вещей, потребных в работе. Уж намучались с этим орочонские олешки! (Покуда дорогу не построили, Демиду удалось убедить переселиться туда один род оленных орочонов, которые повадились за малую мзду возить грузы).

С горем пополам, с матом, с надрывом сил, но к лету 1694 года флейт достроили. По чистой воде из Драконовой Пасти привезли восемь пушек, да четыре фальконета-ручницы. Толстые короткие пушчонки, специально для флейта отлитые в Темноводном, смотрелись непривычно. Две обустроили прямо на носу, прочие – вдоль бортов и под верхней палубой. Спустили на воду (что стало еще одной немалой болью), упились в тот вечер вусмерть…

Нарекли великанское судно «Ивашкой» – тут было без споров. Причём, даже не «Артемием» и не «Измайловым», а именно «Ивашкой» – как старика полвека на Амуре и прозывали. Было, конечно, предложение наречь флейт «Злым Дедом». Звучало грозно, но Брандт верно подметил: «Мы же не пираты какие-то».

В общем, нарекли… А потом ещё не одну неделю мучились с кораблём на воде! Потому что управлялся тот криво-косо, чёртов такелаж приходилось подгонять, менять, перетягивать, чтобы плыл «Ивашка» не куда попало, а куда шкипер велит!

Дело шло уже к августу, когда набрались храбрости и решили выйти в большое плавание. Началась погрузка, которая отняла несколько дней. Хотя, трудились сотни людей! Стрёйс уверял, что «Ивашка» спокойно вытянет на себе две тысячи пудов груза. Даже в плохую погоду. И от этой цифири у Петра голова слегка кружилась. Вот это торговлишка пойдёт! Но погрузка его люто расстроила. Во-первых, вес отняла сама ватажка моряцкая. Всего-то потребно для флейта шесть десятков, а они одни под триста пудов весят. А ведь им где-то спать потребно, во что-то одеваться, с чего-то есть. То, сё, пятое, десятое – и вот уже вся тыща пудов вышла. Пушки с ядрами и порохом – так поболее тысячи. В трюм заложили немалое число досок, заготовок под мачты, запасную парусину, верёвки всяческой толщины – на случай поломок. Этого добра на все две тысячи пудов хватило. Тяжеленные якоря, лодка, к борту притороченная и много иного всякого – еще пудов за тыщу! Припасы! Еда, вода и прочее… А еще Стрёйс велел на самое дно флейта уложить тяжелые каменья для остойчивости – так пудов триста не меньше!

Пётр вскорости совсем сбился, хорошо, что Брандт вёл строгий учёт всего, что на «Ивашку» переносили. По его прикидкам выходило, что на товары разные у корабля остаётся где-то восемь тыщ пудов.

Всё равно много!

«Но какая же прорва всего потребна, чтобы один-единственный корабль снарядить! – ужасался Пётр, косо поглядывая на „Ивашку“, коий вяло покачивался на тихой волне. – Всей страной измучились! А Стрёйс речёт, что в его Голландии у каждого города десятки таких судов. Десятки! Неужто не врёт?».

Царевич безумно влюбился в первый флейт. И даже не скрывал того. Но, когда заговаривали про постройку нового, он слегка бледнел.

«А надобно ли нам такое?».

Нет, флейты хороши только, когда прибыли приносить начнут. А с этим пока всё было смутно. Все прошлые годы иноземные торговцы сами ходили на Русь Черную – чосонцы, никанцы. И почти никогда черноруссы не забредали в чужие земли. Этим летом поплыли нарышкинские купцы по Сунгари. И по первым отпискам не всё выходило гладко. Торговля в чужой стране сложна…

Что то выйдет у «Ивашки»?

Нутро флейта нагрузили всякими разными товарами – для пробы. Понятно, что главная ценность на севере – это золото. Но Демид долго и страстно увещевал севастократора, что одним золотом жить нельзя. Это может загубить всю страну.

Дороже золота на корабле был только Мартемьян Нарышкин. Его Пётр провозгласил «великим посланником севастократора Руси Черной», который с высокими полномочиями собрался ехать по южным морям. Сам Пётр решил утаиться и отправился при посланнике десятником Преображенской сотни. Нарышкин краснел и бледнел, никак не мог уразуметь, на кой такое лицедейство, ежели на корабле поплывёт сам наследник царский. Священная особа!

