Текст книги ""Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Юрий Иванович

Чудесное происшествие случилось где-то неделю назад. Когда Хабаров еще не понимал, что с ним случится буквально через несколько дней. Атаману возжелалось свежатинки, по каковому поводу и был вызван Дурной. Санька свистнул хорошего лесоходца Гераську, и вместе они двинулись проверить силки. Казачий лагерь был шумным местом, так что ловчие петли устанавливали далеко – в полутора-двух километрах к северу. Требовалось перебраться через небольшую речку, но, по счастью, еще загодя они нашли выворотень, по которому можно перебраться на дальний берег, не замочив ног.

Забавно, но, кажется, Санька знал, как эта речка называется в будущем. Еще в школе он бывал здесь – в тихом пограничном городе Благовещенске. Его с толпой детворы вывозили на какой-то большой пионерский слет. Маленького Известя (тогда еще у него не было этого погоняла) поразили две вещи: суровые пограничники, встречавшие всех проезжающих, и то, что город оказался невероятно плоским. Настолько, что единственное возвышенное место здесь называлось просто – Бугор. Санька познакомился с местным пацаном, который так и сказал, что живет на Бугре.

«На каком бугре?» – не понял хабаровский гость, а оказалось, что это имя собственное.

Так вот, этот Бугор находился возле местной речки Бурхановки. Похоже, это она и была. Бугра Санька не видел – очень уж густо тут всё поросло. А, может, и Бугор этот не такой уж большой. По крайней мере, по хабаровским меркам.

Силки они поставили совсем недавно, но в парочку уже успели угодить цветастые жирные фазаны. С таким уловом можно домой возвращаться, но парни проверили все петли, даже самые дальние, коль уж пришли. А то добыча до завтра может и не дожить: хорек утащит или сова ночью найдет. Поэтому возвращались уже в сумерках, болтая о пустом.

Все-таки, хоть, Гераська и пустоголовый человек, и язык у него – помело; но чутье у казака звериное! Санька шел себе, насвистывал, глазел во все стороны, когда его напарник вдруг весь напрягся, ощерился, а невидимая шерсть на загривке вздулась бугром.

– Ты чо?.. – начал бы Санька, но сбоку расступились кусты, что-то сильно ударило его в плечо, и Дурной полетел прямо в крепкий ствол родной березоньки. Когда обернулся, на тропинке уже схватились Гераська с… с каким-то дикарем. Мелкий, но, как росомаха, с яростным рычанием тот накинулся на промысловика и вцепился в него, казалось, всеми конечностями.

– Поди, дура! – заорал Гераська злобно и испуганно, отодрал от себя аборигена и отбросил в сторону.

Тот упал по-кошачьи, рука его сразу нащупала какой-то камень, и дикарь, не раздумывая, швырнул снаряд во врага.

– Ой! – растерянно выдал Гераська, схватившись за голову; из-под руки потекло черное, и казак стал медленно оседать.

За эти пару мгновений Санька только и успел, что встать на ноги и тряхнуть головой. Словно в кино, на его глазах нападающий вытащил из сапожного голенища нож (костяной!) и прицелился на Гераську.

Разумеется, отправляясь в лес, парни сабли с собой не брали. У Гераськи имелось короткое копье, а Санька вообще был с ножом и палкой. Вернее, палка улетела куда-то в зелень. Не раздумывая, он бросился на дикаря. Тот явно родился от кошки! Или от россомахи. А еще точнее: один из зверей обрюхатил другого – и на свет появилось это недоношенное чудовище. Туземец услышал шум, резко обернулся, отпрыгнул, ушел от захвата и принялся размахивать ножом.

Санька выдохнул. Хоть, на Гераську не видается – тому совсем худо стало. Да и ножи, это то, что уличному пацану было знакомо. Не то, чтобы он такой крутой, что участвовал в поножовщине! Но ножи у Извести были с 12 лет. Мог метнуть, даже «скрытно»; знал, как бить надо и как бить нельзя. По крайней мере, старшие мальчишки им любили такое показывать. Этому же зверенышу явно показывали как-то не так. Потому что махал он сильно, но руку не прятал, выпячивал. Санька стоял на надежной дистанции, высчитал амплитуду махов – и пнул снизу по кисти.

