Текст книги ""Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Юрий Иванович

– Нешто местные вам не досаждают? – уже прямо спросил Якунька.

– По-разному бывает, – уклончиво ответил Дурной. – Но мы стараемся с даурами и прочими по-людски обходиться. Помним, что это их земля. Лишнего не берем. Тут всего на всех хватает, с избытком!

Якунька только качал головой. А потом с прищуром глянул на Саньку.

– Уж ты не остаться ли нас уговариваешь? Звиняй, мы теперя люди поверстанные…

– Нет, Яков, не уговариваю. Пока нет такой возможности. Ни у вас, ни у нас. Мы еще сами тут ненадежно стоим. Так что вскоре придется ехать к Кузнецу. Всем вместе. Но вообще, знай (и скажи, кому сочтешь нужным), что мы здесь новым людям рады. Кто готов друг за дружку стоять. Кто разбогатеть трудом хочет, а не грабежом местных.

Дурной мечтательно посмотрел в высокое амурское небо.

– Пока возможности нет. Пока…

Чуть больше десяти дней кашинские прожили на усть Зеи. За эти дни они практически отстроили укрепления! Линии срубов-тарасов оградили участок примерно сорок на сорок метров. Даже вторую башню возвели – чуток поменьше и пожиже, но вполне себе готовую. Тарасы еще надо было засыпать хрящом, но это можно и потом сделать. Ибо пришла пора ехать к Кузнецу. Санька точно знал, что около 20 мая его флотилия появится в районе впадения Сунгари-Шунгала…

Прочие ватажники тоже не могли дождаться, когда уже гости уедут. Причем, исключительно из-за одного Михайлы Кашинца. Тот вечно норовил покомандовать. Либо возмутиться от того, что на острожке всё не так сделано. И аманаты у тутошних вольготно ходят, и служба казаками несется без рвения, и вообще все здесь больше о своей мошне думают, а о государевом деле не радеют.

Старик однажды не удержался и осадил зиновьевского ставленника:

– Слышь, Михайла, а тебе шапка боярская темечко не давит? Явился в гости – будь гостем! Внял, порось?

В общем, все рвались в дорогу. На этот раз в спутники к Дурному первым прибился Ивашка. Затем Тимофей-Старик с Гераськой, Корела с Ничипоркой. Санька прямо говорил, что встреча будет непростой, а разговор тяжелым. Всяко может повернуться. После этого сразу решили ехать Тютя с Козьмой. Оба хмурые и суровые. Один Рыта Мезенец да еще пара поляковцев плыть к приказному не захотели. Так что в итоге, в трофейную дючерскую лодку набился ровно десяток.

Санька беседовал с Якунькой не раз, вместе они сговорились, что некоторые из кашинских скажутся больными и останутся на острожке. Будут Рыте помогать… ну, и дальше налаживать отношения. А уж больных и немощных в отряде Михайлы Кашинца хватало. Командир хмурил брови и проверял каждого, но, в итоге, шестеро «медкомиссию» не прошли и остались на «лечении».

15 мая 1654 года флотилия из трех суденышек ускоренно рванула по Амуру и уже через три дня добралась до месива проток и островков у слияния с Сунгари.

– Будем ждать здесь, – сказал Дурной, так как опасался разминуться.

Но «эскадру» Кузнеца трудно было не заметить. Тем более, что полк приказного шел по самому главному руслу…

Напряженная встреча вышла. Онуфрий изначально был невесел, а лицо беглого Дурнова еще больше подпортило ему настроение.

…– Атаман, я знаю, ты собрался людей вверх по Шунгалу вести. Я тебя очень прошу: не ходи! Беда будет.

– Откуда знаешь?

– Не знаю… Опасаюсь. Мы за год немало дючеров, дауров видели. Разговаривали. Богдыхан маньчжурский к войне готовится. Повелел всем местным в его владения переехать. А в городе Нингуте поставил опытного воеводу Шархуду. И тот рать собирает.

Беглец из будущего уже вовсю раскрывал свое послезнание, надеясь убедить приказного. И Кузнец обеспокоился… да не о том.

– Вправду, людишки с Амура уходят?

– Вправду. Ниже Зеи ни Кокуреева рода, ни Толгина нет уже. Всё сожгли и ушли. Дючеры из Дувы ушли… и из других улусов. Что выше по Амуру – не знаю. Но, думаю, там пока поболее осталось. Вон, Кашинец с его полусотней всю зиму в осаде просидел.

