Текст книги ""Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Юрий Иванович

Княжна так опешила, что не решалась выйти из лодки.

«Он называл его отцом?» – удивилась девушка.

Даже слепой легко различил бы, что ее лоча и рыбоед похожи, как земля и небо. Но… чего только не бывает в этом мире.

«Как странно вышло… Я – дочь могучего князя, а Сашика – сын… вот его».

Но гордиться не получалось. Прежде всего, потому что Чакилган сразу задумалась: а могла бы она также заплакать при встрече с отцом? Конечно, нет. Прежде всего, от того, что Галинга этого не одобрил бы.

«Неужели я не люблю своего отца-князя так сильно, как Сашика – этого старичка?» – мысль ее расстроила. Чакилган утешала себя тем, что вот своего мужа она любит не меньше… И внезапно поняла, что ведь это именно он, Сашика, и научил ее… нет, не любить, она же не маленькая. Но научил ее ценить любовь. Относиться к ней с незнакомой ранее жадностью.

«Наверное, я поэтому так и завидую ему сейчас… Из жадности к любви» – догадалась девушка.

– Саника, – снова тихо застрекотал рыбоед Кудылча. – Ты живой. Хорошо.

– И я рад, что ты жив, – ее муж говорил на странном варианте дючерского языка. – И спасибо за подарок! Ты знаешь, твой нож очень помог мне…

Сашика покосился на свою жену с легкой улыбкой, и у Чакилган мороз по спине прошел. Рука невольно легла на нож, который она поклялась никогда не возвращать своему любимому.

– Я дам тебе подарок взамен, – Сашика снова повернулся к старому рыбоеду.

Он вынул из лодки кожаный мешок и стал передавать растерявшемуся Кудылче: якутский нож с резной костяной рукояткой, топор с новым топорищем, мешочек соли, суконную шапку, отрез шелковой камчи, набор игл и нитки в берестяном туеске. Растерянный рыбоед держал подарки на дрожащих руках и боялся шелохнуться. Он косился на чужих лоча и никак не мог поверить в происходящее.

– Ама, – Сашика положил старику руки на плечи. – Мне неловко, но я пришел к тебе и по делу. Видишь ли, я теперь живу у людей, которых вы называете речными демонами. Это оказался мой родной народ. И наш… предводитель послал меня на Уссури. Чтобы наладить отношения с местными жителями. В обмен на нашу защиту мы договоримся с ними о плате мехами. Я еду с подарками и дружбы между нашими народами. Но мне нужен человек, который помог бы мне найти их селения, помог бы найти общий язык. Чтобы они не пугались, чтобы, не дай бог, свары не случилось. Нет ли такого у вас?

Кудылча долго смотрел в глаза своему найденышу. Очень долго. И, кажется, поверил.

– Нет у нас… Надо верх-верх плыть. За Хехцир-горой семья Аим живет. Те много гостят на Уссури. Я с тобой пойду, уговорю кого из них.

Так ее муж обзавелся самыми надежными проводниками, которые, задобренные подарками, провели дощаник по всем закоулкам реки. Они выводили их к самым затаенным селениям на Уссури и ее притоках. Странно, но чем южнее, чем выше – тем селения становились больше и богаче. Здесь лоча еще не видели, но уже были наслышаны об их «подвигах». Каждый раз Сашике приходилось бороться со страхом и недоверием. Но он дарил местным князцам ткань, обещал наладить постоянную торговлю, обещал защиту непобедимых воинов-казаков. Давал говорить Аратану, братьям-дючерам, которые многое повидали. И в итоге, каждое селение признавало власть Белого Царя и обещало платить ясак.

– Три сорока соболей! – подсчитывал довольный Ивашка. – А еще лисы и харза эта желтобрюхая. Будет чем поклониться Кузнецу, да, Сашко?

