Текст книги ""Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Юрий Иванович

Вечером, после чарки кислого кумыса, Гаврило Ловцов заглянул, наконец, в роспись – и у него глаза на лоб полезли.

– Злато? Сколько?! Шелка… – он всё тише и тише шевелил губами, двигаясь от строчки к строчке.

Приказной Селенгинского острога плохо умел скрывать мысли. И эти мысли совсем не нравились Большаку.

«Прирежет. Как пить дать, прирежет – и всё наше богатство заберет» – рука невольно плавно опустилась на рукоять драконова меча.

Ловцов победил искушение. На следующий день даже вышел на двор острога – пересчитывать невероятное богатство, которое везли эти странные люди. Тут ему опять поплохело; но тюки с дарами день и ночь охраняли вооруженные черноруссы, так что, глядя на них, победить свои слабости стало не в пример легче. Приказной составил свою роспись – идентичную оригиналу – и пририсовал свою личную помету. А потом добавил:

– Я еще скаску отпишу. Мол, как вас узрел, что вы мне рекли.

«Разумно» – кивнул Дурной и согласился. А потом задумался, что дальше делать.

– Кудой?! – замахал руками Гаврило Ловцов, поняв, что гости хотят идти дальше. – Река не сегодня-завтра станет. Инда в любую ночь вас льдами скует!

Дурной закусил губу. Можно, конечно, рискнуть – по Селенге до Байкала верст 300 всего. Но это на дощаниках можно. Их же плоты выглядели жалко, риск оказаться в ледяной воде или застрять во льдах был более чем стопроцентный.

– Оставайтесь! – страстно убеждал Большака Гаврило, которому пригодилась бы такая боевая единица. – По весне сладите дощаники и поплывете. При доброй погоде милостью Божией и море Байкальское одолеете.

Нет! Дурной, буквально, отшатнулся от радушного предложения приказного. За целых два месяца они прошли всего-ничего; а теперь просто застрянут на месте на полгода?! Нет. Он не готов столько ждать.

– А зимой Байкал ваш замерзает хоть?

– Мерзнет, – кивнул Гаврило. – К макухе зимы лед крепок становится. Токма у истока Ангары никогда льда не бывает. Колдовское место.

«Значит, зимой и тронемся» – вздохнул Дурной. На пару оставшихся месяцев приказной Селенгинского острога милостиво дал гостям харч и крышу над головой, конечно, в обмен на дозорную службу. Время потратили с пользой. Ладили сани (в бою с монголами удалось захватить 18 лошадок; маловато, но сани и люди смогут тащить), охотились и спешно шили зимнюю одёжу. Конечно, Большак велел таковой запастись еще дома… но не все оценили сложность предстоящего пути. К тому же, здесь зимой стоят совсем другие морозы, нежели на Амуре. Особенно тяжко обстояло дело с обувью: и сапоги-то имелись не у всех.

Выступили в середине декабря. Дорога была легкая, но каждая ночевка – сущий ад. Уже на третий день у Дурнова возникло желание повернуть назад. Лишь спокойное упорство остальных дало ему сил продолжить путь. За месяц дошли до Байкала. Там наткнулись на бурятское становище, пообщались мирно. Два дня, как могли, отогревались, а затем ступили на байкальский лед. Это оказалась далеко не такая ровная дорога, как по реке; приходилось постоянно лавировать между торосов.

Дурной велел сделать интервал между каждой телегой – не меньше десяти шагов. У всех наготове были веревки… Но обошлось. Слава богу, буряты подсказали путникам запастись дровами – иначе на ночевках посреди замерзшего моря все бы окочурились.

Гигантскую промоину увидели издалека – значит, добрались до истока Ангары. Удивительно, но несмотря на лютый холод, здесь вода и впрямь не замерзала! И сама река текла свободно, лишь по ее берегам намерзли льдины. «Делегация» выбралась на сушу, устроила огромные жаркие костры по кругу и за ночь спалила в них весь окрестный лес. Немного отогревшись, караван двинулся вдоль берега.

