Текст книги ""Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Юрий Иванович

– Ой, сэрдэнько мое! – голос был высокий, а слова – будто краденые. – Панко, ты тока глянь!

– Ах, очи изжарила! – включился в мерзкую игру второй. – Шо за краля!

Чакилган возвращалась из даурского выселка, где теперь проводила всё больше времени, когда мужа не было рядом. На этой-то нахоженной тропе к ней и подошли внезапно эти двое. Кажется, они ее поджидали. Девушка легко скользнула вправо, затем – по поваленной черной березе, чтобы их обойти, да не вышло.

– Куды стрипанула? Кисель, держи дивчину! Ну, краля, давай перемолвимся!

За полу халата ее сдернули вниз. Казаки тут же притиснулись к ней с двух сторон.

– Мочи нет, кака ладна девка, – засопел с гадкой улыбочкой тот, которого звали Кисель. – Да, Петруха?

– Да, Петруха, – заржал Панко. – Хочь, и даурка. Даурей нэнавиджу, усем кровя пускал бы. А енту кралю… Ужо облобызал бы.

У Чакилган от страха пропал голос. Все прежние ужасы, все страшные воспоминания вспыхнули у нее перед глазами. Горло сдавило, не было сил ни закричать, ни позвать на помощь.

– Не смей… – сипло выдавила она из себя. – Я жена атамана… Сашики.

– Тю! – лоча испуганно округлил глаза, схватился за щеки, но тут же глумливо расхохотался. – Дурнова баба? Ой, спужалися!

– Ты б, чухонка, нас не раззадоривала, – уже более зло вставил Кисель. – К твоему муженьку и то счет немалый мается…

Этот Петруха тут же притиснулся к княжне и ухватил ее. Не бродя долго руками, сразу наложил руку на небольшой выступ одежды.

– Эх, Панко, жидковаты титьки…

Договорить он не успел. Едва почувствовав на себе чужую руку, Чакилган словно удар оглоблей получила. Закипела княжья кровь, страх теперь не сковывал ее, а сил придавал. Пнула Киселя в колено и рванула на тропу. Но два Петрухи – сибиряк да черкас – ее удержали. Только у девушки, словно, зверь внутри проснулся. Еще раз крепко лягнула Киселя, и тот выпустил, наконец, руку, а Панко потерял равновесие и рухнул в листву.

Но уцепился за халат. Дернул – и повалил беглянку на тропу.

– Кисель! Казак ти чо али баба? Хватай тварину – и тикаемо!

Чакилган со слезами на лице вцепилась руками землю, ползла прочь изо всех сил, пропахивая ногтями глинистую землю, но Панко держал крепко.

– Духи, молю вас! – шептала она. – Не оставьте! Молю… только не это… Сашика!

На этом слове голос ее вдруг внезапно прорезался… И лес ответил. На тропе никого видно не было, но из-за кустов явственно раздалась… песня.

 
– Ой, как ходил-то Дончак, ой, по иным землям,
По иным-то землям, ой, по Туречине.
 

Голос врал безбожно, но пел незримый исполнитель с душой. Наконец, из-за поворота тропы ленивой походкой выбрался вороной конёк, на котором восседал Митька Тютя.

 
– Он не год-то ходил, ой, да не два-три года,
 

– горланил казак, запрокинув голову в небеса. Ехал он вальяжно, бросив повод и запрокинув левую ногу на луку седла.

Бросив взгляд на странную сцену впереди себя, Тютя на миг сбился, но все-таки допел:

 
– Как ходил-то младец, ой, ровно тридцать лет,
 

– потом помолчал хмуро и добавил. – Поздорову тебе, Челганка-краса!

Перевел взгляд на поднимающихся на ноги Петрух.

– И вам, люди… добрые.

Почуяв свободу, княжна быстро вскочила на ноги и метнулась под защиту всадника.

– Ты не домой ли шла? – спросил Тютя, при этом, не сводя пристального взгляда с мрачных отряхивающихся лоча. Чакилган, прижав руки к груди, только молча кивнула. Тютя вернул ногу в стремя и протянул ей руку. – Ить давай подвезу?