Сашика морщился. Кланяться он не любил – это все знают. А чтоб ему кланялись – еще больше. Вот и с местными вёл себя, как равный. Даже Чакилган удивлялась. Вот ладно, дауры – это славный народ, с ним имело смысл соблюдать вежество. Но эти дикие роды не стоили такого отношения! Как-то она даже сказала ему об этом – и ее муж помрачнел страшно! Долго молчал. А потом:

– А вот многие лоча считают, что вы – дикари. Ни Царя у вас, ни Бога. Пушки и пищали делать не умеете, ткани не ткете. Лодки малые – вместо больших дощаников. Хабаре все битвы проиграли…

– Да как ты смеешь?! – у княжны щеки пылали от гнева.

– А ты как смеешь? – глухо оборвал он ее. И ушел в тот вечер.

Какой же странный был ее муж! Мог любить и привечать самых низких, и не чтил славных и благородных. Чакилган специально спрашивала у казаков и выяснила, что другие лоча не такие. Старик говорил, что ненавидит своих бояр да воевод, но, случись встреча, будет им в землю кланяться, на пузе ползать да ласковые речи говорить.

– А як иначе ж… – разводил он руками.

Почему же Сашика такой…

Много дней шли они по Уссури, хоть, это не такая уж и большая река. Но нужно было говорить с князцами, ходить туда-сюда по протокам и притокам. И вот, наконец, дощаник вышел из-за очередного поворота… И перед Чакилган раскинулась бесконечная серовато-синяя водная гладь.

– Что это? – распахнула глаза девушка. – Дале? Море?

Солнце садилось прямо перед ее глазами, слепило так, что она совершенно не видела краев водного простора. Княжна знала, что Амур впадает в море, но не слышала, чтобы Уссури из моря вытекало.

– Нет, милая, это не море, – шепнул ей на ухо Сашика. – Это Ханка.

– Синкай, Синкай! – радостно закивал стоявший неподалеку у борта местный, вызвавшийся быть проводником.

– Ханка – это озеро, – продолжал ее муж. – С обычной водой, ее можно пить.

На большой воде, несмотря на хорошую погоду, дощаник сразу сильно закачало.

– Давай, заводи! – крикнул атаман кормчему Ваське. – Покорители морских просторов – вперед!

Кораблик заскрипел, казаки сильнее ударили веслами по воде.

– Скоро ночь! – испугалась Чакилган. – Может быть, завтра?

– Не боись! – словно ребенок, веселился Сашика. – Ночь нам и нужна! Мы – флибустьеры Ханки! Джентельмены удачи!

Когда стемнело, девушка вдруг увидела вдали несколько групп огоньков. Видимо, это берега, на которых стояли селения местных жителей. Такое большое озеро могло прокормить немало народа.

– Васька, правь к югу! – велел Сашика Мотусу.

Дощаник тихо ткнулся в берег, в паре сотен шагов от незнакомой деревни. Ее муж сразу спрыгнул в прибрежную волну, а следом… следом за ним соскочили два пленных китайца. У каждого на спине висело по внушительному заплечному мешку.

– Ну, всё, Су Фэйхун, – повернулся к одному из них атаман. – Дальше сами. Всё, помните? Через год, у Хехцира.

Китайцы поклонились, выставив руки, и растворились во тьме.

– Куда они? – не удержалась Чакилган, когда муж вернулся на дощаник.

– В Чосон. Тут рукой подать. А потом – в Никанскую страну, в славный город Бэйцзин. Су Фэйхун из него родом. Оттуда богдыхан его и сослал в Нингуту…

– Но зачем? – не понимала княжна.

– Любопытная ты какая, – улыбнулся Сашика. – Это тайна. Как бы не сглазить… Но, если всё будет хорошо – торговать начнем.

…Назад шли ходко. Сначала стрелой пролетели вниз по Уссури, но на Черной Реке пришлось идти уже против течения. Натянули парус, уселись за вёсла – и поползли вверх. Тяжко, зато домой! Все-таки лето заканчивалось, приближалась осенняя страда, а в Темноводном ныне поля немалые распаханы.