Верст через семь-восемь стало видно: зима все-таки победила – Ангару сковал лед. По нему идти стало и легче, и веселей. Ангара оказалась довольно густо заселенной. Несколько раз на пути чернорусской «делегации» попадались становища. У местных было лишь два типа реакции: они либо убегали, либо сами пытались напасть на добычу. «Добыча» давала залп – и незадачливые грабители понимали, что правильнее было бежать. Так, за три дневных перехода, добрались до Иркутска. И там чуть снова не пришлось стрелять. Ибо в остроге более сотни странно выглядящих бойцов при пищалях несомненно приняли за угрозу.

Караван еще шел, когда с воротной башни пальнула пушка – предупреждала. Дурной велел задержаться, дождался парламентеров, как мог, объяснил, кто они такие. Парламентеры почесали репы и сказали: «Ща доложим». Потом приехали чины повыше, снова дивились. Большак перед ними уже селенгинскими грамотами тряс, но иркутские головы не знали, что решить.

– Ну, пустите погреться, Христа ради! – взвыл уже беглец из будущего. – Два месяца в тепле не бывали!

Наконец, ворота раскрылись, и караван въехал в Иркутск – уже более-менее настоящий городок. Хотя, здесь тоже сидел не воевода, а приказной. Сын боярский Петр Самойлов поднял «в ружье» всё местное служилое казачество. Пригласил Большака к себе, долго изучал бумаги, после расспрашивал. Вроде бы, поверил. Дурной убедил его также провести свой учет «даров» и составить опись и скаску. Теперь сверялись по описи Ловцова, так как оригинал ничего не стоил, ибо кто они такие – эти черноруссы!

Три дня делегаты Черной Руси отогревались, парились в банях, наедали, восполняя сожженные в пути калории, а потом Дурной начал собирать свой отряд в новую дорогу – уже на Енисей.

– Ты чего удумал?! – ужаснулся Самойлов. – Зимой, пешим ходом? Там, почитай, 1700 верст будя!

– Как 1700? – беглец из будущего запоздало понял, что привычно меряет Сибирь Транссибом, где от Иркутска до Красноярска было где-то с тысячу километров. Но ныне-то ему в Енисейский острог надо, да и реки прямо не ходят.

– Не дойдешь, – продолжал трясти бородой приказной Иркутска. – Уже февраль-лютень пришел. Вы-тко до ледоходу не поспеете. Посередь тайги осядете и вовсе никуда не дойдете. Да и сколько припасу брать потребно! Ты счел? Мыслишь, я тобе столько отсыплю? Али на золотишко царево прикупишь?

Вопрос был каверзный. Конечно, Петр Самойлов до конца странным гостям не верил. Богатство «даров» сносило ему крышу не меньше, чем Ловцову. Вот он и проверял: готовы ли «делегаты» потратить то, что якобы Государю везут? Если готовы, то, может, никакие это и не дары? Тогда можно и насчет остального покумекать… Дурной это понимал. Как понимал он и то, что без личных средств до Москвы не добраться. Только в этой стране любое личное имущество – понятие относительное. Повезешь с собой меха – скажут «обвод!». Про серебро и злато вообще думать опасно! Но чернорусский отряд подготовился. Почти у каждого воина с собой были русские деньги – до рубля. В основном, медью. Что-то накопил еще предприимчивый Ивашка, что-то прошлым летом выкупали у пришлых староверов. У надежных людей, типа Олёши, Аратана, Васьки Мотуса и других, имелись богатые вещи: кольца серебряные, сабли дорогие, шапки собольи. Вроде и вещь, но, в случае чего, может стать и ценным товаром. Была мысль сделать заначку, но Дурной побоялся. Прятать лучше всего на виду. А вот если спрятанное найдут – сразу в воры запишут.

В итоге договорились так: чернорусский отряд ждет в Иркутске ледохода и участвует в несении службы. За это приказной пообещал дать Большаку четыре дощаника (с условием оставить в Енисейске под возврат), до чистой воды можно сладить еще, если четырех не хватит.

На том и порешили.