В первый миг княжна в ужасе дернулась назад. Только представив, как будет сидеть на коне, вплотную к мужчине… Но усилием воли заставила себя остановиться. Это же Митька. Друг ее мужа, друг Делгоро. Подала руку, ловко уперлась ножкой на носок его сапога и взлетела на передок. Уселась боком. Тютя потянул повод, стараясь не прижиматься к даурке, развернул коня… но не удержался и бросил через плечо красным от досады Петрухам:

– Не прощеваемся! – хлопнул пятками бока вороного, и тот бодрой рысью двинул в острог.

Темноводный шумел привычным суетливым рабочим шумом… Словно, ничего и не было. Мир вокруг жил и радовался, не ведая о том ужасе, что всё еще терзал сердце девушки. Сашика, по счастью, уже вернулся домой. Покуда светло было на небе, он выбрался на чурбачок у входа и латал прохудившиеся коты. Увидел их издали: сначала удивился, потом, узнав, улыбнулся (так, как умеет улыбаться только Сашика), но, разглядев хмурые лица жены и друга, сразу посерьезнел. Отложил обувь, встал и двинулся навстречу.

– Что случилось?

– Да на тропке к женке твоей двое причепились, – смущенно пояснил Тютя, так как у Чакилган опять перехватило горло, уже от стыда.

– Кто? – на месте ее Сашики стоял уже другой человек. Княжна несколько раз видела такое преображение своего мужа. Тот словно каменел, наливаясь ледяным холодом – и Чакилган понимала, что ее любимый может становиться таким же пугающим, как и остальные лоча.

– Да сызнова энти… сорокинские, – махнул рукой дончак. – Кисель с Панко, мать их! Кажись, хмельные…

Сашика уже не слушал. Убедившись наскоро, что жена цела, он тут же ринулся в дом.

– Эй! Сашко, не дури! – моментально понял атамана Тютя. – Слышишь?.. Ить, псина бешена! Сашко! Давай, хоть нас дождись!

И, стеганув от души вороного конька, Митька рванул вверх по дорожке.

Сашика выскочил почти сразу, только и взяв в избе, что свой «драконий меч». Сделал пару шагов, но замер на месте. Потом, рыча под нос незнакомые, но явно плохие слова, все-таки сел на чурбак и стал натягивать драные коты на ноги. Снова вскочил, подхватив меч, но ладошка Чакилган мягко легла ему на грудь и остановила разбег.

– Родная… – сдерживая рычащего зверя в груди, заговорил ее муж. – Так надо. Я должен…

Дочь Галинги лишь молча кивнула. Да, так надо. Она сама не поняла, если бы Сашика так не поступил. Но…

– Тютя велел его дождаться, – тихо, но непреклонно сказала она (голос все еще плохо ее слушался). Затем прижалась щекой к щеке и шепнула. – Я прошу…

Сашика замотал головой, словно, задыхался. Чакилган ладонью слышала злобное рычание в груди мужа… Но он все-таки сдержался. Да и ждать долго не пришлось: Темноводный – маленький острог. Вот уже от юго-западной башни двигалась небольшая, но шумная толпа. Чакилган разглядела, как за вооружившимся Митькой широко шагали друзья Сашики. Рыта только с луга явился и даже шел, грозно воздел над головой косу. Только Турнос снарядился, как в бой: в куяке и иерихонке, с неизменным шестопером за поясом. Слева, чуть отстав, в прибежку догонял прочих Старик, только-только пошедший на поправку. Ничипорка уговаривал его, хватал за локоть, но Тимофей зло отмахивался и выливал на парня полную лохань ругательств, которых в его голове хранилось без счета. Глаза даурской княжны повлажнели, размазывая картинку.

Не все лоча плохие.

– Ну? – Старик заорал атаману издали. – Где вони? Кому хвосты крутить будем?

– Идем! – только и бросил Сашика, перебрасывая «драконий меч» в ножнах из правой руки в левую.

Да вот идти не пришлось. Чакилган так засмотрелась на южную сторону, что не заметила, как с северного конца к их дому подошел тот самый Федор Пушчи.

– Охолонь, Сашко, – заговорил тот, не здороваясь. – Разговор есть.

Пушчи встал прямо перед ее мужем. Чакилган показалось, что Сашика отшвырнет его на сторону… Но сдержался.

– Не до разговоров мне сейчас… Федор Иванович.

– Маю, что есть. Об деле твоем и буду речи весть.

Сашика застыл. Посмотрел на Пушчи иными глазами.

– О каком это деле?

– Знамо о каком. Кисель с Панко сей час ко мне прибегли и в ножки бухнулись. Покаялись в баловстве своем…

– В баловстве?! – Чакилган едва успела схватить правую руку мужа, которая моментально легла на рукоять.

