Текст книги ""Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Юрий Иванович

Недоимки по золоту вскрылись практически сразу. Воевода наутро сам пришел и народу с десяток привел: дьяки, их подручные, просто носильщики. Они так резво ринулись в закрома, так споро начали всё хватать, измерять, взвешивать, что Дурной растерялся: следить за всеми он не поспевал и опасался, что ушлые тоболяки растащат богатство. Сам Шереметев в эти дела не лез, а только неспешно прохаживался вдоль рядов с тюками и коробами.

– Нда… Не кривил Михайла Василич. А уж мне мнилось: не могло таких богатств быти.

Но говорил это воевода спокойно, без зависти. Через пару часов дьяки поднесли ему исписанные листы и принялись угодливо тыкать: куда стоит посмотреть.

– Ну, как же так, Сашко? – укоризна в голосе Шереметва была такой доброй. Такой наигранной…

Недоставало почти килограмма золотого песка и фарфора (того в пути побилось больше трети). Насчет второго Большак отбился: он все осколочки продолжал везти в качестве доказательства. Ну, а насчет золота… уж так располагал к себе боярин, что Дурной выложил ему всё, как на духу.

– Если бы я не нанял ту барку, то до конца лета мы бы не успели сюда добраться. А, значит, еще одну зиму пришлось тут сидеть, пока реки не вскроются.

– На всё воля Божья, – воздел глаза к потолку боярин. – Тако и ходят людишки по великой Сибири. А что до этого, – он небрежно помахал тяжелыми листами. – Так, мыслю, невелика беда. Вы ж не подати, не ясак везете, какой с вас спрос… Коли чего из даров не доищутся…

Дурной моментально напрягся, ибо сказано это было так… Впрочем, Шереметев сразу на что-то отвлекся, демонстрируя полную беспечность.

– Инда горю вашему есть чем помочь, Сашко. Это я про злато растраченное. Есть в Тобольске гость бухарский – Мусташка. Честный торг ведет, всеми уважаем. Мне вот что мнится… Могу тебя с им свесть: Мусташка ваши меха на юг свезет, сторгует – и до зимы сюда с барышом прийде! На разы покроет вашу рухлядь. И злато истраченное серебром заменишь, и вам на прожитье останется…

– Да как же я всё на торговлю пущу? – Дурной начал потеть от волнения: его явно брали в оборот. – Мы ведь меха царю везем, чтобы показать, чем наша земля богата… Да и как я в Москве объясню, что вез меха, а привез серебро. Разве можно так торг вести? По закону ли?

– Да я ж тебе подмогну! – улыбнулся Петр Василич. – Ужо отпишу грамотку о тягостном вашем положении и оскудении в пути…

– Прости, воевода, не могу. Да и до зимы ждать – никак нельзя. Уж год в пути – нам поспешать надо.

Воевода долго молчал, поглаживая бороду.

– Спеши, коли надобно… Ладнова, вечор приходи в Кремль – попируем мало-мало. И старшИну свою бери – всех угощаю. Роспись дьяки к завтреву сладят.

Боярин ушел, а Дурной осел слабо на ближайший мешок. Что хотел Шереметев? Заработать на чернорусских мехах? Или скомпрометировать его и захапать всё? Законы той поры беглец из прошлого помнил смутно. Но точно знал, что торговать кому попало, где попало да без уплаты специальных сборов в России нельзя. Для того есть специальные люди, сведенные в сотни, есть специальные дворы, ярмарки, где торговать можно. А уж торговать пушниной – это вообще была крайне зарегламентированная деятельность. Русское государство всеми силами стремилось заполучить пушнину себе и задаром.

И тут такое… Нет, нахрапистость и наглость Приклонского была Дурнову в разы милее «доброты» Шереметева!

Но на пир пошел. Как тут откажешь? Семерых спутников Большака усадили за общий стол, а самого Дурнова усадили подле воеводы. Рядом сидел высокий остроносый… дьяк. Так поначалу подумал Большак, но Шереметев удивил его, представив:

– Мой товарищ, Иван Иванович Стрешнев.

«Товарищ» – это значит, заместитель. Практически второе лицо в Тобольске. Стрешнев был заметно помоложе и одевался весьма скромно, почему, собственно, Дурной и принял его за дьяка. Товарищ воеводы оказался болтлив, много смеялся и сразу взял в оборот чернорусского гостя. Всё расспрашивал его о далеких землях, не только о Темноводье, но и о Китае, Чосоне, Ниппоне… И подливал да подливал вино в кубок Дурнова (а за воеводским столом действительно пили красное вино!).