– Ну, и как мне на Шунгал не идти, Дурной? – возвысил голос Онуфрий. – Видишь, сколько народу у меня! Их кормить нечем. А сам речешь, что по Амуру пустынь… А по Зее что?

Дурной вздрогнул. Если сейчас полтыщи казаков Кузнеца хлынут на Зею – все его попытки наладить отношения с местными пойдут прахом.

– По Зее только малые роды кочуют. Их не споймать.

– Вот и всё, Дурной. Одна нам дорога – на Шунгал, – грустно улыбнулся Кузнец, не ведавший иного пути, кроме как грабить.

– Скоро нерест начнется, красной рыбы будет – горы, – неуверенно начал Санька.

– Рыба твоя – поперек горла уже, – скривился приказной. – Мяса же не хватает. Хлебушек нужен, хлебушек! Идем на Шунгал-реку.

Кузнец оценивающе оглядел снаряженного по-боевому беглеца.

– Вы, как вижу, виниться приехали, – усмехнулся он. – Прощение вымаливать будешь? Что ж, коли, кровь в походе за дело государево прольете…

Дурной с грустной улыбкой покачал головой.

– То не дело государево – местных грабить год за годом, Кузнец, – вздохнул. – А повиниться можно. Но я сразу скажу: за то, что Челганку умыкнул – вины своей не вижу! И каяться не буду. А за прочее… И за товарищей моих…

Санька поклонился земным поклоном.

– Прощения просим, Онуфрий Степанович! Прости нас, ибо мы весь год за тебя дело государево справляли! Построили острожек, как велено было. Небольшой, но сотню-другую разместить можно. Ясака не имали, но соболей привезли. Кашинец тебе 18-ю ясачными соболями поклонится, а мы тебе 30 привезли, что сами набили.

Глаза Кузнеца блеснули. Он понимал, что раз 30 привезли, то набили раз в десять больше. Это было не так: Санька уговорил ватажников отдать почти половину, чтобы задобрить приказного. Чтобы отвлечь Онуфрия от алчных мыслей, Дурной сказал главное.

– И пашню подле острожка завели. Вот, как раз перед отплытием отсеялись.

– Много ли? – с надеждой спросил Кузнец.

– Нет. Нас же всего десяток людишек, – с укоризной ответил Санька. – Подсека невелика. Но, если урожай выйдет хороший – человек сто своим хлебом прокормим.

Кузнец скривился. Вот же неблагодарный! Еще никто из русских столько хлеба не растил на Амуре. Радовался бы лучше. Но беглец из будущего помнил, что новому приказному Зиновьев велел – прокормить 5000 войска.

«Как дитя наивное, – вздохнул Дурной. – Разве такие объемы из ничего берутся? Надо силы вкладывать, чтобы пять тыщ прокормить».

– В общем, на Шунгал мы не пойдем. И тебе я не советую, атаман… Хочешь, прими наш труд в качестве искупления за наши вины. И дозволь нам развивать начатое… Эх, нам бы побольше людей, мы бы там основательно обжились!

Кузнец молчал. Дурной догадывался, что ему этот острожек с пашней, как манна небесная. Потому что в реальной истории ничего из наказов Зиновьева он так и не выполнит. Можно наказать воров, но какая с того польза? А, если оставить их на острожке – то выгода будет. Санька знал Кузнеца, как рачительного человека – и ставил на это всё.

– Нда… Ты что ли у воров за старшего будешь?

– Я говорю от имени всех, – уклончиво ответил Санька.

– Ну, тогда и передай всем! Коли у вас кровушка жидка для настоящей казацкой работы, то разрешаю вам и далее строить новый острожек. Усть-Зейский.

– Нет, – Санька очень сильно хотел сохранить в тайне местоположение своего острожка, так что такое название ему не нравилось. – Острог наш… Темноводный.

– Чего так?

– Ну, Амур же. Темная Вода. Все народы вокруг эту реку так именуют.

– Ну, пускай…

– Людей бы нам еще, – обнаглев, напомнил Санька.

– Каких людей? Ты ж сам сказал, что меня сильный враг впереди ждет!.. Ну, хотя, эти новые… служилые, что Кашинец привел… С их толку в бою особого не будет. Разве их тебе дать?