Сашика теперь хмурился нечасто, всё больше улыбался. Повидал своего названного «отца», всё, что задумал – исполнил. Даже предвкушение новой встречи с паскудным Пушчи и его прихлебалами не портило ему настроения. Когда пошли знакомые берега, лоча-казаки с удвоенной силой навалились на вёсла…

– А ну-тко, стой!

На берегу, у брошенного дючерского городка Дувы стояли плоты. Вообще, пара семей из сорокинцев туда уже давно перебралась, чтобы хоть немного пашни поднять. Но сейчас там явно мелькало больше народу.

– Надо проверить, – приказал Сашика.

Пока Васька Мотус наваливался на руль и правил дощаник к берегу, прочие казаки быстро вытаскивали куяки да шапки железные и помогали друг другу в них обрядиться. Их тоже заметили – и к плотам вышло около десятка мужиков.

– Дереба! – оживился Сашика, признав кого-то.

Кажется, это тот умелец, что с семьей мог ладить дощаники.

– Кондрашка! – заорал ему с борта атаман. – Вы тут чего делаете?

– Лес заготовляем, – улыбнулся мастер, тоже признавший ее мужа.

– Вы б еще на Шунгале его заготовлять стали, балбесы! – влез в разговор Старик. – У Темноводного же есть леса хорошие! К северу!

– Нынче, чем дальше от Темноводного, тем лес валить спокойнее, – погрустнев, пояснил Кондрашка Дереба. Перевел взгляд на Сашику. – И тебе, атаман, подальше стоит держаться.

– Ну… Объясняй, – Сашика произнес это тяжело, хотя, не выглядел ни удивленным, ни расстроенным.

Дереба помрачнел. Долго молчал, а потом его как прорвало! Начал он бросать жалобу за жалобой про то, что Пушчи со своими ближниками сразу начал заправлять острожком. Как хозяин. Что обозлил против себя многих, только никто ничего против него сказать не мог.

– Турнос только… Та еще злыдня! На яво без разбегу не залезешь. Полаялся с Пущиным вхлам, собрался свои три десятка, сел на дощаник – и был таков. Говорят, в обрат, к Кузнецу ушел.

Рассказал Кондрашка, и как Рыту Мезенца из острога выжили. Тот всё требовал людей на поля, мол, жатва на носу. А никто в земле ковыряться не желал. Рыта плюнул и вообще к даурам в выселок ушел. С ними на полях и работал. Но рук явно не хватало.

А в остроге опять голод начался, из свежего – только рыба и была. Пушчи снова заговорил о том, что надобно у дауров забрать еду – казакам-то она нужнее. И теперь не осталось никого, кто сказал бы «нет». Лоча снарядили дощаники и пошли вверх по Зее.

– Токма, там ежели и встречались улусы – то всё пустые, – с неожиданной улыбкой продолжал Дереба. – И у рода Шепка, и у рода Шелогон. А городок ихний… эта…

– Молдыкидич? – подсказал Сашика.

– Он самый! Городок за запоре был, а из-за стен сотни нехристей с копьями и луками выглядали…

Чакилган вдруг вспомнила странные гуляния мужа в городок князя Барагана. Посмотрела на него подозрительно. Он всё знал?

– А наши-то пушечки не взяли. И пищалей после ухода Турноса заметно уменьшилось. Сын боярский велел на приступ идти. Кто-то двинулся, особливо, ближники ево. А многие – те, что не слыжилые – спужались. В итоге все остановилися, отошли. Так и вернулись почти ни с чем. Только улусы пустые пограбили, инда там ни рухляди, ни хлеба не нашлося…

В Темноводном выяснилось, что в острог вернулось на один дощаник меньше. Где-то в ночи один корабль – где сидели, в основном, «старые» жители Темноводного – отошел и скрылся. Может, к Якуньке подались. Или тоже к Кузнецу.

– От тогда Пущин зело залютовал… – вздохнул Дереба. – У худых людей отымать стал, всё для ближников. Но и те злы – не того, видать, ждали от нового атамана.

