Текст книги ""Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Юрий Иванович

«Уже в самом начале освоения Сибири, многие трудящиеся не желали терпеть над собой власть формирующегося самодержавия. Простые крестьяне, промысловики вместе с сознательными представителями служилого сословия выступали против проворовавшихся воевод, купцов, что наживались на обмане бедноты. Они поднимали восстания, объединялись, били народным кулаком по власть предержащим и бежали в Даурскую землю, которая считалась местом свободы, в котором нет эксплуатации и угнетения. Ярким примером такой борьбы стало выступление полка Михаила Сорокина…».

Николай Маркович, говоривший на диво гладко, но холодно, вдруг резко оборвал сам себя и посмотрел на Саньку, которого готовил к поступлению в вуз.

«Примерно так и будешь говорить на экзамене» – улыбнулся учитель.

«А что, на самом деле, всё не так?» – удивился абитуриент из подворотни.

«На самом деле всё не так… однозначно, – запнулся на миг Шаман. – Были и проворовавшиеся воеводы, и купцы-кровопийцы были. Но полк Сорокина в документах называют не иначе как воровским. И у этого имелись свои основания».

Тогда-то, еще в прошлой жизни, Дурной и узнал загадочную историю «воровского полка». Историю, которая развивалась прямо сейчас! Пока атаман Темноводного изо всех сил бил Минандали, а потом изо всех сил женился.

Бунт случился в верховьях Лены, на главной транспортной артерии между Прибайкальем и Якутией. В Верхоленский острог послали 40 служилых людей. Частью из якутских казаков, а частью из ссыльных. Судя по именам, были это черкасы да литвины. Среди них и начался бунт, который Михаил Сорокин готовил с зимы еще. 25 апреля 1655 года его люди открыто заявили, что самовольно пойдут в Даурскую землю и звали с собой верхоленских казаков. Но те заперлись в острожке. Сорокин забрал из церкви местное знамя и велел всем подельникам признать его атаманом и никаким более воеводам не служить. Восставшие тут же стали грабить местных и купцов с промышленниками, что проплывали по реке. Отовсюду стекались в «воровской полк» крестьяне, кабальники и гулящий люд. Благодаря грабежам, они были хорошо снабжены и вооружены. В начале мая отряд пошел по реке, грабя направо и налево. Иных купцов обдирали на несколько тысяч рублей! Это… по словам самих купцов. «Три портсигара замшевых», ну, вы в курсе.

Совсем скоро, 15 мая, Сорокин нападёт на Усть-Кут, где идет богатая по местным меркам ярмарка. Служилые запрутся в острожке, но торговые развалы достанутся сорокинцам. Более того, 18 мая здесь на «воровской полк» наткнется караван с оружейной казной! Сорокин велит всё отдать ему, но охрана встанет на защиту государева имущества насмерть – и бунтовщики уступят. У них и так всего много.

В это же время в другом отряде служилых поднял бунт брат Михаила, Яков. Он вовлек в мятеж 25 казаков, остальных членов отряда разоружили и раздели. Собрав местных недовольных, Яков осадит столицу воеводства Илимск! Потом двинется вслед за братом, который пойдет вниз по Лене. 25 мая Яков снова осадит острожек в Усть-Куте, но также не сможет его захватить и подожжет.

Отряды соединятся, и общая численность «воровского полка» достигнет трех сотен, среди которых более 50-ти – это опытные профессионалы. Поскольку вся Лена уже гудела, и отовсюду сюда стекались верные властям силы, «воры» вошли в Олёкму и направились на Амур по давно известному пути.

Вот…

Беда в том, что больше никто и ничего о «воровском полке» не слышал. Три сотни отлично вооруженных людей на многих дощаниках просто растворились! Они не вернулись назад, так как воевода Оладьин поставил на Олёкме заставу. Но и на Амуре их не видели. Огромная толпа, не сильно уступающая по числу полку Кузнеца, просто исчезла.

«Есть только одно упоминание, – добавил тогда учитель. – Косвенное. В 1656 году Кузнец писал в очередной отписке, что узнал, как в прошлом году (то есть, в 55-м) дючеры напали и перебили 40 неизвестных служилых на двух стругах и барке. Но что это были за люди – Онуфрий Степанов не знал. Может, это остатки „воровского полка“? Мы уже никогда не узнаем».

Санька смотрел в сырые от слез глаза Чакилган, а невольно думал совсем о другом.

«Может быть, я узнаю?».