За день волнений беглец из будущего придумал заготовочку, чтобы хоть как-то обезопасить себя и своих людей. Пора было пустить ее в ход.

– Петр Василич, Иван Иванович, научите дурака уму-разуму. Вот будем мы на Москве, а куда там лучше всего обратиться с нашим делом? Я ведь никогда в стольном граде не был и правил не знаю. Мы так подумали, что лучше всего в Посольский приказ. Мы же, получается, иноземцы…

– Ну, ежели рассудить, – лениво ответил Шереметев (он особо не задумывался, о чем говорил). – То подитя в Посольский…

– Вот и славно, что мы правильно придумали! – чересчур рьяно обрадовался Дурной. – А то гонцам-то уже поручили именно в Посольский приказ идти…

– Каким еще гонцам? – Шереметев опустил свою кружку.

– Которых мы наперед послали, – охотно пояснил Большак, радуясь уже искренне. – Мы как в Иртыш вошли и поняли, как медленно плывем, так я повелел взять лошадок, что мы из Енисейска везли, и послал вперед десяток казаков, до самой Москвы. А что, они налегке, ничего не везут, кроме нашего народного обращения к Государю. Да кроме описи даров. Думаю, они уже за Камнем.

За столом повисла тишина. Шереметев и Стрешнев переглядывались, не скрываясь. Был у воевод план. Был! И ложь Дурнова его явно портила!

За дальним углом стола кто-то, недовольный тишиной, затянул было песню, но заткнулся от толчка в бок.

– Эк поспешил ты, Сашко, – покачал головой Стрешнев, подливая вина в кружку Большака. – Инда я вот поразмыслил, и мнится мне, что не в Посольский вам приказ надобно. А в Сибирский.

Шереметев странно посмотрел на своего товарища, вздохнул, но согласился.

– И то верно. В Посольском примают послов от королей да ханов. А вы-тко кто? И Темноводье ваше – та же Сибирь. И нашей Сибирью станет. Верно же?

Дурной послушно кивнул.

– Ну, и який же тогда Посольский приказ? В Сибирский вам потребно, – Петр Василич лихо осушил свой сосуд.

– Эх, жаль, что гонцов не догнать уж, – изо всех сил расстроился Дурной. – Но вот доберемся до Москвы и сразу отправимся в Сибирский приказ.

– Угу, – стоически согласился Шереметев и махнул слуге: долей, мол. – До Москвы…

Пока неутомимый Стрешнев мучил Большака с Амура нескончаемыми вопросами, тобольский воевода что-то мозговал, попивая красненькое. Наконец, решившись, он наклонился к гостю и заговорил вкрадчиво:

– Слушай, чернорусс… Ну, коль дары невмочь тебе в оборот пустить, дай хоть что из вашего. Верно ведь, укрыли чевой-то – как же иначе? – Шереметев подмигнул. – Мусташка сторгует по лучшей цене. Рвешься на Москву? Езжай! Я твою долю опосля тебе сам возверну. Али на Москву пошлю с людишками. Мое слово верное, Сашко!

Вот же блин…

– Нет у нас ничего, Петр Василич. Только одёжа да оружие.

– Ну, будя! – рассмеялся Шереметев. – Зачем такое в лицо речешь? Я ж с тобой с вежеством обхожусь. За пазуху не лез, по сумкам не шарил…

– Не шарил, Петр Василич, – сжав кулаки, ответил Дурной. – И за то тебе моя благодарность. А вот енисейский воевода шарил. И дощаники наши чуть ли не по досочке разобрал. Или он об этом не писал?

– Не писал, – глухо ответил Шереметев. – От же дурень Приклонский! Спугнул…

Вино уже явно захватывало власть в голове воеводы. Он вяло водил мутными тяжелыми глазами из стороны в сторону. Задержался на Дурном. Сплюнул… И утратил интерес к гостю. Совершенно. Стрешнев по инерции еще поспрашивал гостя о всяком, но тоже угас, перестал подливать ему и сам погрузился в собственную кружку.

«Пронесло? – Большак переводил взгляд с одного боярина на другого. – Поломал я им планы? Или наоборот они на что-то решились?».