– А чавой-то воры до тебя пошли, добрый человек? – влез между атаманом и человеком приказного Старик.

– От ты дурень! – хохотнул тот, слегка побледнев. – Или я не сын боярский? Или не меня сюда приказной поставил, дабы порядки блюсти? К кому, как не ко мне им было бечь?

– В тайгу им бечь следует, сукам, – глухо бросил Сашика. – Авось там не найду.

– Ну-ну! – Пушчи спину выгнул, весь как-то нахохлился. – Ты б не спешил Сашко, да прозванье свое не оправдывал. Мало ль чего твоя баба тут нагородить успела.

Чакилган медленно подняла глаза на сына боярского. Пушчи нарочито отвернулся.

– Ну, сглупили казаки, с кем не бывает с пьяного-то глазу. Не признали они твою бабу. Думали: даурка вольная, ничейная…

– А ничейную даурку, значит, можно? – Сашика мерил Пушчи ледяным взглядом, но зверь в нем уже слегка отступил.

Пушчи удивленно смотрел на атамана. Потом сказал, ровно, не слышал вопроса.

– Да что было-то? Дело молодое, сердце разгорячили, пошли миловаться… но с не с той, с кем следовало… Ну, что за спрос за слова неумные?

– Не видал я допрежь, чтоб со слов по земле валялись… – неряшливо бросил Митька Тютя.

– Так ить, она ж первая их вдарила! – обрадованно подхватил Пушчи. – Не разобралась сдуру и волю рукам дала… Ногам, вернее. Или не так было, красавица?

Хитро так посмотрел на нее, а Чакилган в краску бросило. Первой она ударила, верно. Да только не так всё было! Не так!

– Молчишь вот, – укоризненно покачал головой сын боярский. – А из-за дури твоей вои православныя индо кровушку друг другу не пустили.

– Ты с женой моей разговариваешь, – подшагнул вперед Сашика.

– То ведаю, – горестно вздохнул Пушчи. – Ну да, бог тебе судья. А по делу: неслед из-за бабьего навета внутри воинства раздор разводить.

Повернувшись ко всей компании, он возвысил голос:

– Али у нас иных ворогов тута нету? Кругом они! И нам, православным, надо друг за дружку держаться! И тот, кто вражду меж своими сеет – тот враг и есть!

Сашика спокойно дослушал речь до конца.

– Ты серьезно думаешь, что я это просто так спущу? – спросил он.

– Спущу? – не понял Пушчи, а потом, наконец, кивнул. – Что ты, атаман! Казаки виновны в ошибке и покаются перед тобой. Уже каются, в ножках у меня валялись! И на кресте поклянутся, что ничего такого впредь творить не будут…

– И перед женой моей покаются?

– Перед дауркой? – Пушчи совершенно искренне опешил. – Слушай, Дурной, но это уже…

Чакилган, наконец, не выдержала и, прикусив губу, кинулась в дом. Нашла там самый темный угол, забилась в него и разревелась, повернувшись к стенке.

…Сашика пришел нескоро. Княжна только бросила краткий взгляд на его потухшие глаза, как мигом поняла: подлый Пушчи всё оборотил на свою сторону. Муж протянул к ней руку, но так ничего и не сказал. Только сел на лавку и со стоном запустил руки в волосы. Схватил их крепко и дернул со всей своей дурной силы.

– Ну, почему? – разрыдалась вновь Чакилган, видя бессилие мужа. – Почему ты пустил его сюда?

– Таков был уговор с Кузнецом… – глухо ответил Сашика. – И, кажется, Кузнец меня сильно облапошил…

Пушчи пришел в Темноводный почти незаметно. С ним был всего десяток его людей, и он никак не посягал на власть атамана Темноводного. Федор был общителен и приветлив, со всеми знакомился, не чинился. Хотя, и был сыном боярским. Чакилган долго пыталась понять, что это значит. Расспрашивала Старика, но мало что поняла. Вроде, как князь, но совсем не князь. Но и не простой батар (тем более, что Пушчи совсем не тянул на батара). Как будто, сын боярский нес в себе толику силы Белого Царя. Не мог говорить от его имени, но считался исполнителем его воли…

У лоча всё очень сложно устроено.