Чертов дикарь и тут почти успел увернуться! Но почти – пальцы все-таки не удержали нож. Пока туземец провожал взглядом оружие, Санька кинулся на него. Началась борьба. Звереныш всеми силами пытался вырваться, чтобы разить на дистанции, а Известь, используя преимущество в весе, подминал его под себя. Периодически он пытался зарядить противнику с локтя или кулаком, но, в основном, руки были заняты удержанием этого юркого существа. Дикая тварь даже впилась зубами ему в предплечье!

– Сука! – заорал разъяренный Известь и со всей дури ударил сверху головой.

«Лбом – в нос, лбом – в нос» – настойчиво напоминал он себе, потому что, если ударить неточно, получится наоборот и только себе хуже.

Кажется, попал. Потому что дерганья туземца ослабли, а вместо рычания раздался еле сдерживаемый скулеж.

«А помогли мне драки с казаками!» – внезапно обрадовался Известь, выхватил кудылчин ножик и плоскостью вдавил лезвие в щеку врага. Он это видел в каком-то фильме.

Теперь можно и осмотреться. Гераська лежал на боку без чувств. Но дышал глубоко и вроде ровно. Напавший, почуяв холод железа замер.

«Блин, и что мне теперь с тобой делать?» – он с удивлением разглядывал поверженного противника, который оказался совсем мелким – лет 15–16 на вид. Одежда поношенная, лицо тощее, глаза безумные. Судя по шмоткам – наверное, даур.

– Какого ты рода? – медленно спросил Санька, вспоминая уроки Мазейки.

Подросток яростно плюнул. Известь прижал его левой рукой, развернул нож рукояткой и стукнул по лбу. Это больно.

– Какого ты рода?

– Рода, который вы, лоча, уничтожили! – яростно выкрикнул юный даур.

И всё. И весь накопившийся гнев Саньки сразу испарился. Моментально. Только чувство легкой вины за не свои грехи. Но уж коли носишь одежду казаков, ешь с ними из одного котла – то будь любезен не отмежёвываться! Это, мол, они натворили, а я чистенький… Так это не работает.

«Мы убили его родню. Он за нее попытался убить Гераську. Я за Гераську пытаюсь убить его. Кто-то потом убьет меня» – отрешенно думал он, убирая нож с лица звереныша.

– Я отпущу тебя, – сказал он спокойно.

Рука Дурнова обмякла, но удивленный даур не вырывался.

– Я тебя отпущу, если ты выполнишь мою просьбу. Знаешь ли ты род Чохар?

Юнец злобно засопел.

– Да, просто скажи: знаешь или нет? Больше ничего не надо.

– Слышал, – пробубнил туземец.

– А дорогу к ним найти сможешь?

– Люди подскажут…

– В нашем лагере есть пленница, – новый спонтанный план начал захватывать Санькину голову. – Она – дочь князьца Галинги из рода Чохар. Я собираюсь выкрасть ее. Мне нужно, чтобы ты отвез девушку к отцу. Уверен, он щедро одарит тебя. И, наверное, с радостью примет к себе.

Дурной пытливо посмотрел на подростка.

– Справишься?

Даур фыркнул.

– А ты чего хочешь? Чтоб я потом выкуп привез? – он даже улыбнулся, решив, что лоча совсем глупый: выкуп вперед надо давать.

– Нет. Выкупа не хочу.

– А чего хочешь?

– Ничего. Я прошу тебя помочь вернуть пленницу отцу – что тут непонятного?

– А тебе какая корысть? – уже по-иному озлобился звереныш; что за дурной и непонятливый лоча!

– Мне? – Санька задумался. – Просто это неправильно.

Потом еще подумал.

– Я хочу отомстить злому Хабаре за обиды. Теперь понятно? Сможешь помочь? Тебе большие выгоды будут.

Даур, уже полностью освобожденный, кивнул.

– Когда?

