Текст книги ""Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Юрий Иванович

– К вам приехал родной царёв брат! Романов! – это уже и Долгоруков открыл рот. – Облачённый высшей властию севастократора! Да вы должны молить его не гневиться и милостиво принять вас под руцу его!

Демид вздохнул.

– Этак мы уже вчера поговорили, – мрачно ответствовал он. – Надо ли по новой начинать? То, что я допреж сказал – останется неизменным. То – наше условие, и на нём мы встанем неколебимо.

Севастократор раздраженно махнул рукой, затыкая уже раззявленные боярские рты.

– Так зачем же ты позвал меня, Большак? – долговязый Пётр аж вперед подался со своего кресла. – Какая мне корысть с твоих слов?

– А я поведаю, господине, – с лёгкой улыбкой кивнул сын Дурновский. – Нам всем ведомо, чем дорога для вас землица наша.

Большак встал и особым голосом сказал:

– Мы отдадим тебе всё наше золото, Пётр Алексеич.

Тут уже все за столом забыли, как дышать. Черноруссы тоже. Ивашка обомлел: как же так⁈ Злато! Главное богатство их земли, на него ж всё потребное скупается! Но Демид сказал именно это. И он не шутил, не лукавил.

«Это что же деется… – растерялся старый атаман. – Как же мы теперь?».

Он помнил, как давным-давно Дурной, сам тайну золота людишкам открывший, всё говорил о том, какое это зло. И Дёмка те речи слышал и, кажись, восприял. По чести, говоря, последние годы с им (с золотом, то бишь) и впрямь мороки стало много. Добычи уж не те, а воровства вокруг его много. Даже душегубство стало нередким.

«Но ведь то золото…» – качал головой Ивашка.

На той стороне стола сумятица возникла иного рода.

– Что значит «отдашь всё золото»? – настороженно уточнил малолетний севастократор.

– То и значит. Без лукавства. Покажу все прииски, все ручьи и речки золотоносные. И всему народу объявлю, что золото отныне твое. Ты за им следить будешь и его же собирать, да царю отсылать.

– И много тех… приисков?

– Десятки, севастократор. И здесь, на Желте, и на Зее, и на Селемдже, и на Бурее.

– И все золотоносные земли ты передаешь мне?

– Э нет. Не так ты меня понял, Пётр Алексеич. Золото, оно ведь где только не находится. Может быть, даже у нас под ногами, ежели покопать, то можно его намыть, – московиты дружно уставились себе в ноги. – Так мы и без земли останемся. Нет, достопочтенный, землёй у нас владеет тот, кто на ней трудится. Твоим же будет золото.

Севастократор кивнул.

– Уж, как ты им распорядишься – то твое дело. Вправе, всех старателей прогнать и самолично золотишко мыть. Но я бы тебе не советовал. Так и людишек легко озлобить… да и больно хлопотно сие. Это, когда я малой еще был, старатели могли просто песочек речной полоскать и шихту в кошели насыпать. Ныне лёгкое злато всё повыгребли. Теперь мужички всюду ямы роют, да ищут след золотой. Когда находят – то весь берег выкапывают да процеживают. Иные и вглубь тайги идут копать, но то еще труднее. Ежели проточной воды под рукой нет, то золото никак не намыть, надо землицу на себе до ручья тащить, промывать… Конечно, и посейчас кто-то находит неизведанные золотоносные ручьи. От тому везёт, он за лето чуть ли не дюжину шапок шихты намывает. Но редки такие чудеса стали. Почти для всех нынче это нелегкий труд, Пётр Алексеич. Лучше оставить его тем, кто в том деле сведущ. И брать с них подать. У нас ещё отец поднял её высоко – до одной трети.

– Одной трети? – старший Нарышкин изумился. – Одна треть… кому?

– В казну.

– Любой мужик сиволапый оставляет себе две трети добытого злата? – боярин едва не потерял дар речи.

– Конечно, – Демид явно не понимал, чему дивятся московиты. – Они же трудились. Это их промысел. Так-то у нас в казну отдают одну двадцатую от доходов. Токма за золото и пушнину требуем третью делиться.

Нарышкин с умыслом так посмотрел на царевича, и тот кивнул.