«Мне видеть всё потребно, Мартемьян! – увещевал дядю царевич. – Покуда они на тебя смотреть стану, я с Олексием всё увижу, услышу, вызнаю. А вызнать важно!».

Нарышкин смирился. Всю зиму и весну сиднем сидел в своей избёнке, учил речь чосонскую и никанскую, чтобы стать полезным.

«Верно деешь, – одобрил Пётр. – Я ещё не знаю, как поворотится, но ежели выйдет гладко, мы тебя посланником и оставим. И ты будешь всё вызнавать про наших соседей. Их силы, их слабости, их планы».

…«Ивашка» вышел в хорошую погоду. И ветер весело толкал его на юго-восток (или на зюйд-ост, ежели по-правильному). Так что флейт бодро добрался до берегов огромного острова Крапто и пошёл вдоль него на юг. Шкипер Акаситаку знал эти места прекрасно – ведь это были его родные земли и воды.

Демид, стоял неподалёку и живописал севастократору достоинства острова, хвастал, какой тут щедрый промысел, пояснял, как пройти к малым Курульским островам, где богатств ещё больше… А Пётр слушал вполуха. Его сильнее радовало смотреть на Большака. Как тот крепко вцепился в ванты, как ему слегка плохеет на крутой волне. Приятно было видеть, насколько он, Пётр, уже стал более морским человеком, нежели Демид, «подаривший» ему это море.

«Чувство» было слегка… грязное, но царевич не мог от него отделаться.

К исходу ночи «Ивашка» добрался до самого южного кончика Крапто. Поверни на восход – и тебе откроется уже самое бескрайнее море. Так, говорят, оно и было: никто и никогда не видел берегов к востоку от Курульских островков.

Одно только бескрайнее море…

Но флейт повернул направо – к скалистым берегам чернорусских земель. Ибо за Крапто начался Матомай – земля сурового южного племени уцуноко. У тех имелись свои немалые корабли и крепкие воины с доспехами – самураи. И что самое главное – эти уцуноко не брезговали пиратствовать…

Поворот на закат (иначе, на зюйд-вест) вышел непростым, ибо ветер теперь стал бить в бок кораблю. Малоопытная ватажка не сыграла вовремя (всё ж таки утро раннее было), паруса опали, потом резко вздулись – и уже царевич едва не упустил шкотину гротского паруса, отчего «Ивашка» мог бы и вовсе встать.

«300 вёрст… – с недоверием смотрел на чистый простор Пётр. – Это и так почти бескрайность. Никаких тебе берегов, одна вода. А шкипер Быстрый говорит, что за пару дней пройдём. Дивно…».

Он уже привык, что на море и время, и путь по-особому мерить надо. Флейт подчинён ветру. Иной раз он может и десять вёрст за час отмахать, а в другой – и трёх не осилит. Ежели вообще не встанет. Вытолкать парусник из гавани – это тяжкий труд, зато, как споймает ветер, так сиди и посвистывай. Или вот: никак ветер не сменился, а судно явно плывёт медленнее. Оказывается, в море есть свои реки, которые текут то туда, то сюда. Попадешь в такую – и она потянет тебя за собой. Хоть весь парусами увешайся.

Так что трудно замерить ход корабля. Непредсказуем он. Но зато! Зато он плывёт сам собой круглые сутки! Его не надо кормить и обихаживать, только управляй. Самые сильные кони и быки большую часть времени должны отдыхать, а идти могут меньшую. Кораблю же – только дай ветер да опытную команду – и он окажется первым в любом месте… Где есть море, конечно.

Сейчас с ветром было не ахти. Но всё ж таки к утру третьего дня «Ивашка» вышел к гористым берегам, что убегали на юг. Флейт кинулся следом. Ему не требовалось строго следовать за береговыми извивами. Шкипер частенько направлял судно прямо в море, если видел, что берег делает очередную петлю. Вскоре, однако побережье стало поддавливать корабль, так что пришлось повернуть на юго-восток (и ветер снова стал всей силой бить ровно в парус). Акаситаку подошёл к Петру и сказал:

– Это уже земли Чосона, государь.