– Вот не знаю точно, – потер заросший жиденькой бороденкой подбородок Известь. – В ближайшие ночи. Приходи на это место каждый раз после полуночи. Я приведу пленницу.

И затем добавил некстати:

– Меня зовут Сашко Дурной.

– Аратан, – серьезно ответил мелкий даур, и Санька внезапно рассмеялся: «аратан» означало «дикий зверь».

– Возьми копье, Аратан! Скажу, что ты его украл. Пусть это будет залогом нашей сделки.

Туземец растворился в кустах, а Дурной поспешил к бесчувственному Гераське, на ходу отрывая край подола рубахи.

Санька даже не знал, приходил ли даур на условленное место все минувшие ночи. Может быть, уже плюнул и ушел искать для мести новых лочи – теперь у него для этого есть хорошее копье.

За копье-то им в лагере особо влетело: не пальма местная, а крепкое боевое, с втульчатым наконечником. Казаки подняли молокососов на смех, что те не смогли противостоять одному нехристю. Уж как Гераська не живописал, насколько даур был «вогромен» да «шустр» – а поиздеваться над молодыми неудачниками сбежались все бездельники в зоне видимости. Но Санька не расстраивался: Гераська ранен не сильно, только кусок скальпа держался на одной повязке, да сотряс приличный. Зато теперь молодой казак был убежден, что Дурной спас ему жизнь и во всем за своего спасителя заступался.

Начавшаяся кутерьма с арестом, борододранием и мордобитием Хабарова даже Саньку, ко всему информационно готового, выбила из колеи. Лагерь гудел ульем, все не понимали: а что же теперь будет? И, как-то непроизвольно мысли о приближающемся побеге… потускнели, что ли. Невольно душа переживала за землепроходцев, звезда которых плавно преодолела зенит и начала свой путь под откос… Где в конце ее переедет локомотив. А они ведь это не знают даже! Только нутром чувствуют.

И вот подслушанный разговор Кузнеца ударил Дурнова пустым мешком: надо срочно заняться побегом! Известь тихонько утек с атаманского бивака и стал бродить по лагерю под чернеющим небом.

В этом мире многое делают иначе. Например, рано ложатся спать. Режимом дня людей, особенно, живущих на лоне природы, управляет солнце. Зашло – спать, выглянуло – подъем! Конечно, можно и посидеть полночи у костерка, только зачем? Так что лагерь плавно, но неизбежно засыпал. До полуночи еще куча времени. Но и дел осталось немало. Санька бродил меж лежащими вповалку людьми и высматривал лучший путь от дощаника с Чакилган до ближайших зарослей. Абсолютно безопасного пути не видно.

Тогда он тихонько стянул со спящего мужика колпак с густой опушкой. А потом не удержался и спер его же сапоги. Спустился к реке: зиновьевские дощаники охраняли стрельцы, а вот хабаровский ряд судов доверился божьей защите. Нет, на лодках кто-то мог и бдеть. Но без особого рвения: кого здесь бояться такой орде!

Дурной выждал момент, вышел из тени и, покачиваясь, пошел к урезу воды. Распростал штаны и принялся демонстративно прудить в реку. Стрельцы со своего поста наверняка должны это заметить. После неспешно и нарочито неуклюже полез на дощаник. Хотя, старался изо всех сил не шуметь.

Сел на носу. Прислушался. Только ровное дыхание. Луна давала свет стабильный, но неверный. Под навесом еще хуже видно, но он точно помнит, где вбито кольцо…

Каждый шаг, как вечность. Не дай бог, кого зацепить! Права повторить у него нет.

Кольцо должно быть слева. Привыкшие к тьме глаза смутно различили темный силуэт. Рука тихонько опустилась на плечо. По ощущениям: грубое сукно халата. ЕЁ халата.

– Чакилган?

– Сашко?! – в тихом шепоте удивление и восторг, надежда и страх.

Девушка спросонья завозилась, пришлось на нее цыкнуть.

– Бежать? – еще тише спросила она, интонацией подразумевая «неужели».

– Да.

Разве мог он увидеть блеск ее черных монгольских глаз, да еще под тенью навеса? Но Санька был уверен, что видит, как сияют глаза девушки.