– Такое тягло недопустимо, – твердо заявил он. – Чтобы мужичье распоряжалось золотом само! Да еще оставляло его у себя более, чем государю отдает! Я-то думал, что они треть у себя оставляют. С этим я бы еще смирился…

– Пётр Алексеич, так дело не пойдёт, – Демид развел руками. – С таким тяглом ты без работников останешься. Кто же захочет, почти полгода стоять в ледяной воде, чтобы потом большую часть добытого отдавать. Бросят людишки золотой промысел. А ещё вернее – учнут вести дела тайно и пускать шихту в обвод. Торговых дорожек у нас много, все не перекрыть.

– На дыбу отправлю хитрых да строптивых! – стукнул царевич кулаком по подлокотнику. – Первых на дорогах вывешу, остальные ужо остерегутся!

Демид исподлобья поглядел на малолетнего Романова.

– Ты на Черной реке, царевич. И поостерёгся бы подобными обещаниями разбрасываться. Не любят у нас такого.

– Ты царскому сыну смеешь указывать⁈ – заорал, кривя лицо, рослый мальчишка. И с такой яростью, что в оконцове его голос дал предательского петуха.

Пётр сам смешался, побагровел лицом и собрался уже кричать нечто такое, после чего уже ни о каком Ряде с Москвой и мечтать не придется…

– Половина.

Глава 12

– Что «половина»? – царевич смешался, как сбитая на взлёте куропатка (да простится ему, Ивашке, такое сравнение).

– Я согласен, чтобы тебе, севастократор, отходила половина добытого золота. Ежели жаждешь ты большего – то можно ввести принудительный выкуп остатков – коли есть у тебя на что. И тем златом ты можешь сам распоряжаться. Тратить на потребы свои или слать царю Фёдору.

Уже распалившаяся ссора угасла в единый миг. Есть такие чары у злата – то Артемий-Ивашка и по себе знал. Московиты притихли.

– Вижу, Пётр Алексеич, есть нам об чем торговаться? – хитро, но без ёрничества улыбнулся Демид.

– А сколь того злата на круг выходит? – спросил Пётр, и вопрос его вышел таким детским! Словно, слушает ребёнок дивную сказку и уточняет, сколько перьев у волшебной Жар-Птицы.

Правда, Большак только руками развел.

– То от людей, да от воли Божьей зависит. Сколько людей на ручьи золотоносные пойдёт, с каким усердием трудиться станут. Какую Господь им удачу пошлёт. И от непогоды многое зависит, и от того, наткнутся ли старатели на лихих людей или выйдут к острогам. Я не лукавлю, Пётр Алексеич, с года на год всегда по-разному выходит. Яко тебе не скажу – всё может не сбыться. И ты сам меня во лжи уличишь.

Демид помолчал и снова вернулся к своему.

– Так, готов ли ты, севастократор, дать нам клятву?

На этот раз малолетний царевич не метал молоньи и смотрел спокойней.

– Не спеши, Большак. Дабы жить и править в Черной Руси, требуется мне место. Со мной прибыл двор, немало почтенных бояр, коих я должен оделить землями. Мои войска должны где-то и на что-то жить…

Дёмка еле заметно выдохнул. Кажись, этого он ждал.

– Получишь ты землю, Пётр Алексеич, – и полез куда-то в закрома одёжи своей. Вынул оттуда лист пергаментный, сложенный вчетверть, и распластал его по столу.

– Вот она, Русь Черная, – принялся Большак водить по чертежу пальцем. – Вот Амур – Черная река. Вот ее притоки. Вот хвост – Шилка с Аргунью. А вот тут – у Албазина – мы с тобой находимся, Пётр Алексеевич. Теперича смотри!

Его палец пополз по линии реки вниз и вправо, а опосля вообще ушёл в подбрюшье чертежа. Старый атаман уже догадался, куда этот палец уткнётся, и только крякнул удивленно.

– Во даёт! – не удержавшись, прошептал Ивашка.

– Вот земля тебе, севастократор. К югу от Амура. Была у нас свара с богдойским царем, и эту землю мы у них примучили. По чести скажу: самые лучшие тут земли. Чёрные, жирные. Тепло; через всю страну большая река Сунгари течёт; есть леса, есть луга, есть поля под паром, есть целина. Весь край окаймлён с юга и запада горами, с полуночи – Черной рекой, с востока – речкой Уссури.