Глава 26

Вдоль восточного берега Чосона они плыли ещё пять дней. Весьма горная страна. Всюду виднелись признаки жизни, но «Ивашка», раздув паруса, следовал мимо. У него была конкретная цель, которую указал чосонец-проводник. Его прихватил на корабль Демид.

– О, Пусан! – заламывал руки чосонец Пак. – Это прекрасный город! Богатейший! Там такие храмы, такой рынок!

Рынок-то Петра и подкупил. Посла Мартемьяна он вёз в более дальние края, к тому же столица Чосона находилась в глуби царства, а туда пешком идти ни времени, ни желания не было. А вот расторговаться (или, хотя бы, прицениться) хотелось. И Пусан, едва город появился вдали, смог поразить всех.

Увы…

Только флейт устремился в широкую горловину местной гавани, навстречу к нему споро выдвинулись сразу три странных приземистых корабля. Паруса у них имелись, но больно чахлые, так что шли они, прежде всего, вёсельным ходом. Странным же было то, что у кораблей имелись и стены, и даже крыша. Причем, укрытая металлическими пластинами, из которых всюду торчали шипы.

– Вона и пушечки у их, – кивнул головой Демид на особые окошечки в стенах, откуда торчали бронзовые стволы.

«Серьезно тут» – усмехнулся Пётр.

Кораблики эти, конечно, с флейтом не сравнить. Но в узости пролива они на своих вёслах будут гораздо ловчее. Флейту может и не поздоровиться.

По счастью, хозяева решили поговорить. Чосонский начальник, весь в железе, повелел сообщить ему, кто они такие и откуда. Узнав, что из Черной Руси, помягчел, но твёрдо заявил, что Пусан для иноземной торговли закрыт. Так что делать им тут нечего.

– То есть, они к нам вовсю ходят, а мы к ним не можем? – нахмурился Пётр. – Ну, ничо, ужо я ряд с Чосоном пересмотрю…

Долго думали на «Ивашке», что дальше делать. Можно было явить миру великого посла Мартемьяшку… Но больно уж Петру хотелось торговлей заняться.

– Можем дальше пройти, государь, – шепнул севастократору чосонский доглядчик. – Есть места, где не так строго следят за запретом.

Из-за окрестных гор, ветра в узкой горловине было мало, так что «Ивашка» выбирался на открытую воду мучительно, пробултыхавшись до самой темноты; опосля чего всего за ночь добрался до острова Коджедо – куда и вёл черноруссов хитрый проводник. Ещё полдня ушло на то, чтобы, крадучись, пробраться через сложное сплетение скал и обойти-таки остров, так как городок Кодже стоял в узком заливчике на северо-западе.

– Великий, героический остров! – расхваливал его Пак всё это время. – Во времена Сэджона Великого именно здесь собрался великий флот для похода на царство Ниппон! Славный генерал Ли Чжонму собрал более двухсот кораблей и покорил Цусиму, на которой засели проклятые пираты вокоу!

Он пел соловьём, насколько ему позволяли познания в русском языке, но слушать его перестали довольно быстро.

На этот раз от пристани прибыла всего одна крупная лодка с небольшим парусом. Снова последовало знакомство, после чего какой-то разнаряженный мужичонка тут же попросился на борт.

– Как я понимаю, у вас на борту есть товары, и вы хотите торговать?

Пётр стоял в преображенском кафтане, изображая простого десятника, так что решил пока вперед не лезть, а предоставил говорить Большаку. Тот промычал что-то уклончиво – хоть как растолкуй – и чосонский дьяк тут же взял быка за рога. Он потребовал немедля показать ему все товары и пообещал взять справедливую плату…

– Не понял… Он купить всё хочет?

– Нет, государь… Он требует деньги за то, чтобы мы торговать могли.

– Мыто, что ли, берет?

– Не совсем.

– Взятку⁈ – Пётр с презрением покосился на низенького дьяка. – Да с какого ляда!

– Ну, вы же хотите продать тут товары, а это запрещено. Это будет справедливая замена торговой пошлине.

Большак начал с чосонцем торговаться. До Петра долетали лишь обрывки перевода. Он вдруг понял, что чиновник требует взятку за весь товар на флейте. Демид же торгуется за то, чтобы оплатить лишь то, что они продадут (товары ведь ещё собрались и в Цин везти). Но чосонский мздоимец непреклонен.