Он быстро перерезал ножом веревки – Чакилган тихонько положила ладонь ему на грудь… Это было как ожог! Дурной аж задохнулся и чуть не выронил ножик. Вот для этого! Он всё делал для этого.

И оно того стоило.

– Иди за мной след в след, – шепнул он, собравшись, наконец, с силами.

Крадучись, выбрались они на нос лодки и засели среди корзин. Санька обул девушку в краденые сапоги. Каждое касание лодыжки даурской княжны било его новым разрядом тока, и хотелось затянуть этот момент на часы… Сапоги оказались слишком велики: пришлось обматывать голенища шнурками. В довершение нахлобучил колпак на голову.

– Будешь идти за мной и покачиваться.

– Зачем? – изумилась беглянка.

– Надо, – смутился Санька.

Они прошли без проблем. Чакилган покачивалась крайне натурально, потому как в плену от ходьбы отвыкла. Один раз какой-то страж их окликнул, но он узнал Дурнова, и тот признался, что водил Гераську до реки: у того от удара голова кружится.

– Ну да, от удара, – гыгыкнул сторож.

И вот они в кустах. Санька тут же велел ускориться. Звезды говорили, что уже давно за полночь, а им еще идти и идти. Да и ночью дорогу хрен найдешь! Хорошо, хоть, речку, даже такую махонькую, как Бурхановка слышно издалека. А где же выворотень?

Они вышли к ручью явно в другом месте.

– Аааа, некогда искать! – Санька прыгнул в воду. – Давай на закорки.

Молчаливая Чакилган, ни мгновения не сомневаясь, запрыгнула на парня, и доверчиво прижалась к нему.

«Да что же это!» – постарался унять Санька разбушевавшееся сердце и пошел по воде. Погрузился ниже пояса, так что намокли оба.

– Вроде то место, – растерянно бормотал Дурной, оглядываясь на, наконец-то, найденной тропке. – Или нет?

– Я тут! – из-за дерева выскользнул Аратан с копьем. – Столько ночей ждал, когда ты всех лоча приведешь меня ловить… А это и, правда, пленница.

– Вот, Чакилган, – севшим голосом начал беглец. – Это храбрый воин Аратан. Он поклялся, что отведет тебя к отцу… – слова, еще и чужие, подбирались с огромным трудом. – Ты будешь дома.

– А ты? – девушка распахнула свои огромные глаза… в которых был не вопрос, а просьба.

И больше всего на свете сейчас он хотел исполнить ее! Быть с ней! Быть рядом! Таскаться по этим буреломам, носить ее на своей спине, заботиться и защищать… чтобы только видеть ее глаза. Чувствовать пламя ее ладони на груди.

…Только сзади оставались люди. Так уж вышло исторически – его люди. И у них очень скоро начнутся проблемы. Бежать сейчас? У него во дворе так не делали.

– Мне нужно остаться, Чакилган. Это мой род.

Девушка кивнула. Она понимает. Но руки беглянки безвольно повисли вдоль тела.

– Вот, – он отстегнул с пояса нож Кудылчи и неуклюже вручил ей. – Пусть тебя оберегает.

С легким поклоном Чакилган приняла подарок.

– Я возьму… на время. Ты ведь заберешь его… потом?

«Она будет ждать! – возликовал Санька. – Она зовет меня!»

– Обязательно! – ответил он чересчур страстно, но иначе просто не мог.

Даурка тепло улыбнулась и взглянула на своего спасителя, чуть наклонив голову набок.

– Сашко хороший.

– Я Дурной, – глупо разулыбался беглец из будущего.

Чакилган кивнула: мол, с этим не буду спорить.

– Хороший Дурной.

И княжна с Аратаном исчезли в ночи. А ошалелый Дурной пошел назад.

Уже на опушке, где казаки начисто вырубили жалкий лесок, росший вдоль берега, он внезапно закаменел. На голом месте, прямо в свете неверной луны, стоял Козьма. Сын Терентьев что-то мучительно высматривал на земле и хмурился.