– А сколь велик тот край? – вперёд царевича влез Иван Нарышкин.

– С востока на запад – более трехсот верст. С севера на юг – более сотни. Земель там в избытке: всё, что сможете взять – ваше.

Московиты враз оживились. А Злой Дед не сводил сияющих глаз с Дурновского сынка.

«Ну, удумал! И ведь ни слова кривды не сказал. Да, и край теплый, и земли лучшие, и полно её. А почему полно? Так ушли оттуда почти все. На весь край и тысячи людишек не наберётся, не считая Таваньского острожка. А вокруг – Великая Цин! Тревожное и опасное соседство. Получается, что защита самых грозных рубежей Руси Черной ляжет на севастократора. Учуят ли московиты подвох?».

Московиты учуяли. Правда, не тот, о коем думал Артемий-Ивашка.

– Много ли сёл на тех землях, и многолюдны ли они? – продолжил расспрос старший Нарышкин.

– Людей там немного, – спокойно ответствовал Демид, а потом вдруг понял, о чём именно спрашивает боярин и, враз помрачнев, резко добавил. – Нет. Вы получите только землю. И только ту, что людишками не занята. Я же говорил ранее: у нас землёй володеет тот, кто на ней трудится. Каждый сам хозяин своей земли.

– Что ты мелешь, Большак? – царевич теперь не ярился, но глас его звенел недобрым звоном. – Ты, что ли, хочешь, чтобы бояре мои сами поля пахали? Они несут великую службу мне, и я намерен одарить их землями, что приносят большие доходы.

Демид лишь пожал плечами.

– Все, кто приходят на Русь Черную – хоть из Сибири, хоть из Чосона, хоть из Никани – все рады и одной земле. Вы первые нос воротите. Прости, Пётр Алексеич, рад бы тебе помочь, да не выйдет. Люди у нас вольные. И крепости в Темноводье не бывать. А бояре твои могут брать людишек в наём. Или из своих земель крестьян выписывать… Или, можа, стрелков ваших на ту землицу сажать.

От последних слов зело нахмурился енерал Гордон. Доселе он, в отличие от боярства, был весьма спокоен. Понятно: этот немец за плату служит, на что ему поместья и вотчины! Но отдавать своих людишек боярам он, кажись, не намерен.

«А может и впрямь эти бояре своих холопьев сюда перевезут? – возрадовался в душе старик. – От то было бы славно! Пополнилась бы земля чернорусская новыми душами. А холопство… Вода Черной реки его на раз смывает. Главное, чтобы бояре о том подольше не проведали».

Но, похоже, московиты слабо верили в возможность доставки на Амур многих сотен крестьян. Они ведь сами проделали этот путь через всю Сибирь и отлично понимали, как то непросто.

– Много ли народу живет на Руси Черной? – вопросил малолетний севастократор.

– Русских людей – тысяч с десять-двенадцать. Дауров – пашенных и конных – тоже около десяти тысяч. Прочих народов и народцев – орочонов, нани, ламутов, гиляков, удэ, воцзи, куру – может, еще тысяч десять. Есть такоже лихие люди, старатели воровские – но кто им счёт ведёт?

– Тридцать тысяч душ на всю эту землю? – Петр пытливо вгляделся в чертеж. – Как мне видится, нехватки в земле для них нет. Разве придут они к моим боярам внаём?

– Как позовёте, – пожал плечами Демид. – Я же вправду рёк: землица там наилучшая, лето длинное, во многих местах уже готовые поля, что особого труда не требуют… Это вам не тайгу корчевать. Так что, ежели тяжким оброком шею не сдавите – можа, людишки и пойдут…

Говор над столом снова стих.

– Ну, так как? – не выдержал Большак. – Пойдет ли такой Ряд?

– Надобно насчёт земель убедиться своими глазами… – завилял молодший Нарышкин (как там его… Мартемьян?), но царевич резко хлопнул ладонью по подлокотнику.

– Большак сказал своё слово! Покуда его слову – вера! Ежели обманом его обещания окажутся – тогда ужеИ́наче поведём разговор.

Мальчишка обратился к Демиду.