Увы, кашинских заполучить оказалось не так просто. Они уже пообщались с основной «армией», и им передалось общее ожидание поживы. В начале мая они были счастливы крыше над головой да сытной горячей пище, а сейчас грезили награбленными соболями, шелками, а то и серебром. Сам Мишка Кашинец забыл, что Зиновьев повелел ему пашни заводить и первым голосил, что надо идти бить басурман! Более того, даже часть ватажников вдруг выступили против Дурнова и прямо заговорили: надо идти в набег.

Радужная картина, которую себе нарисовал Санька в острожке… теперь официально Темноводном… Картина эта тускнела на глазах. Из диких волков не так просто сделать домашних псов. Зачем выживать в уединении, если можно весело и с прибытком грабить?

С трудом он уговорил остаться почти всех. Один Ивашка «Делон» только усмехался на его увещевания.

– Коль уж мы с полком заодно и больше не воры – моя святая обязанность идти со всеми! – высокопарно заявлял тот, вновь смущая остальной народ.

Наконец, Дурной махнул рукой и обратился к «Делону» напоследок:

– Мы с тобой никогда друзьями не были. Но пережили вместе немало. Я за всех вас клялся стоять. И за тебя тоже, Ивашка… Береги себя! Там, на Шунгале бойся не столько сабли или копья, сколько свинца. Понял?

– У них будет огненный бой? – удивился Ивашка, почему-то сразу поверив словам найденыша.

– И много, – вздохнул Санька и тут же уточнил. – Я так слышал от дючеров и дауров.

Своим врать про осведомителей из местных было сложнее, чем Кузнецу. Ну, а как еще объяснить то, что беглец из будущего точно знал, что в войске маньчжурского наместника Шархуды будет не меньше сотни корейских мушкетеров… как бы дико не звучало это словосочетание. И, что именно они заставят казаков отступить. Нет, Санька, конечно, как мог, подготовил приказного Онуфрия к возможному столкновению… Кто знает, возможно, это изменит ситуацию. Все-таки предупрежден – значит, вооружен.

«А ведь даже хорошо, что Ивашка там будет, – вдруг озарило его. – Я всё смогу узнать из первых уст. Поменялось что или нет… Лишь бы выжил Делон недоделанный».

Удивительное чувство переживания за своего наполняло его и болью, и какими-то внезапно теплыми приятными ощущениями.

В итоге беглец из будущего увез на Темноводный около двух десятков кашинских (при десяти пищалях и практически без пороха и свинца) и почти всех своих. Без одного. В целом, с даурами и дючерами набирались четыре десятка пар рабочих рук! Есть на чём развернуться! А работы хватало: валили лес и жгли уголь на севере, расширяли подсечные деляны на будущий год, достраивали крепость в острожке. Как пошла рыба на нерест – отложили все дела и занялись рыбалкой. Тут один день может месяц кормить.

Конечно, прежняя идиллия нарушилась: приходилось уживаться с кучей новых людей, которым многие здешние порядки казались странными. Наконец, Старик не выдержал первым и ухватил Дурнова за локоть.

– Сашко, ты скажи уж толком: кто мы теперь? Ежели замирились с Кузнецом – то не воры, выходит? А кто? Опять служилые?

И Санька понял, что надо поговорить. На вечер, у большого костра собрали круг. И беглец вышел пред всеми.

– Тем, кто провел тут зиму, скажу: Кузнец согласился забыть наши вины и непокорство за то, что волю государеву исполняли. Это я про острог Темноводный, про пашню. И велел это продолжать. Выходит, мы теперь тут по воле приказного…

Он задумался.

– Но это ничего не значит! – вдруг крикнул Известь, разгоняя нерв. – Мне дорог тот уклад, который мы вместе создали! Я хочу жить здесь дальше, хочу строить и пахать… с нашими новыми братьями. Но только на тех же условиях! Мы все здесь стоим друг за дружку! И всё делаем сообща!

– Любо! – весело крикнул Тютя.

– Так ты тут, что ли, вольный атаман? – выкрикнул кто-то из кашинских.

– Воля – понятие относительное, – улыбнулся Санька. – За волю еще бороться надо, казаче… Да и атаманом меня не выкликали… Кстати.

– Дурнова – в атаманы! – заорал зычно Рыта.

– А чой-то? – загалдели кашинские, которых было побольше. – Якуньку в атаманы! Якуньку Никитина сына!

– Куда прешь, сопля стылая! – ощерился Старик. – Сам тут без году неделя, а ужо горло драть учал!

– Нешто нельзя, дедок ты гнилой? – не полез в карман за словом новичок. – Мы на кругу, тут все пасти равные! Понял?