«Меня выслеживает, падла! – ахнул Санька. – Опять он. Да что ему неймется-то…»

Рука бесшумно потянулась к сабле. До врага метров десять. Если первым оружие вынуть, если заранее изготовиться – у него будет достаточное преимущество…»

Пальцы разжались.

«Фигня какая-то получается… Даура-врага я пожалел и отпустил, а русского-врага убью?»

«А что, лучше пусть он тебя убьет?»

«Ну, он-то пока не убивает…»

И Санька шагнул из кустов.

– Меня ищешь, толмач?

Козьма резко схватился за саблю, но увидел широко разведенные руки найденыша и наглую улыбку, устыдился и оставил клинок в ножнах.

– Тебя, Дурной, тебя… А девка где?

– Далеко уже. Тебе не достать. И никому не достать.

Толмач вздел брови.

– Упустил? Почто сам-то здесь? Ты ж за ясырным выкупом, поди, бежал?

– Нет. Не нужен он мне.

– Тогда что ж аманатку-то покрал?

– Хочу, чтобы она жила.

– Ишь добродей выискался, – ухмыльнулся Козьма. – Можа, хочешь, чтобы и я жил?

– В точку попал, – улыбнулся Дурной. – Не представляешь, Козьма, какое у меня сейчас искушение было. Воздать тебе за темницу, которую ты мне подарил. Я ж тебя первым заприметил. И место тихое – как на заказ.

Он сам сделал шаг к толмачу.

– Но ты прав: я хочу, чтобы ты жил.

Козьма молчал.

– Не бывает так, – наконец, зло бросил он. – Тесно людишкам на земле. Кто-то кого-то завсегда живота лишает.

– Все вы так говорите, – пожал плечами Сашко. – Один убивает другого, другого убивает третий. И так без конца. А я не хочу. Моя сабля в ножнах, и ты жив. Вот размышляю: можно ли остановить эту цепочку? Или ты ее заново продолжишь?

Наполовину обезумевший Санька просто взял и пошел. Мимо Козьмы, прямо в лагерь. Тот не решался рубить, не чувствуя сопротивления. По спине тёк ледяной пот… и тут Известь вспомнил один хитрый приемчик, на который взяли его самого.

– Надеюсь, хоть, в спину не ударишь, как трус.

И дошел до бивака! Что там творилось в душе Козьмы, он так и не разобрал, но дошел до безопасного места и отрубился без задних ног.

«Значит, можно! – ликовал он, уже засыпая. – Можно с ними что-то сделать! Нет, надо непременно утром поговорить с Кузнецом… Он должен понять… Мы должны…»

А утром его повязали, избили, выпороли плетью и заперли в пороховой землянке, связав по рукам и ногам.

Год (7)162 от сотворения мира/1653-4
Вор

Гераська вогнал топор в лиственницу, хотя, у той еще два на десять сучков торчало. Железо звякнуло плохо – кажись, в проушине трещина зарождается. Каюк ему без кузнеца вскорости.

– Ну, Гераська! – Козьма банным листом лез к нему снова и снова. – Ну, я же ведаю: удумали вы что-то. Ты не думай, я тоже Дурному помочь желаю…

«Отож, – злорадно промолчал Гераська. – Уже помог: усю весну Сашко с цепями просидел».

Старик строго-настрого велел ни в какие споры-перепалки не вступать, за Дурнова даже в пьяном трёпе голоса не подымать. Так что он обмотал веревкой комель недосучкованного ствола, закинул на плечо и поволок к берегу: мол, дел у него невпроворот, не до пустой болтовни ему. Козьма же продолжал канючить свое «ну, Гераська» да «я ведаю»…

– Ну, коли ведаешь – беги к Кузнецу и наушничай! – не выдержав, отбрил казак толмача, и тот, наконец, увял.

Дорога от западного холма до места, где ладили плоты для годовщиков, поболе версты. Идти долго, с бревном – и подавно. Гераська поначалу двигал шибко, упарившись, как июльскую пору. А подле бывшего лагеря стрельцов лиственницу в кусты закатил и за землянку юркнул.

– Где шлялся? – хмуро спросил Тимофей Старик.