В Кумарский острог отправились в середине мая. Санька взял с собой Ивашку с Турносом – самых вроде бы ненадежных. Всё, чтобы показать: мне, мол, скрывать нечего. Острог в устье Кумары стоял нерушимой твердыней, но повсюду виднелись следы осады и побоища: развалины лагеря Минандали, немалый погост прямо у стен крепости да курган, под которым, видимо, маньчжуров схоронили. Над амурским берегом висел стойкий запах древесины. Казаки ладили новые дощаники, ибо старые враг уничтожил полностью.

Дурнова приняли в той же избе, что и в прошлом году. Так же на лавке гордо восседала местная старшИна. По правую руку от приказного – уже знакомый Бекетов, слушавший Дурнова с большим интересом. А по левую – опять какой-то новый незнакомый дядька. Кузнец сидел меж ними, ровно кол проглотивши. Видно было, как хочется ему упереть кулаки в бёдра да локти расставить – но никак.

«Смотрящий за Темноводным» отчитался по ясаку, особо отмечая добровольность сдачи оного, но приказного больше интересовало сражение на берегу Амура. Разумеется, такое не утаишь, и Санька начал излагать официальную версию, над которой думал все минувшие недели.

– Нешто правда, дауры с вами рука об руку ратились? – подался вперед Бекетов.

– Так и есть, – кивнул Дурной. – Мы, как увидели богдойское войско, так и послали к ним за помощью. Шесть родов даурских и один тунгусский воинов прислали. Потому мы и выступили так поздно… но одним Темноводным было боязно против такой орды биться.

Это был главный аргумент, чтобы объяснить, почему люди Дурнова не пришли на помощь в Кумарский. Мол, ждали подмогу, спешили, как могли, да маньчжуры уже назад повернули.

– И каковы дауры в бою? – продолжал пытать атамана Бекетов.

– Конечно, не чета русским воинам, – польстил своим Санька. – Но бились мужественно, стараясь нам ни в чем не уступить. Но мы и сражались не с самими богдойцами, а лишь с дючерскими отрядами.

– И чего же те дауры так вас любят? – подал голос из темного угла Артюшка Петриловский.

Вопрос был, конечно, задан не ради ответа, а чтобы показать всем, что Сашко Дурной юлит да недоговаривает.

– А того, что по-людски с ними себе ведем! – моментально взъерошил загривок Известь. – И дяде твоему так следовало делать! Глядишь, и к вам на помощь пришли – не пришлось бы по весне в осаде сидеть…

– А ну, будя! – прикрикнул Кузнец. – Кажный год одно и тоже: псина да кошак. Суть излагай, Сашко.

– То суть и есть, – Санька говорил это уже не приказному, а Бекетову, поскольку еще в прошлом году ему показалось, что сын боярский сможет его понять. – Мы с ними по-людски, они – с нами. В прошлом году за мной только слова были. А ныне дауры делом подтвердили.

– Речешь, словно, былины сказываешь, – Бекетов грустно улыбнулся. – Не привык я, что так бывает. Неужто вот тако просто всё: добро за добро?

– Ну… не только, – смутился Дурной. – Мы им равную долю в добыче обещали. Это тоже поспособствовало.

Среди казаков прокатился негромкий смешок.

– И велика добыча была? – подал, наконец, голос незнакомец по левую руку от Онуфрия.

Санька сначала промолчал, демонстрируя всем своим видом: а ты кто такой, дядя? Но ответил, не менее демонстративно повернувшись к Кузнецу.

– Мы ж богдойцев не разбили. Я дурак, что полез на них – тех уж слишком много было. Наверное, с тысячу мы положили, но много больше живыми ушли. В порядке и при знаменах. Так что добыча не особо велика. Еды, считай, совсем не было. Коней меньше двух десятков. Вот оружия всякого да одежды много. Я лучшее отобрал и тебе привез, Онуфрий Степанович – можешь в Якутск отправить.

– А порох? – Кузнец спросил таким тоном, что ясно: здесь казаки на таком же голодном пайке сидят.

– Немного взяли, – уклончиво ответил Дурной. – Но нам и самим его не хватает. Мы же две пушчоночки у богдойцев умыкнули. Теперь хоть есть чем Темноводный оборонять. А свинца вовсе не было.

– Ты, Сашко, иди, пожалуй, – оборвал вдруг допрос Кузнец. – Обожди меня у пороховой избы. Я там тебе ядер для пушек дам – мы весной по округе 350 штук наковыряли.