Енисейский острог поразил неискушенную чернорусскую молодежь еще издали. Шесть дощаников, преодолев бессчетные ангарские версты, вырвались, наконец, на простор Енисея, и «делегация» уже издали заметила цель своего путешествия. Сама крепость не так, чтобы велика (Енисейску уже давно не грозили серьезные осады, не то, что его младшему брату Красноярску), зато предполье – внушительное! Огромная пристань с кучей мостков, десятками пришвартованных лодок и кораблей. Даже какие-то сараи на воде стоят – неужели в них корабли прячут?

И вот именно в Енисейске за чернорусскую делегацию взялись крепко. Хотя, у Дурнова имелась уже пачка бумаг разной степени весомости. Здесь за всем следил воевода, царь и бог в енисейской тайге. Тем более, такой. Беглец из прошлого навел справки у иркутян заранее: Михаил Васильевич Приклонский был суров. Не особо знатный, но все-таки потомственный дворянин, он делал карьеру то в столице, то на периферии. Приклонского больше использовали, как военного воеводу, хотя, управлением тот тоже занимался. Как раз на таком посту – воеводы Миргорода – он попал во вражеский плен. Причем, пленили его «свои» – восставшие черкасские казаки; а потом отдали ценного пленника татарам. Понятное дело, такая строчка в биографии только прибавила его характеру мрачности и суровости. В Енисейске, по словам иркутских казаков, Михайло Василич вел разгульный образ жизни: пил, блудил. А еще изредка любил почудить… чтобы это не значило.

В остроге, после первого же знакомства, воевода повелел всю рухлядь из дощаников выгружать и сносить на воеводский двор. Понятно, для чего. Черноруссы встали стеной – и вот тут едва не полилась кровь. Потому что служилые боялись вернуться к Приклонскому и сообщить ему, что приказ не выполнен. Дурной стоял между двумя ватагами и еле-еле уговорил енисейцев подождать – пошел сам, один, к воеводе, добился встречи, и долгими речами пытался убедить его не запускать лапу в дары государю. Михайло Василич только что не смеялся в ответ.

– Где у тебя повеление? От Государя, инда хочь от дьяка думного. Где?

Он поверил в существование Ручи Черной (трудно, не поверить, когда такие доказательства). Но в голове воеводы просто не укладывалось, что подобные решения могут какие-то людишки принимать своей волей, по своему желанию. Прожженный российский чиновник отказывался верить в то, что целое сообщество, жившее тайно, вдруг само решило отдаться под государеву руку. Ни с того ни с сего. И в этом моменте, по-своему, Михайло Василич был прав. Только по-своему. Он-то всячески корысть искал.

– Что мне отписки эти! Ты не служилый, вообще, нехристь, поди! Свои… «дары» за Камень проведешь – и поминай, как звали!

Дурной с пеной у рта доказывал, что идет по волеизъявлению народа. Зачем ему куда-то сбегать, если они сами захотели на Москву идти? Никто их не принуждал. Ничто им не мешало продать товары в Китае или в Корее. Увы, знания о дальневосточных землях у Приклонского были более чем приблизительные. Вот, в польско-литовских делах, в крымских он разбирался. А тут – сам недавно лишь узнал о чулымских татарах, о енисейских кыргызах… Что-то слышал о братских племенах и еще более далеких мунгалах. Так что аппелировать к Китаю тут было бесполезно. Вселенная воеводы была такова: чем дальше на восток, тем больше дичь и глушь.

Тогда Дурной стал грозиться показать Михайле Василичу изысканный фарфор, чудесные шелка, дивные китайские деньги с дырой посередине. И, кажется, только сильнее убедил воеводу в том, что это банда, которая кого-то грабанула и пытается прорваться за Урал, где контроль за товарными потоками не такой жесткий, как в Сибири.

Уже в глубокой темноте Большак и воевода смогли договориться, что с утра чернорусским товарам выделят отдельный склад, куда всё сгрузят, а потом сверят с росписями, которые оставили приказные. Половину следующего дня чернорусская «делегация» переносила дары, не доверив это дело местным работягам. Носили крайне осторожно: половина двигалась с грузами, половина – со снаряженными пищалями. А когда всё закончилось, и черноруссы расположились отдыхать вокруг склада – на их дощаники нагрянули служилые воеводы!