– Земля, с твоих слов, щедрая. И ежели так оно и выйдет – то грех такую не приять. Но есть ещё потребность великая. Со мной войско немалое, со мной люди служилые – и я, как севастократор, обязан их службу оплачивать.

– Ты, царевич, из таковских, значит? – улыбнулся Дёмка. – Тебе палец – а ты и руку цап?

Нарышкин-старший уже надул пузо, дабы заорать, но Пётр остановил его движением руки.

– Я ж тебе всё злато темноводское отдаю. Кто, окромя далёкой Гишпании, такое богатство имал?

– До злата ещё далеко, Большак, – очень по-взрослому вдруг покачал головой царевич. – Много времени сбор злата займёт.

– А сейчас нешто у тебя казны своей нет?

– Нет, ты кто такой, чтобы в дела государевы лезть⁈ – Иван Нарышкин таки успел вклиниться и заорать своим тяжким гласом, даже царевич его не остановить не смог. – Не про тебя та честь! Есть казна, нет казны…

«Похоже, послал венценосный брат Петрушку на восход, в одних портках, – прищурился драконовский атаман. – Либо же казна севастократорова быстро к ручкам боярским прилипла».

Потом ещё подумал и подытожил: «Инда и то, и сё враз случилось».

А старший брат Нарышкин продолжал разоряться, старательно не глядя на Петра (а то вдруг опять заткнёт):

– Ты, Большак, коли не знаешь дел державных, так и не лезь! Или воевода на место едет со своей казной? Нет, дурак, он на воеводстве сидит и с ево кормится!

– Вот от тех пуз откормленных народишко с голодухи загибается! – Ивашка с ужасом понял, что это уже он сам в свару влез. – Так ты знай, боярин: на Руси Черной тако не будет!

– Сколь тебе потребно, севастократор? – дивно, но на сей раз всех оборвал Дёмка Дурнов. – Ежели на общий круг.

Царевич, оттиснутый в ходе ругани на зад, замешкался. Повернулся сперва к немцу.

– Государь-севастократор! – с поклоном встал енерал Гордон. – Во вверенном мне регименте, с учётом хворых и не строевых, ныне наличествует сержантов счётом 45, фюреров и фурьеров – 49, капралов – 73, флейщиков 53, барабанщиков – 10, строевых солдат – 603…

– Патрик! – слегка раздраженно остановил того мальчишка. – Реки, сколько всего?

– Поскольку вдовы и сироты нашего попечения оставлены за Камнем, – не смутясь, продолжил немец. – То годовое жалование моего регимента – 10 852 рубля.

Ивашка уважительно присвистнул. Дорога игрушка – этот Бутырский полк.

– Мартемьян! – поворотился царевич. – Что по моей личной Преображенской сотне?

Молодой боярин с щегольским чубом, ладно торчащим из-под боярской шапки, спешно встал и, не больно раздумывая, пальнул:

– Пять тыщ, Пётр Алексеевич!

«А сотня-то разов в восемь полка меньше… – задумался Злой Дед. – Да и сумма такая… больно округлая. Немец вон, чуть не до копейки счёл, а этот – „пять тыщ“. Крохобор…».

Следующим, к кому обратился Петрушка – боярин Долгоруков. Тот, оказывается, за личный двор севастократора отвечает. За всех, кто царёву брату в рот глядит, словеса лепые речёт и со стола евонного кормится, чтоб бока лоснились.

Владимир Долгоруков назвал 3000 рублей. Покуда тот ещё хмурил свой боярский лоб, Демид уже достал из поясной сумки листки бумажные – порезанные и в книжицу сшитые – и свинцовое писало. Тут же принялся штырьком цифирь выводить, да брови хмурить.

– 18 тысяч и 852 рубля, – подвел он итог. – Это в серебре?

Царевич кивнул. А Дёмка принялся дальше чиркать. Артемий-Ивашка понимал, почему. Монеты российские на Амуре водились. И перечеканенные старые ефимки и новые, что с клеймом. Конечно, ни те, ни другие на рубль не тянули. Ибо в стакопеешном рубле положено быть не менее 10 золотникам серебра (если точнее, 45 граммов – прим. автора). А в ефимке, даже необрезанном, тех золотников примерно 7. Только Дёмка сейчас даже не в ефимки переводил. Совсем мало тех было в Темноводье. Даже меньше, чем никанских лянов. Те, потяжельче ефимков, да не сильно – всего 8 золотников. Хотя, ляны вообще штука ненадежная – вес у их в разных частях Никани разный, и доля серебра такоже разнится.