– Новый атаман? – поднял бровь Ивашка.

– Ну, вони ево так кличут, – стушевался корабельный мастер. – В общем, не ходил бы ты, Сашко, туда. Попадешь под руку.

– Ох, бесовы отродья, – Старик даже ругнулся как-то без злобы. – Что ж, мы уехали, Вещун? Что ж ты допустил-то?..

– Ничего, разберемся! – жестко ответил Сашика. – Уехали – значит, надо было! Я Пущина на Ушуру ни за что не пустил бы. А Темноводный… авось, выдержит. Собираемся!

– Знаешь, атаман, – протянул Ивашка. – Я-тко, пожалуй, Деребу послушаюсь. Тута поспокойнее. Можа, и ты останешься?

– Ну, нет! – Сашика брезгливо передернул плечами. – Я-то поеду. Что ж… Прощевай, Ивашка.

Чакилган испуганно прижала руку к груди. Уже предают! Уже разбегаются! Неудивительно, что с Ивашки началось… Но он ли один?

Муж словно подслушал ее мысли.

– Еще кто-нибудь хочет остаться?

Тишина. Хвала Небу, подлецов больше не нашлось. Даже Васька Мотус и другие сорокинцы остались с атаманом. С настоящим.

До Темноводного добрались в тот же день. Дощаник – не иголка. Конечно, заметили давно и встретили большой толпой. В доспехах и с оружием – заметила княжна. Во главе стоял ненавистный Пушчи.

– По добру ли съездил, Сашко Дурной? – с краденой улыбкой спросил сын боярский.

– Да, как видишь, – Сашика тряхнул тюком с мехами, который нес на плечах. – Ушурцев объясачили, все целы и здоровы. Я слыхал, ты вот себя плохо вел…

Он так странно сказал, что Пушчи даже не понял, как отвечать на эти слова.

– Хорошо тебе, Дурной, уехал в довольстве, а мне пришлось людишек от глада спасать!

– И как? Спас? – не удержался и влез в разговор Тютя.

– Не твоего ума дело! – рявкнул Пушчи.

– А ведомо ль тебе, Федор Иванович, что еду можно не только грабежом добывать? – криво улыбнулся Сашика. Но каждый видел: ему совсем невесело.

– Сам-то… – начал сын боярский, да не договорил. – Вы на Ушуре еду добыли?

– Мы-то, как раз, народишко не грабим. Что в пути добывали – сами и съедали. А хлеба на Ушуре не сеют, везти нечего.

– Ну, а рухляди… Много ль?

– Не особо, но Кузнеца уважим.

– Счел ли ты меха? – Пушчи начал странно волноваться. – Запись о том имеешь?

– Да откуда! Бумаги ж вообще нет. На коре пометы сделал, чтобы не забыть – и всё, – Сашика хлопнул рукой по поясной сумке.

Пушчи нервно прошелся пару шагов из стороны в сторону. Задумался. И повернулся к своим ближникам.

– Хватайте!

Конечно, первыми на Сашику кинулись Петрухи. Заломили руки и быстро потащили к своему хозяину.

– Ты чего творишь, ирод?! – заорал Старик. Прочие с дощаника тоже принялись кричать.

Но на них уже нацелились два десятка заряженных пищалей.

Чакилган хотел было кинуться прямо на эти жуткие пищали, но Аратан перехватил ее и силком потянул за спины казаков и дауров.

– Тихаа! – заорал Пушчи. – Ничего с вашим ворёнком не станется. Приму ясак по его пометам. Не утаил ли чего. Я его знаю!

– Ты? Меня? – злобно выкрикнул Сашика. – По себе, гнида, судишь!

Петрухи вместе от души врезали ему здоровенными своими кулаками, заставив смолкнуть.

– Ведаю я, как вы тут всё воровски начинали, – усмехнулся Пушчи. – Никакой вам веры! Ну-тка, народ, вытряхай сумы! Все-все! Что вы от государя утаили? Пан! Возьми пяток казаков, да дощаник их проверь!.. И смотри мне! Не смей чего умыкнуть!

