Текст книги ""Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Юрий Иванович

…Дороги к империи Цин, кстати, никто на «Ивашке» не знал. Так что в Кодже пришлось нанять морского проводника с невыговариваемым имечком Чхве. Тот поначалу сильно робел на огромном флейте, но, освоившись, встал подле шкипера Быстрого и повёл «Ивашку» прямо в Жёлтое море, а затем в залив Бохай.

Они плыли в город Тяньцзиньвэй. Решили об том ещё загодя, в Хаде. Это Олексий подсказал, который никанские земли знал хорошо.

«Большой город. И близко от Северной столицы» – пояснял лекарь. Правда, ныне столица императора Канси ещё севернее, в родном для маньчжуров Мукдене. А Северная столица стоит у самой военной границы… Но Тяньцзиньвэй всё равно, чуть ли не единственный большой город у моря.

Ну, как у моря…

– Тяньцзиньвэй! – уверенно прокричал проводник Чхве, тыча грязным пальцем в приближающийся берег.

Чуть правее Пётр тоже приметил грозную линию крепостных стен, что защищала вход в довольно широкое устье реки. Вокруг прибрежная волна пестрила десятками, если не сотнями лодочек, лодок, судёнышков с ребристыми парусами, но ни оборудованного причала, ни сколько-нибудь приличных кораблей видно не было.

– Чой-то не впечатляет ваш Тяньцзиньвэй, – молвил он стоявшему поодаль Олексию.

– Так то и не он, – хитро прищурился лекарь-советчик. – Стена на берегу – это крепость Дагу. Она защищает устье реки Хайхэ, внутренние земли страны и сам Тяньцзиньвэй от угрозы с моря.

– Корабли должны защищать от сих угроз, а не крепости! – решительно рубанул рукой Акаситаку. Бородатый шкипер молился на морские корабли и был истовым апостолом идей покойного Ивашки (да простит Господь за такие сравнения!).

– Но кораблей-то и не видно, – развёл руками севастократор. – Что, Олексий, они тож чалятся выше по реке, как и твой городок? Или где в ином месте пристань?

– У Тяньцзиньвэя вы можете увидеть корабли, – признался Олексий. – И немалые. Ты не поверишь, государь, но они исключительно речные. Этот город знаменит не только тем, что прикрывает с морской стороны Северную столицу. Он ещё находится на северном конце Великого канала.

– Какого такого канала?

– О! Это истинное чудо! – заблестели глаза лекаря и тут же приутухли. – Истинное и странное… как теперича мне видится. Представьте себе, что по всей Никанской земле с западных гор на восток к Жёлтому морю текут реки. Великие Хуанхэ и Янцзы, десятки рек поменьше. И поперёк всех них прокопан канал. Вдали от моря, но, следуя линии берега. На полторы тысячи вёрст его прокопали! Сложнейшее сооружение, многие дамбы, хитроумные соединения с реками… Вот этот канал и соединяет Срединное Царство поперёк.

– Эти людишки настолько не любят море, что прокопали целую реку, лишь бы не выходить в Великую Синь⁈ – шкипер Быстрый не мог поверить в услышанное.

– Да, Акаситаку. И, пожив в Хаде, я тоже изумляюсь этому. А ведь были времена, когда Срединное Царство правило морями. Во времена Великой Мин, – Олексий невольно понизил голос, называя старую династию. – Был построен величайший флот за всю историю. Его командующий Чжэн Хэ водил гигантские корабли-драгоценности к далёким южным Островам Пряностей, к родине светлого Будды и даже до земель чёрных людей.

От последнего Пётр невольно охнул: он примерно понимал, сколь далеко обитают чернокожие арапы.

– Но увы, – вздохнул лекарь. – Последующие императоры той же династии воспретили строить корабли и водить их в море. Величайший флот просто сгнил на Янцзы. Больше эта страна не смотрела на море. И, когда пришла Великая Цин, это сохранилось в неизменности.

Шкипер просто стоял, разинув рот. Глупость никанцев лишила его дара речи.

– Им же хуже! – весело выкрикнул Пётр и негромко добавил. – А нам лучше…

– Нешто вовсе в море твой народ не ходит? – островитянин куру никак не мог принять новых знаний.