Удивленный Санька встал и вышел. Что за тайны приказной разводит?

– От сынов боярских на Амуре продыху не стало! – злой Кузнец пришел к пороховой, наверное, через час.

– От сынов? – удивился Дурной. – Ты про Бекетова, Онуфрий Степанович?

– И про ево! – рыкнул приказной. – Это ты с чего-то Петрушке в рот смотришь, а вон та еще…

Кузнец не договорил.

– Но ладно бы Бекетов. Тут же Сатана еще одного послал.

– Это тот, что слева сидел?

– Он, проныра. Пущин. Федор. Не слыхал?

Санька пожевал губу, но, к удивлению, не вспомнил про такого дворянина на Амуре. Странно. Может, началась уже альтернативная история?

– Не слышал, приказной. А кто таков?

– Из томских служилых. Токма он там семь годов назад в смуте замазался. И сослали Федорку в Якутск пятидесятником. Отправил воевода Пущина на Аргунь инородцев ясачить, да не задалось у ево. Людей растерял, ясаку не собрал, по реке в нуже сплавился и вот ко мне прибился… Ишшо один. Ровно кто в реке котят топит, а я сижу и подбираю. Ничо… Дострою дощаники и ушлю ево в Якутск.

Теперь Саньке понятно стало, отчего так неуютно чувствовал себя Кузнец. Вроде и приказной, а вокруг слишком много начальства. Поучают еще, небось. В такой ситуации и дельные советы бесят.

«Видно, потому он меня сюда и услал, – догадался Дурной. – Чтоб наедине поболтать».

Но Кузнец молчал. Внутри приказного кипело – видать, непростые разговоры велись за спиной у беглеца из будущего.

– Мне надо бояться? – прямо спросил Санька.

– А? – Онуфрий резко вышел из своих дум. – Да не… Хватит тебя уже по порубам таскать… Ты мне вот чего скажи: силен ли еще тот богдойский воевода? Далеко ли ушел? И чего ждать?

Интонации выдали Кузнеца – он ждал пророчеств. И, как назло, именно сейчас Санька не мог использовать своё послезнание – ведь сам уже вмешался в ход истории. Несильно, но с непредсказуемыми последствиями.

– Несильно мы его потрепали, – вздохнул атаман Темноводного. – Не более тысячи положили. Вот и считай, сколько осталось – ты лучше его войско изучил. Важно то, что он сохранил самые боеспособные войска.

Кузнец считал и мрачнел.

– Думаешь, вернется?

– Минандали? Нет! Он же издалека пришел. Из столицы богдойской. Туда и пойдет…

Дурной задумался. В реальной истории Минандали смог выдать неудачу за частичный успех. Мол, я русских бил в хвост и в гриву, да еда кончилась. Вот и вернулся. И, видимо, Пекин успокоился. А теперь? Теперь цинский генерал понес гораздо более сильные потери.

«Да не! – успокаивал беглец из будущего сам себя. – Маньчжурские части он же сберег. А кто будет считать побитых дикарей с севера! Так что можно отчитаться императору также: рубал, пока рука не устала… Хотя…».

– Того воеводы нам бояться не надо, приказной. Он ухал в столицу и не вернется. А вот в Нингуте сидит Шархуда – ты с ним прошлым летом воевал на Шунгале. Вот того не обманешь. Он понял, что мы Минандали побили. Понял, что у нас сила есть. И будет своих готовить пуще прежнего. Он точно вернется.

Кузнец странно смотрел на Дурнова.

– Когда? – одними губами спросил он.

– Не ведаю.

И Санька не врал. В реальной истории Шархуда придет на Амур через три года, в 1658-м. Придет и покончит с полком Кузнеца. Но сейчас всё может измениться. Испугавшись разгрома Минандали, Шархуда может начать готовиться тщательнее. И, значит, дольше. Или наоборот: помчится в панике в Мукден, в Пекин – за подмогой. Получит ее и придет гораздо раньше…

Черт!.. Как опасно вмешиваться.

– Правда, не ведаю, Онуфрий Степанович.

– Но хочь не этим летом?

– Это вряд ли! А зачем тебе?

– Надо за Шунгал-реку идти, за хлебом.

Санька закатил глаза.

– Не ходи, Кузнец! Ну, опять одно и то же!

– От и есть, что одно и то же. Переговорено уж. У тебя словеса, а мне людей кормить надо. Твоими речами сыт не будешь.