– Хотели бы утаить, еще в тайге закопали, – откашлявшись, негромко заявил Сашика.

Пушчи на миг замер, чего-то испугавшись. Оглядел своих ближников. Но тут же хитро улыбнулся.

– Но ты ж не таков. Да, Дурной?

Пересчитав меха, сын боярский остался доволен.

– Маловато из нехристей вытряхнули… Маловато! Но что с вас… Ладнова! Вижу, пока никаких утаек нету. Отдайте пищали есаулу Пану и расходитеся!

Люди Сашики недовольно загудели, но оружие сорокинцев по-прежнему смотрело на них, и пришлось подчиниться.

– А я тоже могу идти домой? – уточнил Сашика, которого еще крепко держали за руки.

– Ннет… – покачал головой Пушчи. – Обчество решило: негоже, дабы один казак с бабой даурской в цельном доме самолично жил.

– Дай-ка угадаю, – оскалился в улыбке муж Чакилган. – Теперь там ты живешь?

– Не я один, – приосанился сын боярский. – Но кому, ежели не мне?

– Ясно, – Сашика рывком высвободил руки, нашел Чакилган. И ушел из Темноводного.

Они поселились в даурском выселке. Потихоньку сюда, к уже обжившемуся Мезенцу, перебрались все ватажники и некоторые иные друзья Сашики.

– Бежим! – жарко говорил атаману Аратан. – Идем к даурам! Зачем тебе это гнилое место, полное гнилых людей? Дауры добро помнят! Князем станешь! Вольно жить будешь!

Чакилган видела, как ее муж сжимал кулаки от этих слов.

– Этот острог я с друзьями построил. И ты предлагаешь мне отсюда бежать?

– Надо уходить, Найденыш, – вздыхал Старик. – Чай, не впервой. Обустроимся как-нить. Ты ж видишь, что творится. Пущину каждый из нас – ворог. Каждый – опасность. Открыто сдушегубничать – ему невместно. Но уж эта змеюка придумает, как нас извести. Надо уходить, пока ноги целы.

– Ну, давайте хоть хлебушек пожнем! – пробасил Рыта, испуганно вскинув брови.

– Вот! – грустно улыбнулся Сашика. – Урожай-то надо собрать.

И они собирали. Теперь рабочих рук у Рыты стало больше, вместе с даурами они быстро очищали поля. А собранное почти сразу уволакивали люди Пущина.

– Ну, куда! – на Мезенца смотреть было больно. – Не обмолочено. Не провеяно…

– Кончилась райская жисть, – вздыхал Старик. – И сюда боярская воля добралась…

– Ну, это мы еще поглядим! – зло ответил ему Сашика.

Он, будто ждал чего-то. И дождался.

– Сашика! – ворвался в выселок потрясенный Индига, ушедший по зорьке на рыбалку. – Дархан-Кузнец пришел! Сотни лоча! Темноводный окружили!

Год (7)164 от сотворения мира/1655
Дурной

Санька и голову, и сердце измучил себе. Когда стало ясно, к чему боярский сукин сын навострил лыжи, он всеми силами принялся его сдерживать, но хитрая лиса обходила его в каждой словесной дуэли. Вместе с сорокинской урлой он становился всё сильнее. Беглец из будущего видел классического эксплуататора, который авантюрными путями старался подмять под себя местные средства производства… Хотя, какого производства! Банальные средства грабежа.

Только всё это была красивая, но бесполезная теория. А вот как остановить проходимца – Санька терялся в поисках ответа. Больше всего хотелось заманить гада в тихое место и незаметно придушить. Как просто на словах! А в реальности? Самому пойти и придушить? Или кого-то из близких на подлость послать? То-то же. Паскудство, оно определенного склада характера требут. Каковой у Саньки не развит. Опять же: а если сорвется? Это ж сразу конфликт. Большой кровью Темноводный умоется.

