Текст книги ""Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Юрий Иванович

У дючеров забрали всё оружие: копья, луки, ножи, топоры и пару сабель. Поснимали часть верхней одежды, обувь, которая покрепче была. Но главное – Дурной сказал, что забирает большую лодку – а в той лодке десяток людишек с грузом легко разместятся!

Славный бой оказался!

Кто-то из казаков тогда хотел дючеров полностью обдуванить, но Дурной запретил.

– Да ты кто такой!.. – начал было один из поляковцев, но Тютя со Стариком его враз угомонили.

Гераська дивился исходу. Особливо, что Дурной сам помогал дючерам раны перевязывать… Но он промолчал. У Сашка были свои замыслы. И Гераська чуял, что не всё способен уразуметь в них.

Кстати, последнее, что взяли у дючеров – это двух аманатов. Двух совсем мелких охотников, на диво схожих ликами.

– Это будет залог того, чтобы вы соблюдали наш наказ, – грозно свел брови Сашко. – Нарушите – пустим их трупы к вам по реке.

Один из юнотов был серьезно ранен, но Дурной заверил дючеров, что вылечит его.

– И, ежели хотите, чтобы они с голоду не померли – везите нам хлеб. Запалите костер на том берегу Зеи – мы подъедем и заберем.

– А сколько надо?

– Сами смотрите – чтобы детям вашим хватило! Мы их самым последним куском кормить станем.

Дурной нарочно дючеров запугивал. Казакам он напротив велел с аманатами вести себя без злобы. Их никуда не запирали, поселили прямо среди ватажников. Быстро выяснилось, что они не просто схожи ликом. Оба дючера оказались братьями и даже двойняшками. Имена их были зело мудреные, но Дурной сразу принялся звать их Индига и Соломдига*.

Пока один брат лежал с ранами, их даже не стерегли. Ясно было, что один без второго никуда. Индигу стали пристраивать на разные работы, когда тот огрызался – поучали неразумника. Но без особой злобы – Дурной следил за этим. Да и работы той стало поменьше.

К первым снегам достроили башню, утеплили, и руки сразу высвободились. Подготовкой поля тоже перестали заниматься. Теперь лишь ждать, чтобы пепел да зола в землю ушли, а весной оттает – и можно будет боронить. После того, как отдуванили дючеров – нужных вещей у всех стало в избытке. Даже пушной охоте срок еще не пришел. Рубили дрова на печь да кухарили – вот и почти все дела.

Ну, кто-то шил тулупы на зиму. Старик тесал лыжи. Тютя бил свежего зверя, а Ивашка с Рытой с новой лодки рыбачили на Зее. Корела с Ничипоркой доделали горн и начали что-то ковать из железок по мелочи. Рыте Мезенцу даже три наральника из обрезков изготовили. Но им очень нужен был уголь для работы. Старик жечь его у острожка не позволил. Одно дело дым от печки по ночам, но совсем другое – многодневная гарь от ямы углежогной. Так что Климку с Ничипоркой послали – на север. Те поспешали вырыть ямы, пока земля не смерзлась – и вскоре сообщили, что к северу стоят холмы, где в изобилии растет строевой лес: сосны, лиственницы, есть липа и береза.

Дурной сразу удумал слать туда мужиков – валить лес.

– Там и уложим; а по весне, уже просохший, по Зее сплавим до места – построим настоящий острог! А из веток и сучков наши ковали будут уголь жечь. Безотходное производство! – снова ляпнул он что-то невразумительное.

И, будто этого ватаге было мало, учинил Сашко вечерами выучку. То собирал всех и обучал даурскому языку. Индигу же принуждал дючерскую речь говорить и пояснять. Гераську то особо злило.

– Почто мне эти словеса? Мы дауров с дючерами шертовали – пущай они наш язык и учат!

– Ну, и кто из нас дурной? – улыбался толмач. – Ты пойми: кто языком владеет – за тем и сила. Вот говорят о чем-то дауры по-своему – а ты понимаешь. Что умыслили, чего хотят. Ты ими повелеваешь!