Да и не выйдет этими лянами рассчитаться. Ведь азияты эти – что богдойцы, что никанцы – страшно над своим серебром трясутся и не любят его на вывоз отдавать. Потому по Амуру больше ходят медные да бронзовые дырявые монетки: муньки чосонские и вэньки никанские. Так что, если по всему Темноводью пройтись, вряд ли, выйдет собрать столько серебряных лянов, чтобы севастократора содержать. Это ж 23 тысячи лянов! Значит, один возможен способ оплаты – золотом. И Дёмка, бубня под нос свои расчёты, то подтверждал.

– Серебро общим весом выходит почти 53 пуда… – он поднял голову и вопросительно покосился на Ивашку. – А почём у нас золото на ярмарке ныне шло?

Злой Дед пожал плечами. Но, конечно, он знал!

– Коли шихта да песком – то одна к двенадцати шла. А ежели отлитое золото – то одна к пятнадцати. Могло и выше.

– По пятнадцати сочтем! – решительно черканул по бумажке Большак. – Выходит… Три с половиной пуда золота.

Черноруссы озадаченно посмотрели друг на друга. Немалые деньжищи. Особливо, когда Хехцирская ярмарка все излишки выбрала.

– Я дам тебе два пуда, Пётр Алексеич, – решился, наконец, Демид. – Того, по твоим же словам, должно хватить более чем на полгода. Ежели у тебя самого есть что-то – то и год протянете. А там уже пора старательская начнётся.

– Яко ты складно всё посчитал, Большак! – царевич, казалось, забыл о деньгах, поедая глазами Дёмкины листочки.

– Это числа, – улыбнулся Демид. – Особые значки такие.

– То я ведаю, – фыркнул Петрушка. – Тиммерман меня цифири обстоятельно обучил. Но то, как ты споро большие величины исчисляешь – мне незнакомо.

– Отец так научил. А я Большаком токмо и делаю, что считаю. И когда отец на Черной реке верховодил – тоже помогал ему счислять.

– Научишь меня? – малолетний царевич всем телом подался вперёд.

– Конечно… – слегка растерялся Демид. – Только что по казне-то?

– Приму два пуда, – отмахнулся, как от неважного севастократор. А потом повернулся к Ивану Нарышкину и сказал совсем другим голосом. – А по остаткам казны я опосля особо всё обговорю. Думаю, сыщется.

Так новый Ряд и подписали.

…В чернорусские земли продвигались медленно. Демид отправил домой с вестями (и тайными наставлениями) два дощаника, куда посадил большую часть людей Индиги и Ивашки (хотя, сам Злой Дед заявил, что останется «присматривать» за московитами). На освободившиеся места сели солдаты-бутырцы и имевшиеся при севастократоре женщины и дети. Самой главной средь оных оказалась мать царевича Наталья Нарышкина (тут-то Ивашке сразу ясно стало, откуда при севастократоре ажно четыре боярина Нарышкина). Пётр взял с собой и мать, и младшую сестрёнку – тоже Наталью. Озорная девка была норовом схожа с братом, токма повеселее. Оно и понятно, сослали прочь от Москвы их обоих, но с Петра ещё и спрос держать будут.

Вообще, двор севастократора был весь какой-то… «детский». Вроде бы, и Нарышкины – братья уже немолодой царицы, но они все оказались заметно моложе царёвой вдовы. Старшому Ивану – едва-едва три десятка лет; а Лев, Мартемьяшка да Федька – сущие пестуны. Токма не при мамке, а при перезрелой сестрице. Да и прочие…

Поспрашав стрелков Бутырских, драконовский атаман вызнал, что даже дружные с младшим царевичем бояре с ним на восход не поехали. Боярин Михаил Долгоруков послал сына Владимира 25-ти лет, думный дьяк Никита Зотов – сына Василия 21-го года. И так далее. В летах была только немчура: учитель Петра Тиммерман, корабельщик Брандт, бомбист Зоммер… И, конечно, енерал Гордон. Этот Патрикей дюже понравился Ивашке: тихий, спокойной, словечка лишнего из него не выжать – а все бутырцы при ём, как шёлковые ходили.