Посидев еще с часок, Дурной собрал своих людей, которым настрого запрещал напиваться, и отправился на выделенный черноруссам гостиный двор. Весь отряд просидел до самого утра со снаряженными пищалями – ждали подставу.

Совсем уже поздним утром – почти в полдень – к гостям явился дьяк с бумагами. Выдал им роспись, выдал грамоту воеводскую и молча развернулся.

– Нам-то что дальше делать? – спешно крикнул ему в спину Дурной.

– Не ведаю, – пожал плечами дьяк. – Мне велено токма передать.

– Так что, мы и плыть дальше можем?

Дьяк снова равнодушно пожал плечами и ушел, не прощаясь.

Через два часа барка с дощаниками отчалила от странногостеприимных тобольских причалов.

«Черт его знает, пропустят нас дальше или нет?» – мучился предводитель чернорусской «делегации». Впереди их ждал по-прежнему тяжелый путь дальше вверх по Тоболу, а затем по Туре. Тюменский острог странники проскочили, практически не останавливаясь. Лишь пополнили припасы, да потрясли перед местными чинами бумагами, которые уже в руку не влезали. До конца лета отряд добрался до Верхотурья, где располагалась, наверное, самая главная таможня России. Сюда стекались все караваны Сибири: купеческие и государственные. Иным путем возить пушнину и другие товары нельзя. Возили, конечно, но это был обвод. То есть, преступление. На Верхотурье досматривали строго, иных на гостиных дворах держали месяцами. Собственно, этого места Дурной и опасался более всего.

Но в Верхотурье их продержали не более двух дней. Местные дьяки просто не понимали, с каким аршином подходить к такой… «делегации». Вряд ли, это какие-то мошенники, выдающие себя за выдуманную Черную Русь. Слишком уж много у их Большака имелось грамот, составленных целым рядом приказных и воевод со всей Сибири. Да и сам караван оказался таким богатым… Какой жулик сможет столько собрать? Опять же, отряд в 120 пищальников внушал уважение; далеко не каждый острог может себе позволить столько служилых содержать. А эти – просто караван сопровождают.

Так что черноруссов пропустили, и проблемой оставался лишь выбор пути: спешиваться ли и идти за Урал Бабиновским трактом или плыть по Туре до упора, а там волоком перебираться на Чусовую. В первом случае идти придется более 200 верст, во втором – где-то с полсотни. Но Бабиновский тракт – удобная, обжитая дорога, а к Чусовой ведет суровый путь. После долгих раздумий Дурной выбрал тракт. Все-таки люди его сильно устали. Но главное – Бабиновская дорога вела к Соли Камской, городку, где, по словам местных, легко найти новые суда.

В общем, чернорусский отряд выменял подводы на дощаники и двинулся покорять Уральский хребет. До Камы шли почти весь сентябрь, в Солях их уже отговаривали плыть дальше – рекам без ледовых оков недолго осталось течь. Но Дурной, как остервенелый, рвался вперед, сторговался, нанял несколько речных судов – и чернорусская «делегация» чуть ли не круглыми сутками неслась вниз по реке, до Волги. На этой реке опять пришлось идти против течения, скорость резко упала, и в Нижнем Новгороде хозяева уже отказались плыть дальше: река вот-вот встанет! Пришлось снова переходить на пеший вариант движения.

Дурной с ума сходил! Столько пройдено! Вся огромная Сибирь! Немалое расстояние от Урала! На фоне всего этого оставшийся кусочек пути до Москвы казался почти неразличим… Но на деле – это еще четыре сотни верст! А на дворе уже заканчивался октябрь 1676 года (здесь – 7184 года от сотворения мира). Уже больше года в пути, уже девять месяцев Федор у власти… Он уже и от приступов болезни избавился и венчаться на царство успел! Черт, надо спешить!

И Большак продолжал гнать свой истощенный, измученный отряд. Отряд, который, конечно, дивился на непривычно густонаселенные окрестности. Города, городки, села, деревеньки – всё это попадалось чуть ли не на каждом шагу. Многолюдье страшное! Лишь те, кому повезло побывать в южном походе и видеть предместья Пекина – мог бы сказать, что не так уж Россия и густонаселена. А вот после Темноводья тут плюнуть некуда было!