«Вот она, моя пята Ахиллесова, – вздохнул Дурной. – Я слишком души вложил в этот острог, слишком большие мечты на него возложил. И боюсь это разрушить…».

И гад Пущин эту слабость Саньки уже раскусил. После нападения Петрух на Чакилган, он именно этим его остановил: угрозой того, что сейчас казаки поубивают друг друга. И всё, что строилось годами – рухнет в одночасье. Либо это будет такой шаг назад.

В общем, больше часа горе-атаман думал да гадал, как же ему остановить сына боярского. А потом его озарило – «Делон»! Санька встал, вышел в ночь, нашел Ивашку и прямо спросил:

– Что бы ты сейчас делал на месте Пущина?

Заспанный Ивашка трижды послал атамана заковыристым маршрутом. Но сдался. Сел. Почесал поясницу.

И всё ему рассказал.

По всему выходило, что уезжать из Темноводного надо, да как можно скорее! Уехать, забрать всех своих – чтобы Пущин, не конца утвердившись еще, быстро начал хапать власть…

И подавился.

Возможное нападение Пущина с урлой на зейских дауров оказалось самым легким предсказанием.

– Надо их предупредить, – сделал вслух зарубку на память Санька.

– Нет! – замахал руками Ивашка. – Оставь ему их! Нехай пограбит – спокойней станет. Ему ж надо одаривать свою… «дружину». Пущин мудёр. Он знает, что, коли псов своих не накормит, те его сожрут. Каку ты ему кость дашь: дауров иль Темноводный?

Дурной почесал голову.

– Я ему третью кость дам, – улыбнулся он.

– Кого это?

– Нас. И наш ясак.

После этого они всё и придумали. А «третья кость» стала приманкой.

Конечно, Пущин рассчитывал найти у ватаги Дурнова утаенные шкурки. Но таковых не оказалось. После чего сыну боярскому оставалось одно: сжечь бересту с пометами, распотрошить собранный ясак, да одарить им ближников. Ну, и себя не обидеть. В Албазин Кузнецу он послал жалкие крохи. Да еще и попенял, что, мол, Дурной либо лентяй, либо вор – почти ничего с Ушуры-реки не привез.

Такое могло и сойти. Уже сильно потом предъявили бы Саньке; Санька, конечно, начал кричать, что его оклеветали. Но здесь будет всего лишь слово против слова. При чем, слово Пущина – первое. Да еще оно и слово сына боярского.

«Но, скорее всего, ничего бы я уже не кричал. Пущин не такой чистоплюй, как один беглец из XX века. Уж он-то не погнушается ручки испачкать» – вздохнул Дурной.

Но всё пошло не по плану Пущина. Потому что перед Темноводным от ватаги отделился Ивашка «Делон». Который тут же уломал Деребу взять лодку и на всех веслах идти в Албазин. Больше недели на этот путь у него ушло, много опасностей поджидало казаков – но они прошли. Нехорошко Турнос сразу провел Ивашку к Кузнецу, где тот передал приказному пергаментный лист с полной описью ясака: какой род и сколько прислал.

А через несколько дней люди Пущина привезли едва 20 процентов от указанного. И вот Кузнец обложил острог, требуя ответа. Только теперь слово Саньки оказалось первым. Пергамент был составлен еще до конфликта с Пущиным, а значит – ему и веры больше.

Дурной вышел из балагана и крикнул:

– Васька! Мотус!

Один из видных (некогда) сорокинцев был первым, кто согласился отдать дуван даурам. Потом ему «не повезло» поехать за ясаком с Дурным. Так что, по итогу он оказался совершенно не нужен сорокинской урле и поневоле перебрался на выселки к низложенному Дурнову. Сейчас он сидел у потухшего костра, пялился на седые угли, видимо, созерцая в них свою неудачливую судьбу.

– Ну, шо? – скривился Васька недовольно, даже не глядя на Саньку.