Уже через несколько дней Пушчи переменился. Нет, он не приказывал, не повелевал. Но по любому делу норовил дать советы. Говорил, что в Темноводном многое ему видится странным, огорчался, что порядок в остроге порушен. Именно огорчался.

«Да доглядчик он, тварина бесова!» – в сердцах пояснил Старик в ответ на расспросы девушки. Оказывается, в стране Белого Царя все друг за другом следят и, чуть что, Белому Царю жалуются. Чтобы скинуть того, кому завидуешь и занять его место.

«Он моему Сашике завидует?» – ахнула Чакилган.

«Можа, и не он. А тот, кто ево спослал. Только ты, девонька, особо не болтай об сём» – спохватился Тимофей.

Пушчи ходил на казачьи круги по вечерам и говорил. Ладно и много. И то, что нравилось людям. Говорил, что православный люд в Темноводном голодает, а вокруг богатые нехристи. Говорил, что потребно взять у них еду, дабы народ «не терпел нужи». Сашика уже тогда начал с ним яростно спорить, доказывал, что это пойдет во вред. А потом приходил домой и вот также запускал пальцы в волосы.

«Они его слушают» – глухо говорил он. А потом добавлял незнакомые злые словечки.

Пушчи охотно привечал всех недовольных. Слушал их жалобы и всегда шел защищать этих людей «от атамана». Зачастую ничего его заступничество не решало. Как можно дать каждому по коню, если коней в десять раз меньше, чем людей? Но сына боярского это не смущало. Он шел и требовал: то одно, то другое. Плевать на итог, главное, что жалобщики видели в нем заступника. А жалобщики были все из тех лоча, кого друзья Сашики называли «сорокинцами» да «ворами».

Ну, а после случая с Петрухами Пушчи вообще распоясался. Если до того, сорокинские смотрели на сына боярского косо, то теперь души в нем не чаяли. Своего предводителя – Яшку Сорокина, которого Сашика оставил старшим (мол, тот знает их хорошо) ни во что не ставили, указов его не исполняли. Группа служилых, среди которых были Петрухи Кисель и Панко, теперь часто ходила в куяках и панцирях, глядела дерзко.

«Ох, неладно, хворостиной их по хребту, – вздыхал Старик, делясь со Чакилган своими опасениями. – Порозь-то они все ни о чем. Сорокинцы – всё ж воры, по им дыба плачет, так что наглеть не с руки. Пущин же истинной власти не имает, всё пыль да слова… А теперя… Он, навродь, как званьем своим их прикрывает. А те ему, паскудники, силу здеся дають… Неладно».

Сашика жене ничего не говорил. Но ходил хмурый, как никогда.

А потом (уже месяц прошел, как Пушчи-гад поселился в Темноводном) с верховий приплыл вестник от Дархана-Кузнеца. Грамотку доставил на бересте. Пушчи гордо принял ее, показывая всем, кто тут человек Дархана. Изучил знаки тайные и сказал:

– Кузнец велит нам идти на реку Ушуру и ясачить тамошних нехристей. Пишет приказной, что он-де сам хотел, индо ты, Дурной, сам его уговорил на Албазин городок восходить.

Он теперь его только Дурным и называл. А сорокинские батары слушали это и скалились радостно.

– Я с радостью готов исполнить наказ Онуфрейки Степанова, – поднялся во весь свой рост Пушчи. – Мнится, и вспомощнички найдутся…

– Нет! – Сашика вскочил чересчур быстро, а крикнул излишне испуганно. Чакилган его прекрасно понимала: Пушчи со своей ватагой так людей на Ушуре объясачит! Все кровью умоются.

– Нет, – уже спокойнее добавил он. – Я в тех местах бывал. Сам пойду.

На ту ночь ее муж просто пропал. Не было его в остроге, и никто не знал, где он. Перепуганная Чакилган на ночь завалила дверь колодами. А, когда ранним утром отворила ее осторожно, увидела, что поперек порога лежит Аратан. Сопит шумно, а потом приоткрыл глаза и подмигнул ей с улыбкой.

После и Сашика объявился. Ничего не говорил, только стал собирать вещи для долгого похода.

– Я с тобой! – Чакилган встала прямо перед ним, испуганная, но решительная. И ножкой топнула.

– Конечно, со мной, родная, – улыбнулся вдруг Сашика.