Ночи становились совсем холодные, выпали первые снега, но после сибирских морозов, черноруссы могли легко ночевать и в поле. Чем, собственно, Дурной и пользовался: не заходил в городки, не просился на ночлег: сколько прошли до темноты – там падали и ночевали. Пару раз оказывались на чьей-то земле, но с сотней вооруженных бойцов хозяева предпочитали договариваться миром.

И вот, наконец, из черно-белой смеси грязи и снегов проступила Москва. Столицу Русского царства еще не было видно, но движение на дорогах резко выросло, нетронутая природа по обочинам почти полностью исчезла. Всюду были пашни, либо усадьбы, либо целые рабочие поселки огороженные. Предместье Москвы чадило, бурлило, шумело, и с каждой верстой караван, будто, к морю приближался.

Чернорусская «делегация» шла с востока, по Владимирской дороге, и вскоре по правую руку стала видна Яуза, уже прочно скованная льдом. Здесь слободки не раскидывались свободно, а теснились; один двор лип на другой, стараясь потеснить, урвать хоть вершок бесценной московской земли.

А потом перед путниками выросла городская стена.

Ну, как стена… Огромный земляной вал, утыканный сверху частоколом и периодически – деревянными башнями. Ворота (Таганские) тоже оказались деревянными. Земляной город. Беглец из будущего знал, что так принято назвать внешнюю часть Москвы этого времени. Но на самом деле так называлась именно крепостная стена (вал). А сам район столицы назывался Скородом.

Укрепления, конечно, не впечатляли. Дурной знал, что дальше будут уже нормальные стены Белого города, Китай-города и прекрасные укрепления Кремля… Но все-таки от столицы он ждал большего.

Длинный и вооруженный до зубов караван Руси Черной начал медленно втягиваться в узкий проем ворот, распихивая менее грозных соседей. Первая телега уже закатывалась на дощатые мостовые, как вдруг общий шум перекрыл громкий и басистый окрик:

– Ну-тка стой! Кто такие?

Серокафтанные стрельцы, охраняющие ворота, уже давно приметили странную ватагу. Видать, свистнули своих, так что у ворот уже скопился небольшой отрядец. Заметно, конечно, уступающий чернорусским стрелкам, но… но не штурмом же брать ворота Москвы! Пузатый дьяк (или кто он тут? мытарь?) властно выставил руку перед собой и тормознул гостей непрошенных. Дурной к этому готовился и поспешил с ворохом растрепанных за месяцы странствия бумаг. Принялся торопливо объяснять, кто они и почему. А эту историю про Черную Русь и про тягу про воссоединение коротко не обскажешь…

Дьяк-мытарь сам пришел на выручку – он просто не стал слушать! Поняв, что чужак собирается ему «лить воду», скривился:

– Не дело то мое! Пошлину плати – и проезжай! А пищали – сдать! Неча по Москве тако разгуливать!

– Да я ж говорю: это не товары! Мы – не купцы! И ничего мы сдавать не будем!

– Перечить?! – вмиг побагровел хозяин ворот (и, видимо, господин вселенной по совместительству). – На дыбу схотел!

– Доложите старшему! У нас вот грамоты от воевод всей Сибири! – Дурной всё еще хотел решить дело спокойно, но стрельцы вокруг подбирались хищной стаей: с копьями, бердышами, пищалями.

– Ежели ты по приказному делу – то и сам туды шагай! – прорычал дьяк-мытарь. – Людишек твоих оружных не пустим! Либо сдавайте оружье да подводы на сбереженье стражи…

Большак вмиг похолодел, представив, что станет с их дарами от такого «сбереженья». Что делать? Отвести караван назад, оставить под охраной и самому идти искать Сибирский приказ?

Чернорусская делегация заполонила собой весь проход, и за ней уже начало накапливаться недовольное людское море. Путники чувствовали острый негатив, что спереди, что сзади, слышали злобные выкрики. Толпа, как обычно, норовила стать водой и протечься там, где нельзя, облепляя пробку слева, справа. Дурной ощущал ее давление и шевеление, словно, стоял по плечи в океане: волна плавно накатывала, а потом отходила.

И тут что-то сильное и тяжелое пихнуло Дурнова в плечо, так что того аж на телегу откинуло. Высокий чалый тонконогий жеребец брезгливо фыркнул и шагнул вперед, а сверху пророкотало:

– Пошто стоймя стоите? Инда гнева Божия не ведаете?

– Пшел вон и жди свово черёда! – машинально рявкнул дьяк-мытарь, поглощенный конфликтом с неведомыми пришельцами.