– Я, батя, лес валю, ежели чего, – нахмурился парень.

– Иди уже… валяльщик, – с ехидцей позвал на полянку Ивашка.

Как в их круг попал Ивашка сын Иванов – диво. Все помнили, что он вечно задирал Дурнова… Хотя, на кулачках-то с ним ни разу не сходился.

– Дела, браты-казаки, идут к тому, что еще дня три – и атаман велит на воду сходить, – донес собравшимся Ивашка вести от ближников Кузнеца. – Так что ждать неча.

– Надо, парни, Дурнова вызволять, – снова завздыхал Старик. – Как поплывем – уже некуда ему бегти будет… Ничипорка! – зло окликнул он служилого в зеленом кафтане. – Ты ж баял, что у тя в стороже дружок еще по Енисейску! Что с одного котла ели…

– И чо? – огрызнулся рекомый Ничипорка. – Что я ему скажу: вскрой пороховую в свой час? А прочую сторожу живота лиши?

– Я помогу.

Все резко обернулись. У гнилого пня стоял бесов Козьма. Выследил, гад! Гераська опустил глаза, чтобы не догадались, кто наушника навел. Толмач стоял, растопыря руки в сторону, будто, в обнимку лезть хотел. Чёй-то он?

– Я помогу. Ведаю, как.

– Чому ты вспоможешь, ирод? – насупился Старик, окидывая беглым взглядом подельников – учинят что или нет?

– Вызволить Дурнова. Не надобно вскрывать пороховую. Я лишь скажу Кузнецу, чтобы Сашку на работы отправили. Мол, неча ему зад отсиживать, покуда прочие пупы рвут. Он меня послушает, все ведь знают, что мы с Сашком не в ладах…

– Вот то и оно, что не в ладах! – вскочил на ноги Тимофей Старик. – А ты тут заботника из себя корчишь! Почто?

– Надо мне, – глухо ответил Козьма. – Просто поверьте. Я Дурнова той ночью споймал… Ну, когда он Челганку умыкнул. И не выдал. И вас не выдам. Я помочь хочу.

– Спелись толмачи, – хмыкнул Ивашка. – Друг без друга жить не могут.

– Просто дайте грех отмолить! – озлился Козьма сын Терентьев. – На вырубке легко будет ему побег устроить. Там догляда никакова. И уж пущай в лес бежит.

Тут казаки рассмеялись.

– Вона чо ты удумал, толмач! – растянул лыбу Тютя, верховод пятерки поляковских. – Не всё, видать, ты верно разузнал. Мы тут не Дурнову побег устраиваем. Мы с ним тикаем!

Козьма округлил глаза.

– Как же… Так то ж бунт?

– А вора из-под суда уводить – не бунт? Не, Козьма, за такое всем учинят правёж. Так что лучше уж бежать с Дурным. Целее будем.

– Бежать от войска? – всё еще недоумевал Терентьев сын. – Вы решитесь на такое… ради Дурнова?

– Козьма, ты вообще Сашка слушал? – спросил Ивашка, но замер, улыбнувшись. – Ах да… На что оно тебе потребно было. Много потерял ты, Козьма. Дурной порою такое… Я так сужу: бежать от войска ныне мудрее, чем при ём оставаться.

– Почему?

– Войско без хлеба, пороха мало. Все друг на друга волками смотрят. А из-за кустов иные волки выглядывают. Разумеешь, какие?

– Разумею, – хмуро кивнул Козьма.

– Кузнец наказы Зиновьева не сполнит. Это в воду не глядеть, – продолжал Ивашка сын Иванов. – И в послед придут карать уже его. И тех, кто с им об руку не справился. Разумеешь… толмач?

Гераська понял, на что намекнул сероглазый. Мол, и Козьма станет одним из тех, кого с Кузнецом на дыбу отправят.

– Старик нас собрал, потому как ему Дурнова жалко, – меж тем дальше баял Ивашка. – А я тут, ибо мне жалко меня.

– От же гниль ты всё-таки! – не удержался Козьма сын Терентьев.

Ивашка так улыбнулся, что даже Гераську мороз продрал.