Пришлось учить. Потом Сашко вызнал, что Ивашка сын Иванов грамоте обучен – и тоже сказал, чтобы всех читать и писать учил. Но тут у него не сильно-то вышло: Ивашка трепаться зазря не хотел. Дурной давил на него и так, и этак… Наконец, Ивашка пообещал, что учить будет токмо хотящих, и, ежели, сам не устанет за день. Чтобы людишкам не так тяжко было, иногда по вечерам Дурной устраивал посиделки с байками. Он уговорил Старика читать молитвы разные и рассказывать стихи из Библии. Сам же он любил пересказывать жития. И всё у него про князей древних выходило. Про Ольгу и внука ее Володимира Крестителя, про другого Володимира – Мономаха, про Бориса и Глеба, про Александра Невского, Василия Козельского… Правда, на князе Димитрии Донском они с Тимофеем сцепились.

– Ты обормот! – Старик брызгал слюной и сразу крестился, замаливая грех. – Князь Димитрий не святой!

– А я говорю – святой! – уперся Дурной.

– Ты еще поспорь со мной, шишига!

– Тогда я про Сергия Радонежского расскажу! Или и он не святой?

Старик жевал усы во гневе, но молчал. А Сашко принимался рассказывать про отрока Варфоломея… Надо сказать, что жития в пересказе Дурного выходили не особо благостными… Зато весьма интересными.

Наступало время реке в лед заковываться. За то время битые дючеры уже дважды привозили зерно. Честно, по роте, палили костер. Дурной с Тютей брали гребцов, одного из братьев – и плыли к послам через Зею. Показывали, что аманаты живы, давали поговорить, опосля чего забирали дань.

– А почему мы с них ясак не требуем? – как-то не удержался Гераська. – Аманаты есть, пусть рухлядь пушную несут!

– А кто мы такие, по-твоему, чтобы ясак требовать? – нахмурился Сашко. – Мы воры, Гераська. От приказного бежавшие и незаконно живущие. Коли еще и за государевых людей себя выдавать начнем – то вообще нас плаха будет ждать.

– Ну, мы же не для себя… – начал мяться Гераська, но понял, что затея дурацкая, и сам не стал продолжать.

Во второй раз, взяв зерно, Дурной внезапно сказал Индиге:

– Хочешь дома побывать?

Малой дючер испуганно вскинулся, не веря услышанному.

– Правда?!

– Если поклянешься вернуться – я тебя отпущу. На одну луну. Потом вернешься, как раз Соломдига полностью оправится – и я уже его отпущу. Будете по очереди бывать в семье…

Индига тут же истово поклялся своими духами и «богом белого царя» – и быстро перебрался на лодку дючеров.

– Зачем ты? – тихо спросил Митька Тютя. – Мало, что не вернется, так еще и острожек наш выдаст.

– Ради брата вернется, – улыбнулся Дурной. – Надо, Митька, нам другие веревки искать, кроме насилия, чтобы местных к себе привязывать. Понимаешь?

Тютя в сомнении сопел.

– А что до острожка… Думаешь, по снегу трудно будет его сыскать? Ты вон по следу соболя в лесу найдешь. А нас тут двенадцать мужиков здоровых.

– Это да, – грустно кивнул Тютя. – Зимой не утаиться…

Индига вернулся. Правда, к тому времени уже такого наворотилось!..

…Лыжники ворвались на острожный двор с нежданной стороны – с замерзшего уже озерка. Климка, Ничипорка с утра уехали собирать сучья в углежогную яму и вернуться должны были через две ночи. В северных сопках под это дело даже землянка чёрная была обустроена. Но вернулись они мало за полдень. Красные, жаром пышущие и еле дышащие!

– По берегу Зеи конники идут! – выкрикнул на весь лагерь Корела.