В тот же миг в воздухе свистнуло – и толстая, туго сплетенная плеть резко ожгла голову и плечо «повелителя вселенной».

– Ты, харя, на кого рот раззявил! Пред тобой думный дворянин, собака!

Мытарь взвизгнул, боль резво вернула его в реальность, и, мелко-мелко крестясь, тот принялся виниться перед статным всадником в дорогом кафтане.

«Начальство!» – стрельнуло в голове Дурнова. Думный дворянин – значит, член Боярской Думы, в которую, на самом деле, не только бояре входили. То есть, как минимум, вхожий в Кремль!

– Милостивый государь! – Большак стрелой кинулся к всаднику и вцепился в стремя. Двадцать лет жизни так и не научили беглеца из будущего обращению с большим начальством, так что изо рта вылетело что-то несуразное, но полное страсти! – Смилуйся! Не погуби! Полтора года шли к Государю, претерпевали! Хотим ему поклониться дарами, животами и землей!..

Ситуация довела его уже до такой степени отчаянья, что, плюнув на гордость, он готов был в ногах валяться, сапоги целовать – только бы добраться до вожделенной цели! До царя.

– Землей? – последнее слово, единственное из всей череды воплей, неожиданно заинтересовало думного дворянина. Он придержал рысака и наклонился к грязному, измученному дорогой незнакомцу. – Вы иноземцы, что ли?

– Выходит, что так, – после маленькой паузы ответил Дурной. – Люди мы русские, но живем за Сибирью, на реке Амур. Как 20 лет назад воеводу Пашкова богдойцы побили, считается та земля ничейной. Но мы там выжили, сдружились с местными, дали отпор богдойцам – и вот пришли царю-батюшке поклониться.

Дворянин слушал с интересом.

– А велика ли ваша земля?

– Те места, на которых мы живем, тянутся от гор забайкальских до восточного моря-океана. Считай, две тысячи верст от заката до восхода.

Тот присвистнул и огладил густую бороду.

– Эвона сказка какая… На брехню больно схоже.

– Вот грамоты! – Дурной испуганно затряс пачкой истрепанных листов. – От приказных и воевод со всей Сибири! Все города мы прошли, везде дары свои показывали для счета. У нас пушнина да злато, шелка и чай. Ежели этим, – он махнул головой на мытаря. – Достанется, они же всё растащат!

– Злато? Шелка? – дворянин традиционно начал пучить глаза; к этому беглец из будущего уже привыкать стал.

– Вот росписи! – Дурной понимал, что выглядит слегка сумасшедшим, но очень боялся потерять шанс и яростно тыкал бумагами во всадника. – Тут каждый дар прописан и измерен!

Дворянин бегло прошелся по первому листу…

– Стойте здесь и дождитесь меня! – наконец, властно приказал он и стеганул коня, послав его прямо на дьяка-мытаря.

– Как тебя звать, господин! – запоздало крикнул в спину Большак.

– Иван Афанасьевич Прончищев! – крикнул тот.

И исчез в чреве города.

Черноруссы кое-как отволокли подводы со «стремнины» дороги, окружили их, как смогли. И ждали. Движение в воротах вернулось в прежний ритм, затор постепенно рассосался. Только у ворот набиралось всё больше стрельцов. Подошли какие-то воины в стальных нагрудниках и таких же «шапках», слегка похожих на испанские морионы. Все недобро щурились на чужаков. Дурной поглядывал на быстро уваливающееся на закат солнце и истрепал себе всю бороду от волнения.

Ждать ли еще неведомого Прончищева? И сколько ждать? А если не ждать, то что делать? Бежать прочь от треклятой Москвы, пока стрельцы их бивак приступом не взяли?

– Послушай… – Дурной набрался наглости и подошел к мытарю. – А тебе знаком этот… Прончищев?

Тот испепелил Большака ненавидящим взглядом, повел плечом, обожженным плетью… но не утерпел:

– А то! Знаком! Он послом к свеям ездил, мир заключать. Оттель и стал думным.

Посол! Наверное, при приказе состоит! Вот фортануло!

«Еще не фортануло, – осадил он сам себя. – Не с твоим везением, Сашко…».

Дело шло к вечеру. И к большим разборкам у Таганских ворот. Но, как говорят подлые американцы, в последний момент внезапно появилась кавалерия! Причем, буквально!