– Не журись, Васёк! – весело махнул ему рукой Дурной. – Еще перевернется на твоей улице самосвал с пряниками! Уже перевернулся.

Мрачный Мотус не понял смысл сказанного, но всем своим видом выражал несогласие. Санька вкратце пересказал ему сложившуюся картину. Конечно, старательно выпячивая тот аспект, что Пущин попался и уже обречен.

– Я знаю, хоть, сорокинцы от тебя и отвернулись, но там есть твои друзья. Предлагаю тебе помочь им. Ступай в Темноводный и убеди их покаяться. Если они придут до того, как Онуфрий Кузнец вынесет решение, то могут спастись. Я сам буду просить их помиловать.

Васька веселел на глазах. Быстро сунул ноги в коты, подцепил саблю и рванул в Темноводный.

«Наивная душа, – вздохнул атаман. – Бог тебе в помощь».

И сам осекся. Ничего себе! Это он уже не только вслух молиться начал, но и в мыслях?

Отложив рефлексию на потом, Санька собрал всех жителей выселка и по большой дуге в обход Темноводного спешно повел их к Кузнецу. Момент наступал критический, Пущин со своей урлой сейчас мог на всякое пойти.

Полк приказного встал на берегу Амура, на остатках старого лагеря Хабарова. Крепкий отряд служилых блокировала ворота острога, но большая часть всё еще располагалась подле дощаников. Все-таки Кузнец пока пришел разбираться и, только возможно, карать. На людей Дурнова уставились десятки пищалей, но атамана Темноводного быстро узнали и послали за Онуфрием.

– А, притащился! – зло прорычал Кузнец. – Что ты опять учудил, ирод?

– Я?! – совершенно искренне изумился Дурной, встав столбом. – Да в уме ли ты, Онуфрий Степанович? Твой Пущин тут такое творит, а ты на меня…

– Значит, утверждаешь, что числа твои истинны?

Только сейчас Санька разглядел в руках приказного свой пергамент с отчетом по ясаку.

– Конечно! Да, разве только в том дело? Думаю, Ивашка Иванов сын тебе и многое другое рассказал…

– Про что Ивашка сказывал – об том речь не ведём, – всё еще зло оборвал его Кузнец. – Про ясак речь покуда. Про дело государево.

Дурной вмиг проникся. Конечно, что еще может быть важнее, чем пополнение царских сундуков новой рухлядью? Единственный конкурентный товар у России, что поделать.

– Стал быть, утверждаешь, что Пущин ясак твой утаил?

– А сколько он прислал? – на всякий случай уточнил беглец из будущего.

– Вчетверо менее, чем у тебя прописано, – нехотя бросил приказной. – Харзы желтопузой поболе вышло, а соболя – совсем крохи.

«Ох, пожадничал сукин сын боярский! – с плохо скрытым злорадством подумал Известь. – Да еще и на соболей лапу положил. Капец ему!».

– Ну… Получается, утаил, приказной. Да ладно бы только это…

– Никшни! – осадил его снова Кузнец. – Опосля об ином. Пошли!

И они пошли к дощаникам, где уже растянули несколько навесов из парусины.

– Эх, горести мои! – как бы сам с собой запричитал Онуфрий Степанов сын. – Я-то чаял, учнете вы мне челобитные да наветы друг на друга слать… А вы оба как с цепи сорвались!

– Да я-то при чем?! – снова возмутился Дурной.

– Пасть закрой, – уже без злобы, устало заткнул его Кузнец. – А Ивашку с росписью ясачной, чай, случайно загодя ко мне послал?

Санька почувствовал, что краснеет. Не от того, что стыдно, а потому, что его, казалось, хитрые каверзы читаются вот так легко и просто.

– От и молчи… Пока к ответу не призовут.

Под навесом было людно. Так что Пущина среди толпы Дурной заметил не сразу. Увидели они друг друга практически одновременно. Санька только брови вздел, а сын боярский сразу вскипел и чуть ли не кинулся на атамана:

– Вот он! Наветчик! Сам пришел, паскуда!