– Печь тушите! – заорал Старик, так как с холодами пришлось протапливать печь и днем.

К лыжникам кинулись с расспросами. Выяснилось, что ковали видели только шесть всадников. Видать, дозор. Сколько же их всего – неведомо. Дозорные – доспешные и оружные. Шли шагом, кони усталые, так что лыжники их с запасом обогнали. Казаки сразу принялись сволакивать всё в башню. Вскоре, и Рыта из «гнезда» гаркнул:

– Вижу! Вижу всадников! – скатился на низ и тоже в башню убёг.

Ждали долго. Следы следами, а в зарослях заприметить тайный острожек нелегко. Но неизбежное случилось.

– Нашли, – глухо бросил своим с третьего уровня башни Ивашка. – Снаряжайте пищали.

Всадники оставались внизу, мало-мало за сто шагов от башни. Стояли, переговаривались. Ивашка говорил, что видно плохо, но их, вроде бы, не больше десятка. Услышав новость, Тютя с парой поляковцев тихонько открыл дверь, которая не выходила на северную сторону, и ужом прополз к пустым балаганам.

В то же время, один из всадников отделился от группы и открыто, шагом, поехал к острожку.

– Сашико Дурно здэсь? – на ужасном русском спросил он, подбоченясь.

– А тебе про то какой интерес, нехристь? – сварливо бросил в узкое окошко Старик.

– Славный княс Галинга благодарность передат, – не обижаясь, ответил всадник.

И тут Гераську, ровно, ветром с лестницы смело! Дурной, бросив пищаль, ринулся мимо него вниз, с руганью принялся откидывать бревна, которыми подперли дверь, распахнул ее, наконец, и закричал:

– Я здесь! Вот он я!

В этот самый миг Митька Тютя метнул кожаный аркан. Петля резко сжала плечи всадника и, под дружное «и-эх!», выдернула его из седла.

*Индига и Соломдига – герои популярного советского мультфильма «Сердце храбреца».

– Ой-бой, хорошо метнул маут твой батар! Хороший пастух! Пусти ко мне – табун ему доверю!

Делгоро пил горячий сбитень, и без того красное его лицо совсем побагровело, но сын Галинги уже находился в добром расположении духа.

Да, Митька Тютя умудрился заарканить сына князя. Дауры только увидали то, как с гиком и визгом басурманским кинулись на казаков. Казалось – быть сече, но Дурной голой грудью встал против своих и чужих. Хвала Господу, из башни никто не пальнул… Порубали бы друг друга в пень.

По итогу, оказалось, что пришлые – люди князя Галинги из рода дауров-хонкоров Чохар. Дурной успел пояснить, что те, вроде как дауры, только происходят от тунгусов. Правда, хонкоры землю не пашут, а лишь пасут лошадей, немного овец, верблюдов. Галинга был отцом той самой Челганки, что сбегла. И вот теперь отец решил отблагодарить Дурнова за ее спасение. Всадников, действительно, было лишь шестеро, и они везли с собой подарки в тюках.

Князь изо всех сил показал, как ценит Челганку. В тюках лежали лисья шуба пластов в два на десять, барсучьи малахаи, несколько отличных ножей с резными костяными ручками, две бронзовые чаши, лук с саадаком (не Тютин, но тож хорош!). Конечно, зная слабость русских, поднесли десяток соболей. Но самым дорогим подарком Делгоро подал небольшой отрез никанской камчи.

– Слух по земле прошел, что несколько лоча остались на усть-Зее, – рассказывал Делгоро уже неспешно. – Вот Чакилган и шепнула отцу, что там может жить ее спаситель.

Гераська речь даурского княжича понимал плохо. Переспрашивал у Сашка, но тот только отмахивался. И вообще, Дурной, как на гвоздях сидел. Вроде, и пытается степенно беседу вести, а всё норовит о Чалганке спросить. Вроде, невзначай, но даже Гераська всё понял. А уж красномордый Делгоро – и подавно. Хитро улыбался и всё разговор переводил на то, как его ловко с коня сняли. Поначалу-то он больно злой был, но когда казаки повинились – рассмеялся и хлопнул обидчика по плечу.