Выступили после полудня. Муж взял самый большой дощаник, у которого даже часть палубы имелась на корме, и крупную лодку, которую вели на привязи. В поход пошли почти все друзья Сашики, также он забрал многих местных: Аратана, Индигу, Соломдигу и других. «От греха подальше» – кивнул Старик. Даже двух никанцев взяли с собой, как раз тех, что в кузнице особо заняты не были. Удивительно, но и нескольких сорокинцев атаман тоже позвал… игнорируя гневные взгляды жены.

Вышли из Бурхан-речки… и пошли вверх по красавице Зее.

– Куда мы? – удивилась Чакилган.

– Надо зайти в Северный, – улыбнулся Сашика. – И еще в пару мест.

Северный городок (на острожек он не тянул, так как не имел стен) стоял далеко от реки, страшной своими разливами, но у берега Зеи были отстроены крепкие мостки и несколько балаганов на сваях. До Якуньки добрались быстро. Ткач не ждал гостей, но расстарался, накрыл стол… И тут Сашика всё испортил.

– Мне ткань нужна, Яков.

– Что? Ты ли мне говорил, что мое то будет, что я содею?! – вскочил Якунька. – А теперь в тягло меня тащишь?

– Не, тягло, Ткач. Всё по слову нашему будет, – Сашика смотрел хмуро, разговор ему не нравился, но он был тверд. – Мне за един раз надо. Более требовать не стану – будет только честный обмен.

– Ныне – раз, опосля – два! – Якунька сел за стол и зло оттолкнул от себя чашу. – Знамо! Видали уж… Нету ткани! Моль поела!

– Ничего тебе не «знамо», Яков! – прикрикнул обиженный Сашика. – Я тебя грабить не собираюсь! Но и ты не тово! Ишь, обиженка! А как тебе всем миром помогали обустроиться? Как овец из общего дувана дали? И людишек! И после сколько всего, пока ты обустроился? Было ль?

– Было, – буркнул Якунька.

– Ну, и что, считаться ты со мной решил? Давай, сочтемся! – муж Чакилган распахнул кожаную плоскую… «коробочку» и вынул из нее лист пергамента. – Вот. Всё, что мы тебе дали. За глаза твои красивые. Считай!

– Не разумею я энти значки твои…

– А зря! Учи цифру, с ней у тебя дела лучше пойдут.

И лоча за столом смолкли.

– Яков, я ж не обобрать тебя хочу. Не ради себя. Для общего дела нужно было мастерскую обустроить – и мы всем миром обустроили. А теперь для общего дела нужна ткань.

– Какого еще общего дела?

– Я еду на Ушуру местных ясачить. Хочу с любовью это сделать, с дарами. Дать им ткань, чтобы поняли тамошние, что с нами им будет и спокойно, и выгодно.

Якунька фыркнул, глядя на сторону, показывая, что ему до этого «общего дела».

– Сколь потребно? – спросил глухо.

– Думаю, кусок на три аршина вполне пойдет. Ну и таких отрезов… ну, два десятка.

…Ткань загрузили еще до темноты. Оставаться на ночь у Якуньки Сашика не захотел, так что в сумерках пошли на Молдыкидич. Тем более, до него рукой подать.

– От шишиги! Вовсе не стерегутся! – выругался Тимофей, когда дощаник в полной темноте подошел вплотную к стенам крепости, а их даже не окликнули.

– Это плохо, – согласился Сашика. – Не зря, значит, пришли.

Переночевали прямо на воде, половина народу забилась под палубу, так как моросило. Чакилган тихо лежала рядом с мужем, но даже кончиками пальцев погладить его не решалась. Что мешало в городок попроситься? А с рассветом Сашика поднялся и пошл в Молдыкидич. Один!

– Если князь Бараган на месте, то быстро обернусь. Можно и на берег не сходить, – сказал он всем, даже не подумав, что, может быть, кому-нибудь хочется сойти!

Видимо, Бараган оказался дома: муж быстро вернулся, ничего не объяснил и повел дощаник вниз по реке. Чакилган сидела хмурая и оглядывала берега.

– Милая, не сердись, – Сашика тихо подошел, сел и ткнулся лбом в ее плечо. – Знаешь… Путь-то длинный. И дело долгое. Потому я так и спешу. Может… Давай, я тебя к отцу в гости отведу? Чохары ведь где-то здесь кочуют?

Чакилган вся затвердела. Отвела плечо в сторону. И устыдилась.

– Я больше не буду сердиться, Сашика. Но я еду с тобой.