«Ну, так уже не пойдёт!» – Пётр решительно шагнул из тени. Принялся раздувать ноздри (да и не требовалось особо притворяться – продажную чосонскую душонку хотелось прибить собственными руками!).

– Ах, ты ж паскуда! – накинулся он на местного дьяка. – Ты за кого принял нас⁈ Да ведаешь ли ты, что на судне сём великий посол самого севастократора Руси Черной!

В общем, пришлось «менять штандарт», покуда торговля с Чосоном не заладится (надобно будет первым делом с царьком тутошним поменять ряд о торговле). Пришлось становиться посольским судном. В том и хорошего было немало: дьячок шелудивый (особливо, когда увидел грамоты с печатями и самого посла Мартемьяна) ползал по палубе и молил прощения. Посла с ближниками тут же пригласили в город, выделив лучшие палаты для отдыха.

Но было и плохое: «Ивашка» застрял в Кодже по меньшей мере на седмицу. Местное начальство тут же доложилось о высоких гостях наместнику провинции Кёнсандо. А жил тот далече – в городе Тэгу, что аж в ста верстах от Кодже. Разумеется, взбудораженный наместник с целой свитой бояр-янбанов заспешил к островку, чтобы лично выразить… ну, что он там хотел выразить. Но и по прибытию оного, уплыть никак не выходило. В честь Мартемьяна были затеяны пиры, а «великий посол» очень быстро избавился от смущения перед царственным племянником и вошёл во вкус.

Пётр побывал на паре таких пиров, но местечковое веселье ему быстро наскучило. Зато не наскучило знакомиться с житьём чосонцев. На пристани он выпытывал всё про местные суда и убедился, что все-таки чосонцы в мореходном деле дюже отстают. И слова Дурнова Демиду, похоже, были правдивы.

«Ежели заделать крепкий флот, мы на этих морях хозяевами станем. Даже те черепахи бронированные на открытом просторе нам не соперники».

Побродил он и по рынкам, узнавая цены, знакомясь с правилами торжища. Посиживал в местных кабаках, которые ему сильно понравились. Особо не выделяясь, вёл беседы и со свитой наместника. И тут дивным оказалось то, что чуть ли не любой разговор о жизни в стране выходил на одного ихнего царька. На того самого Сэджона, коего упоминал Пак. И царька этого иначе как Великим не называли. Всё, что ни есть хорошего в Чосоне – ко всему руку этот Сэджон приложил. А ведь жил тот чуть ли не триста лет тому назад. Местные восхваляли не только его могущество и силу, но совсем… не царские достоинства.

Любили его, в общем.

Странно то было Петру. Царь – он ведь и есть царь. Он помазанник Божий – люби его и почитай, коли ты его подданный. Трепещи – коли ты его враг. Вот брата Фёдора – любили и почитали. И отца – тоже. Так думал Пётр по привычке, а потом вспомнил медный да соляной бунты, про которые ему рассказывали. Вспомнил про подлую разинскую вольницу, что власть царёву ни во что не ставила. Староверов ещё, и попов, и царя отвергнувших… Много чего было… А любви? Нет, при нём, при Петре об отце его отродясь никто ничего плохого не рёк. Но и хорошего… Вот так, чтобы, разговорившись, между делом брякнуть: а хорош-то был царь-батюшка Алексей Михайлович! И то содеял, и то удумал!

Помнится, про Смоленск говорили или вот про то, что черкасы при нём к царству Русскому отошли. И всё вроде…

«А иных каких царей у нас любят?» – задумался он. И ведь мало вспоминали былых царей! Разве вот Ивана Грозного (тот, что младший). Но по-разному вспоминали…

«Это что ж выходит? – мучился вопросами севастократор, пока очередной чосонец с умилением описывал новые достоинства Сэджона Великого. – Мало просто быть царём? Надо ещё что-то делать, чтобы не забыл тебя народ после смерти?».

«Так, а надо ли?» – проснулся где-то в глуби незнакомый голос.

Хороший вопрос. Но Пётр уже знал ответ. Надо. Вернее: охота. Там, в Москве, глядя на выезды брата Фёдора, ему хотелось быть царём. Просто быть. А ныне хочется, чтобы и три века спустя о нём говорили. Не по приказу. А вот так – как чосонец напротив.