– Как, говоришь твоего батара звать? Тута? Эй, Тута! Да где ж он?

– Коней ваших обустраивает, балбес, – буркнул Старик.

– А чего их обустраивать? Мы им ноги спутали, и пусть себе тебенюют, – удивился Делгоро.

– Да, Тютя ваш, ровно мамку родную повстречал, – не сдержал ехидную улыбку Ивашка. – Отлипнуть от коней не может.

– Дончак, что уж, – как бы всё объяснил Рыта. – Пущай, порадуется.

Долго Делгоро игрался с Сашком, видно, нравилось ему это. А под конец сам заговорил:

– Сестра тебе, Сашика, сказать велела. Что вещь она тебе одну задолжала. Когда ж отдавать?

Тут Дурной совсем ополоумел. Воздух втягивает, а речь нейдёт.

– Князь-отец в гости зовет. Пойдешь?

Сашко, как волчара загнанный, заозирался на ватагу, только что зубы не скалил. Потом голову опустил, бросил что-то короткое и непонятное.

– Делгоро, мы попозже в гости придем. Ближе к концу зимы. Пойдет так?

Широкотелый княжич еще шире развел руками.

– Ну, и так сойдет, – он был явно недоволен. – Твоя жизнь.

– Ой, погоди! А как же я вас найду?

– Делгоро-господин! – вдруг влез в разговор какой-то мелкий даурец. – Позволь, мне им проводником стать? Галинга же до весны с Кунгур Нотога не откочует?

– Нет, ставка отца там на всю зиму, – ответил краснолицый даур. – Ты хочешь остаться у лоча, Аратан?

– На время, господин! – опустил глаза мелкий. – Для исполнения воли князя.

Так и порешили. Дауры заночевали в башне, утром их отдарили всем, что нашлось у казаков, и отправили домой. Ватажка пополнилась теперя еще одним человечком – Араташкой. Чему, например, Митька Тютя был зело рад: ведь у даурчонка имелась своя лошадь.

– Махонька, лохмата… Как собака! – вздыхал дончак. – Зато лошадь.

Через пару недель скотина стала к Тюте более привязливой, чем к своему истинному хозяину.

А вот Гераська новому постояльцу был совсем не рад. Потому что Араташка уже через день к нему подошел, поклонился и, мешая русские слова с даурскими, сказал:

– Повиниться я пришел, Гераська-друг. Тогда, в лесу, это я на тебя напал. И каменюкой в голову стукнул. Виноват я. Прими это и прости меня, как ваш бог велит, – и достал из-за спины соболя.

Зимнего! С серебринкой в меху!

А Гераська смотрит и не радуется. Вот же паскудник! Как же он его не признал сразу! Сжал парень кулаки… но как бить? Винится же, гад. Еще и бога помянул, нехристь!

– Да, ладно, чо уж… – буркнул Гераська, глядя на сторону.

Араташка рухлядь сам ему в руки вложил, еще раз поклонился. И потом несколько дён казаку на глаза старался не попадаться. Исход дела подгорчил Ивашка (ну, а кто ж еще!).

– А ведь Араташку Дурной подговорил, чтобы тот тебе повинился. Сам слышал. Ажно ругались они. Но Дурной даурца осилил…

Вот и как с этим жить? То ли разобидеться на Сашка. То ли поклониться ему.

Зима не стала спокойной порой для ватаги. Ибо Дурной решил, что казаки всенепременно должны поразить дауров по завершению зимы.

– Надо показать им, что русские многое умеют и знают! – убеждал всех толмач. – Что мы богатые и щедрые. Что с нами можно торговать и дружить!