– Ну да… То ж я у Хабарова на судилище Дурнова под ярмо подвел.

Толмач Козьма начал багроветь. А потом грянул колпак оземь.

– Схорони, Матерь Божия… Я с Дурным!

Уже наутро (по подсказке Кузьмы) Дурнова вывели из поровой. Гераська видел сам, Старик его в доглядчики послал. Вызнали, где Сашка-толмача работать поставили, какой за ним присмотр учинили. Чтобы, значит, на новый день подле него пристроиться. Ивашка по-воеводски всем наказы дал. Поляковские во главе с Митькою Тютей, как вызывающие сомнения, даже близко не подходили к пленнику. Снарядились по-походному и ушли, навроде, зверя бить на мясо. Козьме с парой казаков доверили припасов в дорогу взять. Прочие же работали подле Дурнова и выжидали. Нужное уже было упихано в торбы, укрыто в лесочке и ждало часа.

Когда уселись все, чтоб сухомятины поесть, старый Тимофей отвел Дурнова потихонечку на сторону, а потом они исчезли в кусточках. СторОжа хватилась его нескоро, начала пытать народ.

– Дурнова не видели?

– Так вон жеж бревно к плотам поволок! – тут же подскочил Гераська, коего оставили тут аккурат для этого. Несколько работяг согласно кивнули – просто по привычке. Так что, беглеца не хватились до самой темени. А Гераська разрыл свои пожитки утаенные и тож пошел к условному месту.

Ждали только его. Быстро похватали поклажу и молча захлюпали по болотине. Шли на полуночь версты две, пока не нашли сухое и густо обросшее местечко, где и решили заночевать. Костра не жгли – хоронились. И сидели бирюками. В тиши.

Дурной, зябко кутаясь в кусок войлока, долго на них всех посматривал, а как счёл, так и зашелся смехом… своим дурацким.

– Надо же! У нас тут тайная вечеря… Дурной и его двенадцать учеников.

Гераська нахмурился: больно богохульно прозвучало. А Ивашка сам добавил:

– Ага, у нас и Иуда имеется…

– Токмо надо еще глянуть: который он тут! – тут же взъелся Козьма, поняв, что камень в его огород кинули.

– Может, не Иуда, – всё еще улыбаясь, тихо молвил Сашко. – Может, наоборот.

И казаки опять притихли.

– В общем, – Дурной хлопнул ладошками по мокрым коленям. – Зря вы, наверное, это затеяли, мужики. Но от всего сердца вам – спасибо. Меня, честно говоря, в том узилище тоска заела. Проклял я тот день, когда из лесу к нашим дощаникам выплыл. Не так я думал с родным народом сойтись. Все чужие… Вернее, я там так думал. А вы. А вы вон…

Тут беглый толмач чевой-то закашлялся. Гераська с тревогой покосился на Старика, но тот смотрел в землю.

– Короче, мужики, я теперь за вас, как за родню. Как за стаю свою, – Дурной опять начал плести свои чудные речи. – Поклон вам до земли, как тут говорят.

«Почему тут?» – пожал плечами Гераська. Но опять промолчал, потому как все сидели, будто всё понимали. Чево он станет себя дурнем выставлять?

– Ну, и что дальше-то деять? – негромко спросил кто-то в темноте.

– Вы меня спрашиваете? – изумился Дурной. – Я-то думал: это у вас мысли есть. Вы-то чего хотите? Я понимаю, за чем Тютя пошел – за волей. И Мезенец – он за землей. Гераська… он за компанию! А вам-то что не сиделось? А, Козьма? Ивашка?

Козьма только сопел чайником, а Ивашка Иванов плечами пожал:

– Я сбёг не ко хорошему, а от плохого.

– Не веришь, сталбыть, в Кузнеца?

– То, что ему от Хабарова в наследство досталось – никому не поднять.

– Тут ты прав, Делон, – кивнул Дурной.

– Чего?

– Неважно, – отмахнулся Сашко и возвысил голос. – Ну, коли мыслей у вас нет, то давайте делать то, что я предложу.

– А чего ты предложишь?