Этот почти мальчишка был писарем при наместнике. И Пётр к нему обратился намеренно. Он видел, что чосонцы используют в письме никанские знаки. Их он и допреж видел в изобилии, ещё на Черной реке. Советчик Олексий пояснял ему, что те странные загогулины – не буквицы. Каждая из них обозначает целое слово, а то и много их! Целое сложное понятие, кое коротко не описать. И значков тех – иероглифов – у никанцев целые тыщи!

Однако, Пётр пригляделся к работающему дьячку-писарю и заприметил у того на листе бумаги совсем иные закорючки. Любопытно стало: царевич подсел к пареньку об руку с собственным чосонцем-толмачом, чтобы тот разъяснил ему про свои письмена. Почему-то поначалу чиновник сильно испугался. Но дорогие угощения растопили его страх, и дьячок разговорился.

– О! Когда-то давно Великий Сэджон, – писарь сразу начал с царька. – Заметил, что ханча неудобна для записи речи. Ведь чосонцы и никанцы говорят весьма по-разному. И государь решил, что Чосону нужны свои письмена. Он собрал учёных академии Чипхёджон и поставил перед ними большую задачу: придумать письменность специально под чосонский язык. Так появился хангыль.

Мальчишка рассказывал о чём-то невероятном. Петру и в голову не приходило, что азбуку можно… придумать. Она существует так же, как и речь. Это что-то… несозидаемое! Ну, богоданное, что ли. Но дивный царь Сэджон повелел мудрецам создать письмена под язык, словно, сладить телегу под размер коня.

По словам дьячка, мудрецы сначала тщательно изучили речь чосонцев и решили, что придумать обозначения к звукам проще, нежели ко всему бесчисленному количеству слов. Они разбили речь на звуки. И непросто разбили, а поделили на семейства по тому, как те произносятся. Оказывается, звуки бывают детские и материнские. А ещё они бывают корневыми, языковыми, губными… Пётр даже не успел запомнить всего.

Удивительно то, что и значки для звуков придумывали, исходя из их сродства! Ежели звук горловой, то в значке есть кружочек, ежели губной – две полоски линии губ. Буквицы (чосонцы называют их «чамо») уже по внешнему виду показывали, как они звучат.

Все эти значки собираются в многобуквия. Их зарисовывают одну подле другой или одну над другой. Там тоже всегда есть правила соединения, которые придуманы неслучайно, а имеют тесную связь с речью.

Всё было так разумно продумано, что это даже немного пугало Петра.

– Хангыль очень удобен и понятен. Даже для простых людей, – негромко пояснил дьячок. – Недаром его ещё называют онмун – народное письмо. Это первое письмо, которому я смог научиться еще в детстве…

Пётр кивал согласно, но, на самом деле, поражало не это. Удивительно, как волей своей царь Сэджон взял целую страну и перевёл её на совершенно иное письмо! Не просто с кириллицы на латиницу, кои по сути своей весьма схожи. А на совершенно иную азбуку с совершенно иными законами написания!

«Это ведь надо было тысячи и тысячи людей… и не последних людей в стране! Взять и заставить их переучиться. Все скаски и отписки, все учёты вести на этих новых письменах. И чтобы другие понимали, что написано и могли вершить дела государственные на той основе… Уму непостижимо, как далеко может простираться власть царская!».

Менять жизнь трудно. На его, Петровых, глазах брат Фёдор избавлял страну от местничества, насаждал Устав о служебном старшинстве. И тяжко, безмерно тяжко, шло это дело!

Правда, оказалось, что тяжко дело шло и в Чосоне. Но по иному. Хангыль быстро разошёлся по стране. Раньше писать умели немногие, а теперь этим искусством овладевали даже простолюдины. И, когда через полвека на нового царя стали писать хангылем всяческую хулу, тот запретил народное письмо.

«Как глупо, – ухмыльнулся Пётр. – Будто, без этих буквиц народ станет его любить больше… Зато понятно, от чего дьячок так испугался моему интересу».

И все-таки древний царёк Сэджон запал ему в душу. Даже, когда удалось вытащить посла Мартемьяна с бесконечных пиров и выйти в море, Пётр не переставал размышлять о нём.