Казаки хмурились, но унять Дурнова не было сил. Он и сам пример подал. Еще осенью Сашко удумал заплечные корзины с ремнями. А теперь принялся шить такие же сумки из кожи. Благо, наохотили ватажники столько зверья, что девать шкуры некуда было. Одно дело, волк или медведь, а куда девать свиней, косуль да кабарог?

Глядя на неразумного, Старик тоже принялся резать из дерева ложки, чашки, свистульки – липы-то насушили в изобилии. Глядя на это, загорелся и Тютя.

– Седло сделаю! – рубанул он ладонью. – Аки у турков, тут такого и не видывали.

Седло он делал долго, извел кучу дерева, кожи, войлока. Ковали пришли к нему на выручку и сделали стремена и пряжки. Пряжек они наковали в избытке, так что теперь поясами теперь вся ватага могла обмотаться.

Рыта всё то время чесал коноплю. Сучил нитку, сматывал вервие, в чем ему активно помогали братья-дючеры. И уже потом Мезенец затеял плести из них пояса на дощечках.

– Эх, покрасить бы нить, – вздыхал он. – Такая красота вышла б.

Он смог только наскрести сажи и смешать с костяным клеем – так что узорочье на поясах было черно-белое. Но всё одно – смотрелось неплохо.

Ивашка, хоть, и хмыкал, а тоже присоединился. Собрал весь воск, что по дуплам осенью понаходили – и учинил делать свечи. Причем, ловко смешивал воск с топленым салом – и свечей вышло в избытке. Старик под такое дело трехглавый подсвечник вырезал. Но в башне те свечи жгли редко – берегли для будущего торга и обходились лучинами.

Так, за мастерением, за байками, за изучением языков зима неприметно стала катиться на низ. Ватага обрастала барахлом. Гераська с Тютей (да и другие охотники) соболя набили больше одного сорокА. Еды – в изобилии!

– А хорошо живем, браты-казаки! – даже с удивлением как-то заметил Мезенец.

– Везло нам… с Божьей помощью, – откинулся к стенке Ивашка. – Дючер подуванили, городок Кокуреев еще. Потом Делгоро подарки привез.

– Не скажи, – покачал головой Козьма-толмач. – С тех дючер сколько дувана было-то? Разве, лодка токма. А даурские подарки – тут не в везении дело. А в том, что Дурной учинил.

– Да неужели вы не понимаете, в чем дело? – неожиданно вскинулся Сашко, который как раз спускался сверху башни и всё услышал. – Просто мы все трудимся. Работаем изо всех сил, друг другу помогаем. Вот оно и богатство.

Дурной какой-то миг помолчал, словно, не мог решиться.

– И нет никого над нами, кто бы это всё отобрал.

Ко князю Галинге собирались, как на ярмарку. Правда, выяснилось, что итти хотят не все. Уперся Старик.

– Больно март начался студеным – ну, ево! – ругался он и жался к печи.

Не схотели и Ивашка, и Рыта, и оба коваля. В дорогу рвались только Дурной да Тютя, они ж уломали Козьму-толмача. Ну, и Араташка с ими. Гераську тоже уламывали.

– Ты ж промысловик знатный! – улещивал Дурной. – Места новые посмотришь: зверовые ли, хороша ли охота.

Но Гераська больно сомневался. Пока, наконец, Ивашка его на сторону не отвел и не зашептал тихо:

– Иди, паря! Дурной тебя старается подле себя держать – это ж самое, что надо!

– Кому надо? – не понял Гераська.

– Тебе, паря! – загорелись глаза Ивашки. – Ты по-даурски уже мал-мал говоришь, всё понимать будешь. Все тайны и секреты его знать будешь.

Гераська напрягся.

– Знаешь, чо…

– Чо? – передразнил его Ивашка. – Добротой Дурневой заразился? Она, доброта ваша, хороша… да не здеся. Или, ты, казак, думаешь, что мы с нашими ужо более не стакнемся? Дитёк ты, Гераська! Придут! Либо приказной, либо кто из Якутска… И это еще хужее.