И казацкая толпа загудела, заревела, сталкивая два акустических вала: «Дурнова» и «Якуньку». Выкликали и другие имена, только их сразу затерли в самый низ. Вольница, пробужденная речью Саньки, бурлила уже нешуточно, почти готовая вскипеть кровавыми пузырями. Но тут с бревна поднялся жидкобородый Якунька сын Никитин.

– СашкА Дурнова – в атаманы! – крикнул он и рассмеялся. – Вы борзость-то умерьте, мужики! Глянь-ко, что при нём тут наделать успели.

– Это ты еще половины делов не знашь! – гордо выкрикнул раскрасневшийся от криков Тимофей.

Старая ватага орала в восторге. Наверное, не будь на кругу «конкурирующей фирмы», они бы еще сто раз подумали: а нужен ли им такой командир? Но сейчас они были счастливы, что победил «свой».

«Вот и стал ты, Санька, атаманом, – улыбнулся беглец из будущего. – Правда, атаманство такое… пока Кузнец не узнает и бровь в удивлении не поднимет. Но это ладно, пока наши цели и задачи совпадают, думаю, претензий не будет. Главное – отпущенное время потратить с пользой».

А что это значит? Дурной с ужасом понял, что уже вовсю вынашивает стратегические планы. Нужно хорошенечко укрепиться, сплотить народ. Нужно сблизиться с местными родами дауров, тунгусов и не дать им уйти в Маньчжурию. Очень нужно найти каналы поставки ресурсов, которые самим не добыть: железо, порох, свинец. Хотя, над железом еще можно подумать…

Но самое главное – надо стать незаменимыми для Онуфрия Кузнеца. Как? Прежде всего, хлебом. Смогут ли 40 человек прокормить полтысячи? Вряд ли… Но потенциал тут огромен. Зейская пойма для земледелия еще удобнее, чем амурская в своем верхнем течении, где, в основном казаки дауров и грабили. И свободных земель валом! Только вот людей где найти… и семенного материала побольше.

Вторая нужность для Кузнеца – ясак. И не 30 соболей, а хотя бы 300. Если с Зеи Кузнецу давать приличный выход, то он оставит этот край в покое и на многое закроет глаза. Значит… Значит, придется как-то уламывать Галингу и прочих на выплату дани рухлядью. Получается, и их тоже чем-то надо заинтересовать.

Каждая задача порождала только новые задачи. Пока ватажники вокруг весело догуливали вечер, Дурной сидел и мрачнел вместе с темнеющим небом.

Он ведь прекрасно понимал, что на все эти чудесные игры в стратегию ему отпущен ограниченный и весьма конкретный срок. Почти ровно четыре года. Летом 1658 года нингутский воевода Шархуда перейдет в наступление, выйдет на Амур и в первом же сражении, имея подавляющее превосходство в кораблях, пушках и людской силе, наголову разгромит русских. Кузнец, видимо, погибнет в бою. Из всех больших людей уцелеет, кажется, только гнида Артюха Петриловский.

– Четыре года… Четыре года… – несколько раз под нос проговорил Санька и машинально напел. – Это много или мало…

Вообще, он в этом мире уже почти два года. И каковы результаты?

«Атаманом вот стал!» – невесело усмехнулся он сам себе. Хотя, перемены есть – острожек Темноводный. Первые пашни. Этого в реальной истории не было.

«Или было? – ужаснулся он. – Был какой-то непутевый толмач Дурной, которого даже в отписках не упомянули. Что-то пытался созидать… Но всё равно в 58-м Шархуда придет на Черную Реку и уничтожит и флот Кузнеца и его, Дурнова, начинания…»

Можно ли вообще что-то изменить в уже давно случившемся? Санька вдруг почувствовал, что голова его от всех этих мыслей начала трещать и раскалываться. Он вскочил и побежал прочь от жаркого костра. Вечерняя прохлада раннего лета остудила лицо, и стало немного полегче.

– Да какая разница! – бросил он злобно в темноту. – Получится. Не получится. Всё равно ведь буду пытаться.

С этими мыслями он и ушел в башню, чтобы зарыться в пахучую постель из шкур. Уснул непривычно рано даже для этого времени. А когда проснулся…

Когда проснулся, стало уже не до сложных теоретических мыслей.

Война началась.