– Это не я, это ты одно и то же делаешь. Уже третий год, как Хабарова нет. А пашни не заведены. В том году ты не пахал. В этом опять считаешь, что лучше дючеров грабить, чем самих в поле спину гнуть. Оглянись вокруг Кумарского! Тут род князя Емарды жил. Пашни за несколько лет отдохнули, но не заросли еще – работы крохи!

– Мы здесь за царя-батюшку ратимся! – поднял голос Кузнец. – Против вражьей тьмы осаду держали.

– С той осады почти два месяца прошло, – вздохнул Санька. Махнул рукой. – Просто вы пришли сюда хапать. Хапать всё, что плохо лежит. Вам же так проще, чем трудиться. Смотри, Онуфрий Степанович! Дауры с низов уже ушли. От таких гостей, как вы, и дючеры уйдут. С кого потом хлеб брать будешь? Или с белок станешь орехи трясти?

Кузнец криво усмехался. Дурной видел, что тот понимает. По крайней мере, последнюю мысль про то, что скоро закончатся те, кого можно грабить.

«Понимает, но ничего не делает, – покачал головой Санька. – Не хочет напрягаться. Принуждать лихую свою банду заниматься трудом, а не грабежами. Просто потому, что сам не хочет тут жить. Приехал, дал по щам, поднял бабки – и свалил. А что с этой землей будет потом – насрать ему…».

– Не любишь ты Темноводье, Кузнец.

Приказной долго молчал.

– Не люблю.

Смачно харкнул на землю, словно, подтверждая свое заявление.

– Ядра сам подберешь.

Развернулся и ушел.

Никогда еще Дурной не возвращался от приказного таким злым. Вроде, наоборот, на этот раз всё прошло без проблем, а осадочек остался крайне неприятный. Словно, макнулся в нечистоты. С удивлением Санька осознал, что у себя в Темноводном жил, будто, в особом мире. Далеко не идеальном, конечно. Но там чувствовал какой-то дух братства. Почти в каждом сидело желание трудиться и созидать, желание прийти ближнему на помощь. Даже к местным отношение становилось всё лучше и лучше; после битвы с Минандали казаки даже братались с отдельными даурами. Причем, это касалось не только изначальной ватажки. Кашинские прибились – и легко переняли этот «дух». Отряд Нехорошко послали доглядывать за «ворами», а и среди них уже появились сторонники нового образа жизни.

«Место что ли заколдованное?» – иной раз шутил беглец из будущего.

А в Кумарском всё иначе. Вроде, дружны землепроходцы, веет от полка Кузнеца мощью и силой. Но еще сильнее смердит страхом. Неистребимым страхом, что найдут и накажут. Даже, если ничего не сделал. Ну, а коли, в любом случае, придет неотвратимая кара – тогда лучше уж сделать! Захапать, задуванить, обобрать, пустить в обвод! Хоть, полушку, а урвать себе от этого «ничейного» пирога.

«Такая богатая земля, – вздыхал Дурной, сидя на носу дощаника. – А для них она не своя. Просто ничейная. Хватай, что плохо лежит, и плевать, что будет дальше».

Он давно уже сравнивал войско Хабарова (а после и Кузнеца) с саранчой, которая объедала всё на своем пути. Богатый обжитый край запустел за десяток лет. Онуфрий Степанович писал воеводам год за годом о постоянной «хлебной нуже», о том, что «людишек не стало», что давать ясак некому.

– Вот он что, правда, что ли, не понимает, что сам всё это и породил? – Санька уже начал вслух бормотать, разговаривая сам с собой. – Ну, в этот год ему еще удастся дючеров на Сунгари обобрать. А будущим летом он там уже никого не найдет. Шархуда не дурак, понял, что Минандали никого на разбил. И дючеров также переселил, как до того дауров… А Кузнец только руками разводил, да царю-батюшке отписки слал… Слёзные…

Дурной аж застыл, пронзенный воспоминанием. Вспоминал-вспоминал Кузнцовы отписки, да вдруг и вспомнил! Вспомнил загадочного сына боярского Федора Пущина! И впрямь приперся тот в Кумарский после осады, всего лишь с несколькими служилыми, что остались у него с Аргунской экспедиции. Мало, совсем мало сведений было про этого дворянина, но те, что имелись, теперь вдруг напугали Саньку. Да так, что заорал он не своим голосом:

– А ну, наддай, браты!