Дурной нечто подобное подозревал. На судах оставались кое-какие припасы, личные вещи да пара десятков охраны. Большак настроил своих: не сопротивляться. Даже если откровенно воровать начнут. Люди воеводы искали тайные, сокрытые товары, но их постигло полное разочарование. Что-то по мелочи отняли у мрачных гостей… но об этом даже Приклонскому докладывать не стали. Однако, когда недовольные неуспехом хитрого маневра служилые явились к складу – их встретил двухшереножный строй пищальников. Фитили дымились, раскосые глаза смотрели сурово.

– Если надо будет – мы тут все поляжем, – глухо бросил Дурной. – Но и вашего брата положим. Уж поверьте.

После такого к складу явился сам воевода. Мрачно смотрел на чернорусский строй, пока его подпевалы жаловались хозяину в оба уха. Потом подошел в Большаку.

– Ну! Подай ужо свои росписи… – и махнул двум дьякам, чтобы шли считать.

«Дары» его потрясли.

– Откуда сие?

– Пушнина да золото – наши, темноводские. А прочие товары из Никани… Ну, из Китая, по-нашему. Врать тебе не стану, Михайла Василич: маньчжурский богдыхан торговать с никанцами запрещает. Но в том году мы ходили вместе с монголами воевать – так что это – добыча. Но, при должном усердии, думаю, можно договориться о торговле…

Скрепя сердце Приклонский составил свою роспись для «делегации». Скаску не дал. Но у себя в избе составил подробные распроссные листы на Дурнова.

«Ну, хоть, не пытали», – выдохнул беглец из будущего, много читавший про нынешние нравы.

Воевода звал черноруссов «погостить», но Дурной и дня лишнего здесь не хотел оставаться. Тем более, уже вовсю утекал июнь 1676 года. Скоро год, как в пути чернорусская «делегация», уже почти полгода у власти новый царь, а даже половина дороги не пройдена…

Проблема только в том, что водный путь в Енисейске заканчивался. Точнее, можно плыть на юг или на север, но западная дорога была пешая. Черноруссы за бесценок продали два своих дощаника (да и не стоит дорого лохань, которую казачья ватага за две недели построить может… разве что паруса в цене), а на иркутских принялись переправляться на левый берег. Тут к ним и пристроился какой-то купчишка. Товару у него было немного, и идти через тайгу один он побаивался. Зато знал, куда идти! Помог найти телеги и даже ссудил дюжину лошадок на дорогу. Маловато, но минувшей зимой амурчане доказали, что и сами являются неплохой тягловой силой.

Купчишка повел спутников к Мелецкому острогу, что стоял на реке Чулым. Дорога была не ахти… Большей частью, это было скорее направление, чем дорога. Но, хотя бы, никаких гор – местность после Енисея стала на диво ровная. Однако телеги невероятно тормозили в пути! Застревали, тонули, ломались – у Дурнова уже появилась мысль переложить весь груз на плечи и имеющихся лошадей, да дойти таким макаром… Не решился. Каждый день чернорусский отряд находился в пути часов по десять. Потому что все понимали – утекает короткое сибирское лето! Утекает, как песок, а зимой идти тут ох как трудно. Купчишка стонал и жаловался Боженьке, что связался с такими придурками, но поневоле старался поспевать.

Тем не менее, к концу июня чернорусский караван добрался… до крошечного, полуразвалившегося Мелецкого острога, где жило не больше сотни человек – половина из них служилые.

«Капец, – разочарованно выдохнул Дурной. – Это же главный речной путь по Сибири. Ее центральная ось. Здесь должен стоять городок, который обслуживает всех, кто меняет один вид транспорта на другой! А это что…».

Выяснилось, что иным купцам или державным людям приходится здесь стоять месяцами, чтобы обзавестись своим транспортом или дождаться оказии. Нехорошие предчувствия закрались в голову Большака. Его даже мало утешало то, что наконец-то, к «делегации» местные отнеслись спокойно: ни пугались, ни пытались обобрать.

«Это всё хорошо, но дальше-то что делать? Дощаники с нуля строить?».

Черноруссы отправились валить сырой лес, и уже на следующий день заложили четыре корпуса. Дело спорилось быстро, но очень скоро встанет вопрос: где в этом крохотном остроге найти ткань на паруса и канаты на снасти?