Конечно, не прямо с утра началась война. Сначала перед свежими стенами Темноводного загарцевали всадники, неприятно удивленные возникшим препятствием. Злобно выругались не по-русски. А затем, самый здоровый из них подъехал к узким тяжелым воротам и заорал во всю глотку:

– Лоча, вставай! Воевать пора!

Казаки поднялись, некоторые признали смешной русский язык Делгоро. Дурной с Козьмой пошли отворять ворота. И едва оттащили первую створку, как легкая фигурка ринулась в проем и буквально врезалась в Саньку.

Чакилган.

Вот прямо так, при всех. Дурной на миг растерялся, а потом сжал девушку в объятьях, зарывшись лицом в ее густые черные волосы.

…В общем, в обещанный поход на коварных дуланов казаки собирались очень долго. Посмеиваясь и похихикивая, чинили ремни и прочую справу, латали парус на дощанике. Потом решили переждать непогоду… Потом Старик заявил, что вообще день для новых начинаний неблагоприятный. И все эти дни Санька с Чакилган проводили вместе, забыв обо всех вокруг. Поскольку на острожке уединиться было практически негде, то влюбленный атаман водил ее на «экскурсии» по окрестным красотам. Вообще, он приметил, что местные не особо сильны в ухаживаниях. Поэтому Санька рвал все встречные первые цветы и осыпал ими девушку, заваливал ее комплиментами, насколько позволяли его знания даурского. У Чакилган румянец пробивался даже сквозь ее смуглую кожу.

Обнаружив очередную уютную полянку, они оба принимались валяться на свежей сочной траве, дурковать… Беглец из будущего изо всех сил старался обогатить свою ненаглядную личным опытом целования. Чакилган удивлялась, но перенимала его старательно.

– К отцу приходили еще два жениха, – лукаво «обрадовала» она Саньку. – В жены меня зовут.

– И что они, хороши? – плохо скрывая недовольство, спросил Известь.

– Да уж, неплохи, – хихикнула девушка. – По крайней мере, у них, – она провела нежно пальцем по профилю санькиного шнобеля. – Не торчат наружу огромные носы. А еще, – она медленно огладила его брови. – Еще у них аккуратные и совсем не выпученные глаза. И лица их не так обросли волосами.

Здесь она уже всей ладошкой погладила возлюбленного по щеке. Санька млел от ее прикосновений; он уже не в силах был подпитывать ростки клокочущей ревности, когда чувствовал ее пальцы на своем лице.

– Как же тебе не повезло, что ты с таким страшным уродом связалась, – хмыкнул парень.

– Повезло, – почти прошептала Чакилган, склонившись к самому уху своего лоча. – Сашко хороший..

Мурашки начали носиться по телу Саньки туда и обратно, в груди колотилось и ревело!

– Пектораль это чертова! – ругнулся он полусерьезно. – Я жениться на тебе хочу! Уже вчера! А отец твой эти сказочные задания устраивает. Вот вдруг Суиткен его все-таки найдет? Он же внук богатого вождя.

– Про Суиткена забудь, – улыбнулась Чакилган. – Род Жинкэр ушел. Старый Балдачи приказал подчиниться воле богдыхана. Многие ушли, как лед сошел. Не только жинкэр. Уходят многие верные Балдачи дауры: дэдул, говол и прочие.

Санька аж приподнялся на локтях. Вот это новость! Получается, опустело всё левобережье Зеи. Лучшие земли в этих краях. Так уж устроено, что к западу от реки вся земля в холмах, много лесов, а на восток – лежит ровная, как стол, равнина с редкими перелесками и обилием малых речек. Идеально и для земледелия, и для скотоводства. И вся эта земля пустеет. Прямо сейчас.

– Ты словно не рад, – нахмурилась Чакилган, пристально вглядываясь в своего избранника.

– Да чему тут радоваться, – ответил Дурной своим мыслям; увидел, как зашло солнце на лице его любимой, и быстро опомнился. – Нечестно же получается: такую красавицу надо в справедливой борьбе побеждать.

Чакилган шутливо стукнула его кулаком в плечо, и они снова повалились на траву…

Но сколько не оттягивай момент отъезда, бесконечно это делать всё равно невозможно. Пришла пора выступать на север. Темноводный острог выставил 25 бойцов с 12-ю пищалями. Всех воинов смогли одоспешить в куяки или кольчуги, которые тут панцирями назывались. Шлемов на всех не хватило, но оставшиеся оделись в плотные кожаные шапки. Идти на север решили на дощанике, чтобы не волочь на себе воинский груз. Дощаник – это иобоз, и крепость, на которую внезапно не нападешь. Только Митька Тютя заявил, что пойдет на конях. Хоть, с даурами, но верхом.