Федор Иванович Пущин прилип к Кузнецу, что банный лист. Приказной раз за разом (трижды!) норовил его услать в Якутск или на Аргунь, а сын боярский снова оказывался при нем. Либо вдруг изъявлял желание плыть, куда не велено. К морю, например. Но это ладно. Странно? Да. Но неопасно. Зато вот прямо сейчас…

Прямо сейчас Кузнец изо всех сил выпихивает Пущина обратно в Якутск. И выпнет. Да только Пущин вскоре вернется и заявит, что даже до Урки не доехал. Мол, дауры его не пустили. Все бунтуют, на русских нападают… Возможно. Только вот в чем дело: Пущин вернулся в Кумарский острог с ясырями, то есть, пленниками. И где их взял – толком не объяснил.

Так что… Что если всё было наоборот? Не дауры на Пущина напали, а он на них! Там, в верховьях Амура, местные дауры русских уже года три-четыре не видели. Разве что Зиновьев мимо проплывал. Успокоились они после кровавого похода Хабарова, вернулись в заброшенные городки и улусы. Снова подняли хозяйство. И Пущин со своими людьми мимо этого спокойно проплыть не смог. Хочу чужое! Вот и напал на дауров. Но те, видимо, настороже были – и лоча получили в ответку.

«А меня-то за что?» – разобиделся Пущин и вернулся обратно к Кузнецу. Жаловаться.

Логично выходит? Логично. И почему же это страшно? Да потому что, вскоре, в этих местах и должен был объявиться «воровской полк» Сорокина. Ехали бунтовщики на Амур за вольной сладкой жизнью – а попали в разворошенный улей! Может, поэтому-то и не было никаких известий про «воров»? Истребили их дауры с верховьев? А оставшихся 40 человек потом дючеры в устье Сунгари добьют.

– Наддай, браты!

…Они как раз волокли дощаник бечевой по Бурханке (до Темноводного меньше полверсты осталось), как вдруг навстречу им вырулили… шесть китайцев. Идут, деревянные лопаты на плечах, что-то синхронно мяукают – видно, песню напевают. Казаки аж веревку выронили.

– Этта что такое?! – Дурной заорал дурным голосом, выпучив глаза.

Китайцы вмиг испугались и сиганули в кусты.

– Держи никанцев!

Ловля беглецов продолжалась почти час. По итогу схватили всех, кого-то в сердцах помяли при ловле. Но повязали и гордо ввели обратно в острог.

– Что творите, ироды! – это на вернувшихся казаков вдруг накинулся Ничипорка.

Возможно, молодого коваля быстро заткнули бы, но рядом сподобился оказаться Тимофей Старик. А этого и сотня не упокоит.

– Чортовы дитя, гаспидовы внуки! Чо удумали, мрази кобилячи! Разум в силу утек? Так идитя с богдойцами ратиться! Каты свинячи, одно слово! Вы б еще с дитятками подрались! Позорище!

– Хорош! – попытался взять на глотку Ивашка… но куда там!

– Я те дам «хорош»! – Старик морщился от боли в руке, от чего злость его удесятерялась. – Витязи плюгавые! Язык где ваш? Али третья рука заместо него отросла?

– Да объясните уже! – разозлился в ответ Известь. – Почему ясырники по лесу ходят? Кто упустил?

– Не упустил, а отпустил! – Ничипорка подскочил к атаману и буквально вырвал у него веревку. – Отдай, Сашко! Отдай Гуньку! И этих…

– Гуньку? – Дурной почувствовал, что отсутствовал в Темноводном не десять дней, а полгода – и все тут успели сойти с ума.

– Сашко, он же мастер! Настоящий. Увидел, как я в кузне маюсь, подсел и принялся перстами тыкать: энто, мол, так содей, энто – этак.

Ничипорка враз потускнел.

– Как Корелу порубили… Я ж ничего не ведаю, атаман. Токма и умею: мех качать да кувалдой бить. А Гунька – мастер. Ты бы видел, что никанцы за седмицу содеяли!

– То верно – работяшши нехристи, – важно подтвердил Старик. – Не то, что вы, шишиги!

Вот так. Покуда у Саньки не хватало времени выяснить подноготную пленных китайцев, за него это сделали другие. Ши Гун, он же Гунька, оказался не только пушкарем, но и кузнецом, сам втерся в доверие к Ничипорке, собрал своих в артельку. А за седмицу из имеющегося кирпича жители Поднебесной содеяли большую печь с высоченной трубой… Ну, почти содеяли. И шли за глиной, чтобы доделать.