Чудо случилось на третий день: с верховьев Чулыма спустилась большая купеческая барка. Круглобокая, не то, что дощаники, и со здоровенным парусом. Дурной махнул рукой и полез в неприкосновенные дары! Черт с ним, ну, не досчитаемся по росписям! Терять время на строительство тяжелых, сырых дощаников без парусов, которые будут то ли плыть, то ли тонуть – не хотелось. Терять бесценные летние дни – еще больше не хотелось!

Большак пошел к купцам, подсветил кисет золотого песка – и те сдали ему судно в аренду до конца лета. Свою пушную рухлядь, добытую в татарских и кыргызских землях, сгрузили здесь же, в остроге – любой каприз за ваше золотишко! От купцов, кстати, Дурной узнал, что сильно выше Чулым проходит гораздо ближе к Енисею. Между реками остается всего-то 10–12 верст.

– Но то очень далеко! – протянул на северный манер торговец. – Енто ишшо выше Красноярского острога. Многа выше. И Чулым тама такими кривыми тропками текёть!

«Ну да, если налегке – то лучше здесь 200 верст проехать до Енисейска, – прикинул Дурной. – Но, если большие торговые караваны везти – то лучше уж лишний крюк по воде сделать. Или тогда уже дорогу хорошую тянуть!».

– И опасно там, – добавил купец. – Это ж за горами, с степях кыргызских. Ох, лютуют енисейские кыргызы!..

…Поскольку амурчане за два дня уже накололи сотни досок, то решили все-таки доделать хоть пару дощаников. Простых, без парусов. Из остатков нарезали весла, кое-как законопатили корпус – и двинули в путь! Барка вместила практически все дары и часть собственных припасов. Вниз по течению и под парусом она шла мощно, порою тяжелые дощаники не поспевали за ней на всех веслах. Приходилось их даже привязывать. Увы, барка плохо маневрировала, и на большой скорости в извилистом, неглубоком Чулыме вечно норовила налететь на мель или вообще в берег упереться. Вот тут дощаники стали спасением и периодически буксировали ее на стремнину.

Небольшая флотилия стремительно неслась на северо-запад: по Чулыму, а потом и по Оби. Плыли весь световой день, а в июле в таких северных широтах дни оказались на диво длинными!

Наверное, полторы тысячи верст отмахали менее чем за месяц! Но, когда достигли устья Иртыша, счастье закончилось. Теперь плыть надо вверх по течению – до самого Тобольска. И безвесельная барка из локомотива превратилась в обузу. Как раз дощаники могли сносно идти против течения, а вот толстопузое торговое судно – нет. Пришлось сажать половину черноруссов на весла, а другую – высаживать на берег – и тащить барку бечевой. Ситуация слегка менялась лишь с попутным ветром – тогда барка боролась с течением и даже могла подниматься вверх, однако, ненамного быстрее пешего человека. Но и то хлеб – хоть люди немного отдохнут.

А люди устали. Темноводцы в дороге уже без малого год; они отощали, почернели, набрались всяких недугов за время пути. Дурнову было нестерпимо стыдно перед товарищами, которых он затащил так далеко и в такую опасную авантюру. Отсюда даже поход за Стену казался легкой прогулкой! Так что, когда вдали завиднелись башни да купола Тобольска – все в голос застонали от ждущего их облегчения. Любые испытания – даже драться готовы были жители далекого Амура – только бы перестать грести да волочь барку!

А Тобольск выглядел солидно. Высокий, бесконечный утес – будто крепостная стена – тянулся вдоль левого берега Иртыша долгие вёрсты. Несколько выше, у слияния с Тоболом эта стена отходила от берега, обнажая ровную пойму. Та была густо застроена домишками разной степени ветхости. А вот на верхнем урезе утеса стояла крепость. Прямо посреди стены-утеса виднелся какой-то провал – узкий подъем вверх к крепости, который сверху запирали ворота.

– Такие ворота приступом не возьмешь! – поцокал в восхищении Мотус.