Кажна речушка стопорила ход московской «орды», приходилось челноком гонять дощаники, перевозя людишек. Но всё ж, до серьёзных холодов дотащились к Темноводному. Город встретил «орду» с настороженностью. Но всё же согласились людишки принять в тепло баб, детей да хворых. Добавили лодок – и уже вся рать московитов отправилась к устью Шунгала-Сунгари. Однако, севастократор там не остался.

– Желаю посетить Болончан.

Мальчишка, видать, решил, что, коли, Большак из Болончана, то там и есть стольный град. Отговаривать великого севастократора не стали, взяли с ближними боярами да Преображенской сотней. Благо, крюк не велик.

Что сказать, озеро Болонь гостей впечатлило, а вот «стольный град» – нет. Но то – беда московитов с их ожиданиями. Дёмка шалопай спрыгнул с дощаника самым первым, ещё и концы на мостки метнуть не успели. Соскочил вместе со своим котярой – и в тот же миг в него врезался своей лобастой головой племяш Санька. Старшенький отпрыск Маркелки-Муртыги в отца пошёл лишь круглостью лика, а так – весь в мать. Даже волос тёмно-русый, без воронова отлива.

Санька стиснул дядьку в объятьях, а потом что-то бурно заболтал и потянул Большака за собой. И тот, позабыв о высоких гостях, легко дал увлечь себя, растворился в шумной толпе.

«Правитель, едрить его!» – выругался старик и понял, что выгуливать мальчишку-царевича придётся ему.

Мостки скрипели под тяжестью гостей, любопытная болончанская толпа подавалась назад, но не расходилась. И то, когда ещё на живого царевича поглазеть удастся. А потом…

Артемий-Ивашка со своими разболевшимися коленками застрял на дощанике, и после проклинал себя за то, что не поспел вовремя.

Юный Пётр с почти такими же малолетними ближниками ещё озирался на пристанной площади, как вдруг толпа стихла и расступилась. А по пустоте прямо на севастократора шла… ведьма. Ну, а как могли московиты ее восприять? Старая оплывшая баба с одутловатым лицом. С растрёпанными и шелохающимися на ветру полуседыми космами. С глазами навыкате и грязными щеками в бороздках от запекшихся слёз.

Ведьма шла на московитов шатающейся походкой, она тычила в них одутловатыми пальцами и блажила:

– Убийцы! Пошто пришли к нам, тати ночные! Прочь! Подите прочь, убийцы!

Шла прямо на них, ничего не боясь. Ровно безумная. И болончанцы – все как один – не решались её приостановить.

Ведь Княгиня шла.

А московиты видели ведьму. Инда вообще старую бабку, из ума выжившую. Петрушка-малец со своими малолетними дядьями нервно так рассмеялся, да и выкрикнул, хорохорясь:

– Поди прочь, блаженная! Иди на паперть, тамо подают!

Загоготали бояричи, а ладный-складный Мартемьяшка с щегольским чубом даже подшагнул и сапожком своим сафьяновым ведьму в пыль и опрокинул. Не сильно, без злобы, смеху ради…

А весь Болончан, обомлев, ахнул.

Ивашка уже спешил. Уже узрел, как близится непоправимое; уже расталкивал гребцов – но не поспел. Челганка лежала в площадной пыли и рыдала:

– Убили! Убили Сашику…

А потом всё совсем уж плохо стало. Разметав толпу, к матери рванул вернувшийся Дёмка. Пал на колени, подобрал её, прижал к себе, а та пуще прежнего завыла:

– Осиротели мы, Дёмушка! Убили… Убили Сашику! И в наш дом пришли!

«Надо же, – крякнул Злой Дед. – Прияла, наконец, смерть Дурновскую… И надо же, что прям нынче…».

Дёмка зыркал на царевича с боярами зверем диким – Ивашка и не помнил, чтоб видал у Большака такой взгляд. Рядом шаром надулся Амба и шипел; ещё не понимая, где враг, но чуя ярость Демида.

«Вот он чёрт, – озарило вдруг старого атамана. – Разметал, подлец, паутину-таки».

И Ивашка устало осел на какую-то бочку.

И так хлипко поставили. А теперича вовсе всё рухнет.