– Слышь, нехристи! – выкрикнул на берег шутейно Старик. – Дайте нам взамен Челганку тогда! Нам гребцов не хватат!

Но Делгоро, хоть и потворствовал роману своей сестры со странным лоча, отпускать ее от себя не позволил. Так и пришлось влюбленным смотреть друг на друга с расстояния в перелет стрелы. Двигались отряды более-менее ровно. Если задувал сильный северный ветер – дощаник легко вырывался вперед. А только снимешь парус – и гребцы против течения совершенно не вывозили. Но ночевку смогли устроить общую. Влюбленные снова растворились друг в друге под добродушные смешки русских и дауров.

Утром они снова разъединились. Ветер дул в парус, можно было не грести, и Санька, чтобы не смотреть с тоской на берег, болтал с Якунькой, которого, конечно, взял с собой. Молодой атаман сделал это с умыслом, ибо хотел держать второго явного лидера Темноводного поближе к себе. И уж точно не хотел оставлять его там за главного.

«Во мне уже успел проснуться маленький Макиавелли» – улыбался Дурной.

Якунька принадлежал к редкому племени – он был коренным сибиряком, причем, уже во втором поколении.

– Дед мой, Фрол, въехал в Тобольск в один год с угличским колоколом. Служил тама весь срок поверстания, а опосля поселился в посаде. Завел ткацкую мастерскую, чуть ли не единственную в городке. Сын ево и мой батя, Никита, дело продолжил, обзавелся семьей. Но в большой пожар 151-го погорел напрочь, как многие тоболяки. Еще и мать моя в том пожаре уморилась… Отец не схотел заново строиться. В монастырь подался. Я делу-то обучен, но совсем молод был. Вот и двинул на восход. В Енисейске служил. В Усть-Куте опосля. И в Якутске пытался – нету счастия. Вот за им мы на Амур и двинули, Сашко. А и тут его не сильно видно.

– Счастье не ищут готовое, – попытался мудрствовать Дурной. – Его создавать надо.

– Ты его создаешь, что ли? – грустно улыбнулся Якунька.

– Получается, что да, – подумав, ответил беглец из будущего. – Только на всех не создам. А помочь – помогу.

– А с меня что спросишь?

– Я тебе помогу, ты мне помоги. Так, глядишь, и справим.

Дощаник – это вам не лыжи. Уже на второй день, задолго до вечера, казаки добрались до летних кочевий рода Чохар. Люди Галинги пасли скот на сочных травах речной поймы, пока вода стояла низкой. Старый князь увидел судно издалека и со всем отрядом двинул к урезу воды. При нем было шесть десятков всадников.

– Сашика! – выкрикнул он, забыв о приветствии. – Привез ли ты моих воинов?

– Как и обещал, – улыбнулся Дурной. – Дозволь пока им остаться в отряде. Заодно и проверим, как они выучились… если случай представится.

Казаков от души накормили с общего котла. Во время походного пира Галинга описал предстоящий ход кампании.

– Идем на север, до Селемджи. Я пойду через земли рода Шепки. Они тоже обещали воинов. Ты – раз уж на большой лодке, можешь плыть. Советую двигаться по правому рукаву. Течение там тихое, а места безлюдные. Род Говол там более не живет, ушел вслед за старым Балдачи. А протока выведет тебя как раз к Молдыкидичу.

– Куда?

Оказалось, в районе слияния Зеи и Селемджи живет целых четыре даурских рода. Три малых: Ежегун, Бебр и Турчан. А один большой – род Шелогон. В устье Селемджи им принадлежит целый городок Молдыкидич, где правит князец Бараган сын Досии.

– Учти, они лоча уже десять лет не видали. Но могут помнить. Я думаю, если мы всей силой подойдем – с нами спорить не станут. А еще скорее – к нам присоединятся.

Казаки выступили с самого утра, пока чохарцы только-только готовили лошадей. Стрелки-дауры показали нужную протоку, и по ней на веслах дощаник, действительно, летел почти как по стоячей воде. Слева мимо Саньки проплывали обширные заливные острова, справа – пустое правобережье: равнинное и малолесное. Вдали он даже рассмотрел селение – явно пустое.

– Эх, какая земля, – вздохнул он. – Мезенец бы удавился от жадности.