На том и порешили. Дощаник вышел в Амур. Черная Река поражала своим запустением. Там, где раньше были поля, теперь росла дикая трава, подавляя редкие выжившие посадки. Заброшенные городки еще можно рассмотреть, но скоро природа захватит и их.

«Как непохоже на нашу Зею… Словно, другая страна, – вздохнула Чакилган и перевела взгляд на мрачного мужа. – А что, если… Это всё, только благодаря ему? Он поставил свой городок на устье Зеи и оберегает наш маленький мир…».

Подходя к устью Сунгари, шли самой северной протокой, подальше от вражеских земель. Но, кажется, зря. Чакилган слышала, что раньше это были самые людные места на Амуре. Но сейчас и здесь всё выглядело опустевшим.

– Вы прямо всё уничтожаете? – не удержалась девушка и спросила вслух.

Спросила у Тюти и Ивашки, у Старика и Ничипорки, у Нехорошко и Васьки Мотуса.

У мужа.

Тот опустил глаза.

Река неотвратимо поворачивала к северу.

– Атаман! – окликнул Сашику Тютя. – Не там ли протока на Ушуру? Пройдем же!

– Да, там, Митька, – кивнул тот. – Но мы сейчас не туда идем.

Сашика приказал идти к правому берегу. Вызвал никанцев, подвел их борту и стал тыкать пальцем в гору на юге – одну, посреди равнины.

– Хехцир, – только и смогла она разобрать.

Сашика с пленными что-то долго высматривали, обсуждали шепотом… И разошлись. Дощаник бойко шел вниз. Вот он стрелой промчался мимо высокого скалистого утеса, что нависал прямо над рекой. Чакилган поймала взгляд своего мужа, который просто сверлил скалу… и столько в его глазах было боли! Сердце девушки невольно сжалось.

Так и шли до полудня. А потом Сашика что-то разглядел в бесконечном буйстве зелени и сухо скомандовал:

– Харош! Кидай якоря! Дальше не лодке пойдем.

Тут и Чакилган увидела устье маленькой речушки. Отобранный десяток уже спрыгивал в потянутую к борту лодку, как девушка обула мягкие сапожки и решительно полезла за всеми.

– Куда ты? – удивился Сашика.

– Я не сержусь. И я с тобой, – коротко ответила княжна.

Муж оценивающе посмотрел на нее. Улыбнулся. И протянул весло.

«Ну да, всё верно, – вздохнула она. – На лодке ты либо гребешь, либо ты – груз».

Речушка оказалась ужасно извилистой. Одно хорошо, течения почти не ощущалось, и гребцы не особо уставали. Пару раз им дорогу перегораживали упавшие поперек гнилые стволы, так что пришлось вылезать и по пояс в воде тащить лодку через них. Но в летнюю жару такое даже в радость. Лес становился всё гуще, накрывая куполом всю речку. Всюду цвела тина, несло болотом. Подлесок обрастал лианами и мхом, изгибался в самые причудливые формы… Чакилган даже не сразу поняла, как они оказались в селении.

Но это было именно оно. Десяток балаганов из коры, один совсем ветхий домишко из тонких почерневших от времени бревнышек. Всё буквально вплетено в лес, даже тропинки еле приметны.

И полная тишина.

Сашико оставил весло, в волнении поднялся во весь рост и стал выглядывать. Не удержался, прыгнул прямо в воду (всё равно и так мокрый) и широко зашагал к берегу. Выбрался на сухое, стал бродить меж балаганов. А потом закричал во всё горло. Громко. Почему-то почти испуганно.

– Кудылча! Кудылча-ама!

Он кричал снова и снова, пока казаки медленно подводили лодку к берегу и тихо высаживались, смущенные видом своего атамана.

– Кудылча! – не останавливался Сашика. – Ама! Кудылча!

Он не увидел, как качнулись ветки за его спиной. А Чакилган заметила: маленький сморщенный человек, весь в латаной одежде из тонкой кожи. Княжна никогда раньше не видела речных людей, но сразу поняла, что это один из хэдзени.

– Саника? – потрескавшимся голоском спросил тот.

Муж Чакилган резко повернулся. Застыл на несколько вдохов – а потом кинулся к рыбоеду и стиснул его в объятьях. Старичок охал, нелепо приподняв руки, а Сашика застыл и не выпускал его из рук.

Почти никто не заметил слезы на его лице.