А тут бдительный Дурной со товарищи…

«Сегодня же! Сегодня же каждого опрошу!» – твердо пообещал себе атаман… и не выполнил.

Потому что дома (еще в недостроенной избе) сразу был атакован. Тонкими жадными руками, густыми черными волосами, томными влажными губами (сам ведь научил!).

Ну, что… Сдался, конечно. Разве против такой армии устоять? Нет! Боролся героически! До последнего! Со всей положенной страстью. Но в итоге – сдался. И рухнул обессиленно на грудь победительницы.

А потом и впрямь битва случилась. Уже без метафор. Потому что неосторожно обмолвился своей Чакилган, что надо ему как можно скорее снова спускать дощаник на черную амурскую волну и плыть. Теперь еще дальше и на еще больший срок.

– Но почему? – княжна села в постели, притянув волчье покрывало к взволнованной груди. – Или тут тебе дел нету?

Отвернулась к стенке, которую надо еще было проконопатить.

– Я надоела тебе…

Тусклый голос. И идеально выверенная интонация: то ли вопрос, то ли утверждение. Санька заломил руки и принялся разубеждать молодую жену. Сил пока хватало только на словесные методы. Чакилган не хотела поворачиваться, выдергивала ладонь из его рук. А, когда все-таки повернулась, лишь бросила коротко:

– Не пущу.

Ну, что делать? И Санька, вздохнув, решился приоткрыть ей свои мысли и опасения. Поведал девушке про прилипчивого сына боярского Пущина, про то, как он верхнеамурских дауров на мятеж спровоцировал (или еще спровоцирует). И как бунтовщики могут перебить три сотни совсем сторонних людей.

– А тебе эти люди нужны?

Атаман кивнул. Еще как нужны! Именно они! Конечно, с «ворами» Сорокина придется быть настороже. Но главное то, что у этих людей позади все мосты сожжены. В царской земле все они – тати и душегубы. А значит, здесь, в Темноводье, они могут захотеть начать новую жизнь. Вложиться в нее всей душой, всем сердцем. Что и нужно Дурнову. Надоели ему временщики, надоела «саранча», которая на Амур только хапать приезжает. Этой земле нужны другие люди.

Да и пример у него отличный был. В 1665 году (пока это еще будущее) ссыльный служилый литвин Никифор Черниговский на Лене убьет воеводу, с отрядом «воров» бежит на Амур, который маньчжуры уже «очистили» от русских. И эти «воры» восстановят Албазин. Именно они превратят его в настоящий острог, поставят острожки поменьше, возобновят сбор ясака, организуют первые поля. Именно благодаря «ворам» русские еще на два десятка лет задержатся на Амуре. А временщики Поярков, Хабаров да Кузнец на это оказались неспособны.

– Нужны, милая! Ой, как нужны! – улыбнулся Санька, радуясь, что его жена так хорошо его понимает.

И услышал в ответ.

– Всё равно не пущу.

Атаман нахмурился. Но Чакилган добавила:

– Одного – не пущу.

– В смысле?

– Ты в далекие земли поедешь. Там совсем другие дауры. Мы здесь – сахарча, у нас свой мир, а у них свой. Северяне гордые. Ты их не знаешь, а они тебя – и подавно. Для них все лоча одного покроя. Надо им объяснить… Ты должен взять с собой Чохар. Мы хоть и не совсем дауры, шинкэн хала, но моего отца на севере должны помнить. Галинга такой же, как они. Только лучше их всех. Так что людей Галинги северяне послушают. А Чохар расскажут им, какой ты хороший.

Дурной моментально зарделся. Чакилган не в первый раз говорила ему это. Именно это русское слово, которое нравилось ей «на вкус». Хороший. И каждый раз смущала мужа своей прямотой. Но зато смысл сказанного Санька уловил сразу. И не мог не одобрить.

«Княжна – одно слово!» – с любовью посмотрел он на свою мудрую жену.

С утра отплыли на север. Домчали на дощанике мигом – да только кочевой род пойди сыщи! К тому же, коней у них не было. Пришлось плыть до береговых Шепка, брать у них коней, рыскать по правобережью Зеи, пока не нашли становище Чохаров.

Галинга зятя с дочкой принял, в положение вошел. И людей пообещал дать. Только теперь другая проблема – дауры не влезали в дощаник, так что обещались прийти в Темноводный на конях. Вот так потерял Санька весь остаток мая и июня чуток. И Пущина уже точно упустил.