У пристаней-мостков оказалось крайне людно, так что усталые гости не решились грести прямо к ним, а повели барку на голый берег, который здесь везде очень низкий. Но флотилию приметили: к новым кораблям на лихих рысях поскакала кавалькада из двух десятков всадников.

– То не вы ли эти… чернорусцы? – закричал богато одетый казак.

Дурной готовился уже прыгать на берег и аж замер. Но все-таки спустился и подошел к щеголеватому командиру.

– Мы, уважаемый. А откуда вы проведали? Ранее мы везде сами представлялись, а нам не верили.

– Да уж ведомо! – довольно заулыбался щеголь и подбил колпак набок. – С Енисейска давно вестник явился – упредил воеводу-батюшку. Петр Василич, кстати, повелеша вести ваших старших до него. Враз, как увижу.

– С радостью пойдем, – улыбнулся Дурной (в кои-то веки не надо по сто раз объяснять, кто они такие!). – Нам только где-то пристроиться надо. И дары сгрузить, что мы в Москву государю везем.

Сразу расставил точки над «i»: что и куда, мол, везем.

– То решено уж! Воевода Шереметев ведает о ваших надобностях. Ужо прикол для вас приготовлен. Мотрусь! Сигай на барку и доведи гостей, куда следоват! А ты? – щеголь дал понять, что пора бы уже и представиться.

– Сашко Дурной я. Старший над всеми этими людьми. За тобой следовать?

Казачий командир довольно кивнул.

– Тогда чуток обожди, – Большак слегка осадил много о себе думающего прыща на ровном месте. Не спеша подошел к барке. – Мотус! Неси все мои бумаги. Ты остаешься за старшего!

– А Аратан? – донеслось сверху недовольное (Васька не любил лишней ответственности).

– Аратан со мной пойдет. И Олеша.

Для гостей даже лошадьми озаботились. Всё было так хорошо, что аж не по себе! Но внутренний голос говорил Дурнову, что уж после стольких месяцев мытарств «делегация» заслужила хоть немножечко халявы.

Воевода Петр Василич Шереметев Большой соответствовал своему прозванию. Был он большим что в рост, что в ширь. Солидный дядька заметно за 50 лет. Беглец из прошлого ничего про него не знал, но в пути, как мог, порасспрашивал щеголя. С его слов боярин Шереметев был прекрасен во всём. И по дипломатической службе отличался, и по военной. Гонял разинцев, например. Управленец великий – до Тобольска воеводил в Новгороде Великом.

– Ну, садитесь, – щедро махнул рукой Петр Василич, приглашая гостей за стол.

И пару часов расспрашивал, не останавливаясь. Судя по всему, в донесении Приклонского из Енисейска ничего толком про Черную Русь рассказано не было. Ибо воевода задавал самые нелепые вопросы.

– Русские-то там у вас хоть есть? – в лоб спросил он, переводя взгляд с Аратана на Хун Бяо.

– Есть, – улыбнулся Дурной. – Маловато, но есть. Со мной разные люди, воевода. Этот – китайский человек, мудрец и лекарь, что помог мне из плена сбежать. А вот Аратан – даур, коренной амурский житель. Со мной плывут и русские, и дауры, и сыновья смешанных семей.

Допрос Шереметева выгодно отличался от предыдущих. Это было больше похоже на светскую беседу для удовлетворения воеводиного любопытства. Он много расспрашивал Дурнова про пекинский плен, охал и ахал.

Но имелись и более каверзные вопросы: почто решили под царскую руку идти? Почему сейчас? Здесь Дурной лавировал очень осторожно. Рассказывал, как непрочно было их положение, как в прошлом году удалось поднять монголов против богдыхана, выбить Гантимура с Шилки и открыть забайкальский путь.

– Вот сразу после того и поехали на Москву, – от всего сердца врал беглец из прошлого.

Немалый интерес проявил воевода и к «дарам» (видно, как раз об этом его енисейский коллега отписал в деталях!). Дурной искал в глазах Шереметева алчный блеск, но тот, то ли прятал его хорошо, то ли был сам настолько знатен и богат, что ему и дела не было до чернорусских богатств.

– Завтрева уже досмотр устроим, – отмахнулся он. – Напишу я роспись: себе и для вас.