Сначала в воротах возникли ангелы! Молодые, статные витязи на роскошных арабских лошадях. Витязи сияли парчой и яркой шнуровкой кафтанов, из-под которых щеголевато выглядывали дорогие меха. Витязи упирались красными яловыми сапожками в узорчатые стремена. А сбруя их чудесных лошадей была богата на литье и прочие украшения.

Пара десятков горделивых красавцев оттеснила от ворот засмущавшихся стрельцов, и тут по дощатому накату, почти лишенному снега, гадко проскрипел большой крытый санный возок, запряженный тройкой вороных. Из потолка возка торчала махонькая железная труба, которая густо дымила.

– Паровоз? – Дурной едва не сел на землю от потрясения.

Возок неспешно подъехал к чернорусской «делегации». «Ангелы» окружили его со всех сторон, и лишь после того дверца распахнулась: вместе с клубом пара наружу вывалился Иван Афанасьевич Прончищев. Подмигнул Дурнову и оборотился к возку. Даже руку протянул, предлагая помощь… Какое-то время внутри ничего не происходило, а потом из темноты проявилась голова. Невзрачный сморщенный старик с жидкой бородой, которую явно пытались облагородить всеми силами, подслеповато щурясь, глянул на протянутую руку думного дворянина, но вылезать не пожелал.

– Энти, что ли? – острый конец посоха нацелился на Дурнова и его измученных настороженных людей.

– Да, Василий Семенович! – улыбнулся тот.

Старик уже с хитрым прищуром осмотрел пришлых. Скривился, как от кислого. Зашамкал явно малозубым ртом.

– Мда… Ну, кажи бумаги.

Прончищев подскочил к Дурнову (не подобострастно, но ретиво), выхватил у него пачку листов и подал старикашке. В четыре глаза принялись их изучать.

– Аще – от Шереметева Большева… – еле расслышал Дурной.

– Ты старшой? – посох снова змеей нацелился на беглеца из будущего. Тот кивнул. – О животах своих радеете? – снова кивок, хоть, и с заминкой. – Тогда полезай в возок. А иные пущай следом едут!

– Подождите! – Дурной чувствовал, что его пробивает пот. Быстро одумался и поклонился пониже. – Пресветлый боярин! Но… скажи, хоть, кто ты?

– Ты чего? – с улыбкой воскликнул дворянин. – Это же Василий Семенович Волынский! Боярин и первый судья!

«Первый судья – так начальники приказов назывались – всплыло в голове Дурнова. – Ну, на большее нам рассчитывать и не приходится».

Однако не удержался и спросил:

– А куда нас?

– Ишь трясёшеся! – старик мелко захихикал, запрокинув голову, но вдруг застыл, как от боли. – Твоих на монастырский двор покуда определим. Так тобе ладно? А тебя – ко мне. Или полезай… Или пшел вон!

Дурной махнул своим: следуйте, мол, указаниям – и стрелой ринулся в возок.

Внутри было тепло и душно. Подле старичка Волынского сидел дюжий детина, который часто подкладывал угольки в небольшую печку (вот почему сверху труба торчала!). Глядя на пудовые кулаки мужика, Дурной сомневался, что тот служит боярину только истопником. Рядом с самим Большаком уселся Прончищев – довольный и улыбающийся.

– Ежели вскроется, что ты Ваньке про вас кривду наплел – сгною, – сказал меж тем сухо старичок, и такой стужей от его слов повеяло, что Дурнова мороз по спине продрал.

Молча он отвернулся к оконцу. С той стороны возка, где не было двери, на стенке имелось настоящее слюдяное окошечко! Сквозь пластину пробивался свет, но рассмотреть ничего не удавалось.

«Я сейчас еду по Москве XVII века! – взгрустнулось ему. – И ничегошеньки не видно!».

– Боярин Василий Семенович! – заговорил он, чтобы разбить тягучую тишину. – А когда вы сказали, что отвезете меня к себе, вы говорили про свой дом или про Посольский приказ?

– Эвон! – старик снова оживился и начал корчить гримасы. – А с чего это ты удумал про Посольский приказ?

– Ну, – Дурной замешкался. – Мне сказали, что Иван Афанасьевич служит послом. А вас он назвал первым судьей. Вот я и решил, что вы его начальник, глава Посольского приказа.

– Не дурак… Навродь. Токма ошибся ты, иноземец. Я – судья Разбойного приказа.

И Волынский заливисто захохотал.