Сероглазый помолчал.

– Ну, что? Притих, дитёк? Понимаешь, что будет? Если честно, мнится мне, что у Дурнова имеется какая-то затея на тот случай. Хорошо, если так. Тогда я за Сашка сам горой буду. Ну, а коли не сыграется? Хочешь, вместе с Дурным на дыбу?

Гераська молчал.

– Нет, я тебя всерьёз спрашаю: хочешь? Говори, как на духу.

– Не, – выдавил из себя парень.

– Ну, а раз «не», то и не брыкайся, паря. Будь рядом, уши торчком держи. Да запоминай: с кем болтал, чего обещал, чего просил. Глядишь, при плохом раскладе и минует нас чаша сия.

– Нас? – ощерился Гераська, который уже ненавидел Ивашку.

– Нас, милай! – почти пропел тот. – Ты, что ли, на поклон к государевым людям пойдешь? Нет у тебя таких умений. Так что и не пытайся. А я уж нас обустрою.

И Гераська стал наушником. Повторял себе слова Ивашки про то, что «можа, и не понадобится»… Но разве душу свою обманешь? Все кругом радостно собирались, что-то увлеченно латали в последний миг, а на сердце у молодого казака лежали чернота и тяжесть.

В последний вечер попировали, даже опорожнили горшок с ягодной брагой, которую настояли загодя. А с рассветом тронулись в путь.

Отряд в дорогу взял только одну пищаль.

– Ежели грозный бой в дороге грядет – то и четыре не спасут, – рассудил Тютя. – А попужать и одной можно.

Зато прочего взяли в избытке: все с луками (окромя Дурнова-пищальника), с копьями и сабельками, все в куяках. Да еще Тютя в шишаке, а Козьма – в мисюрке. Грозное воинство.

Шли прям по льду Зеи, который был еще зело крепок. Снег укрыл все неровности крепким настом, прям выгладил дорогу – ехать одно удовольствие. Лыжники с большими заплечными корзинами шли гуськом: первый торил лыжню, а когда уставал, то ступал на сторону и пристраивался в хвост. Позади же чапала лошадка Араташки, к которой прицепили большие санки – это Старик присмотрел, как местные тунгусы делают. Удобная штука, и влезало в нее много всякого.

На ночь вставали рано, покуда не стемнело, так что за день проходили мало. Быстро сооружали наветренную стенку, палили костер жаркий и заполняли себя горячей кашей да кипятком – чтоб ночь пережить. Спали вповалку, грея друг друга.

Странная страна по Амуру. Лето жаркое, пожарче, чем на самой Руси. Но зато и зимы лютые – не сильно якутским морозам уступают. По счастью, уже был март, так что казаки сдюжили.

За четыре дня поднялись вверх по Зее, опосля чего Араташка велел сворачивать в холмы – к стойбищу князя Галинги. Здесь было совсем иначе, чем по берегу Амура. Словно, гладкое полотно низины взяли и сморщили. Вся земля здесь пошла длинными складками-холмами, которые вытягивались в длинные волнистые цепи, извивались змеями, прерывались провалами. Большая часть их густо поросла лесом, но имелись и солидные степные клинья – на них, видимо, род Чохар и пас свой скот.

– А тут тоже неплохие места, – выдохнул Козьма, сколупывая лед с усов.

– Земля все-таки по Амуру лучше, – возразил Дурной. – Но тут – хороший лес. А вообще, в амурской земле столько неплохих мест – пол России можно расселить! И всем всего в волю будет. И даже местных особо теснить не придется. Видишь, как они редко живут – мы пятый день никого не встречаем.

– Да уж, – кивнул Тютя. – Тут им вольготно. А на Руси-матушке у мужиков наделы – скатеркой накрыть можно.

Повздыхали. Перевели дух. И пошли дальше.

Стойбище Галинги заприметили издалека. Место то, что Араташка называл – Кунгур Нотог – по-даурски значило Родной Холм. Князь там каждую зиму ставку разбивал, когда с летних кочевий уходил. Вот холм казаки и увидели.

Сначала две гряды, что шли бок о бок, начали расходиться. Словно луки изгибались, окаймляя ровную долину в несколько вёрст в поперечнике. А посередь той сковороды стоял круглый, словно, выпуклый пуп – холмик. Невысокий, широкий и совершенно безлесый. Правда, может, он таким стал из-за дауров. Которые раскинули огромный табор прямо на нем.

У мужиков аж глаза заболели: кругом бело да бело… А тут – скопище людей, жилья, скота! Шумят – за версту слышно! Казаки замешкались: непривычно было вот так к местным идти. Малым числом, просто доверяя их гостеприимству. Только Дурной (на то он и Дурной!) лишь яростнее зашоркал лыжами. Из горла уже одни хрипы от усталости, но глаза горят, морда красная!

А туземцы их и сами уже заприметили.

– Глянь-ко! – взволновался Гераська. – Конные… До нас конные!

Взрывая наст снежными брызгами, прямо на них неслось более десятка всадников. С посвистом, с гиканьем, с завыванием леденящим, как только татары да монголы и делают. Лыжники тут же все копья да пальмы перед собой выставили. Даже Дурной слегка вразумился и встал на месте. Поневоле оробеешь, когда на тебя конники тучно прут. Но тут Араташка помог. Взапрыгнул на лошаденку свою, от санок не отвязанную и ну ее пятками по бокам лупить! Выскочил, встал поперек ватажников и что-то заголосил по-ихнему. У Гераськи душа в пятках, так что он и не понял ничего.

Но мелкий пакостник не подвел: чохары (если это были люди Галинги) перешли с рысей на шаг, степенно подъехали к казакам. Глядели всё еще дерзко, с вызовом, но ничего грубого не говорили. Дурной, покачиваясь, так как лыжей на лыжу наступил, лез вперед и всё здоровался на даурский манер. Говорил сбивчиво, что Галинга и сын его Делгоро, их сюда сами пригласили. Через какое-то время сам Делгоро-тучный подъехал.

– Сашика! – широко улыбнулся тот. – Наконец-то! Ждем-ждем – не едут лоча в гости. В роду уже беспокойство началось.

– Да чего уж тут беспокоиться-то? – удивился Дурной.

– Так, а как свадьбу справить? Жених уже месяц в стойбище гостит, уже все дары проели. Так и позора не избежать.

– Погоди, – Дурной затряс головой. – Какая свадьба?

– Так Чакилган же! – радостно пояснил княжий сын. – Прознала земля, что любимая дочь Галинги в дом вернулась – и пришел жених славный и с дарами! А сестра моя молчит и молчит. Неудобно.

Гераська невольно глаза опустил – на Дурнова смотреть было страшно.

– Так… так, а мы-то причем?

– Так, сестре неймется! – веселился Делгоро. – С женихом – молчит. Бормочет только: надо ножик отдать, надо ножик отдать… А вы всё не идете!

– А, – коротко бросил Сашко, ровно ему понятно всё стало. Постоял задумчиво, часто головой кивая и губы потрескавшиеся облизывая. – Ну да… Надо, конечно… Да, надо!

И принялся нервно выдергивать одну лыжину из-под другой. Та, конечно, не поддавалась, мех на исподней стороне уперся. Дурной от своих же толчков не удержался, да завалился набок.

Дауры дружно заржали.

– Чего гогочите, суки! – зло выкрикнул Гераська.

«Ну же, Сашко! – молил он своего спасителя. – Ну, вставай, дурило! Ты ж казак…»

А тот даже не шевелился. Первым неладное почуял Козьма. Скинул лыжи побежал к лежачему: а тот глаза закатил, дышит со свистом, и лицо горит жарче печки!

– Эй! Помогите его до юрты донесть! – испуганно заорал толмач.