– Если завидишь в море никанский корабль, – улыбнулся Олексий. – То на маленькой лодке – это рыбак, а на крупном корабле – пират. Дальше на юге пираты сбиваются в морские отряды и даже армии. На большом острове Тайване есть целое царство пиратов. Оно дружит с южным никанским царством Чжоу и… и там их не принято называть пиратами. Ах да! Там ещё есть корабли южных варваров.

– А это кто такие? – нахмурился Пётр.

– О, тебе они известны, государь, – снова улыбнулся Олексий. – Это европейцы. Голландцы, португальцы, испанцы.

Глава 27

На шканцах повисла тишина.

«Э, нет, – расстроенно решил Пётр. – В южную Никань нам плавать пока рано».

И теперь уже поскорее приступить к постройке нового флейта. Сразу, как они вернутся домой.

«Домой?».

– Ладнова! – вернул себя к делам Пётр. – Что деять будем? Надо в реку плыть! До города.

И тут ему устроили! Шкипер Акаситаку обозвал его неучем, коему сколь в голову знаний не клади – всё в дыру высыпается. Он просил его вспомнить, какова осадка у «Ивашки», и хоть чутка призадуматься, что станется с флейтом на реке, коли тот на мели окажется.

– А он окажется! Всенепременно! Речка-то плюгавенька! Это пусть никанские плоскодонки по рекам да по великим каналам шастают, а флейт для морских походов создан! Государь, ну ты, ровно дитёк! Просто представь «Ивашку» на реке: ему в ей не повернуться, ни разогнаться! Галсами он ходить не сможет. А вёсел у нас так-то нема!

Пристыжённый Пётр даже спорить не стал. Но желание выпороть Акаситаку в Хаде в душе его окрепло до каменного состояния.

– Делать-то что будем? Можа, к крепости подойти?

– Там пушки на стенах, – покачал головой Демид. – Я б не стал.

А в крепости и впрямь можно было приметить брожение – Дагу готовилась достойно встретить неведомо чей великанский корабль. По итогу черноруссы решили послать к ней лодку с посланниками, надеясь, что Господь оборонит и не даст потопить вестников.

Обошлось. Олексий объяснил тамошнему начальству, кто и по какому делу прибыл. Вскоре по реке спустилась большая ладья с парусом и двумя дюжинами вёсел, которая приняла «великого посла» с двумя десятками сопровождающих (включая одного молодого саженного десятника Преображенской сотни)и неспешно доставила в город.

Что ж… Надобно признать, что Тяньцзиньвэй Петра потряс. Даже ранее, просто глядя на многолюдную Никанскую землю, у царевича от удивления брови ползли к волосам. Людишки тут освоили каждый вершок земли! Ничего не пустовало: если не дом стоит, то сарайчик, если не сарайчик, то поле. Каждый уголок земли подо что-то, но приспособили. Всюду зеленели лоскуты проса, гаоляна, кое-где даже проблёскивали заливные рисовые поля. Ежели где какой взгорочек-пригорочек – так и там никанцы всё выровняли, обустроили террасы и тоже их засеяли!

По чести, Пётр толком не понял, когда они оказались в городе. Просто со временем полей становилось всё меньше, а жилищ – всё больше. И вот уже вокруг, по обоим берегам речки Хайхэ уже одни сплошные домики, улочки. И бессчётные тысячи куда-то снующих людишек.

Ядрищем этого людского муравейника был местный кремль. Стены оного в одну сторону тянулись на версту, а в другую – почти на две. По углам – великие башни. Как раз возле того кремля черноруссов уже встречали.

– Здесь находится одна из богатейших провинций империи – Чжили, – пояснял Олексий, шествуя оплечь с севастократором. – Главный её город считается Баодин, но Тяньцзиньвэй настолько богат и значим, что наместник-сюньфу предпочитает жить здесь. Судя по всему, это его люди нас и встречают. Вообще, это честь. В годы, когда я еще жил в Великой Цин, именно суньфу провинции Чжили считался первым и самым важным среди всех прочих.

«Первый и важный» наместник оказался крепким суровым маньчжуром с обвислыми щеками и хитрым прищуром. Он гордо восседал на постаменте в зале приёмов, цедил слова еле-еле, но те слова были полны мёда и елея. Посла Мартемьяна приняли тепло, впереди намечалась новая череда пиров и прочих удовольствий, так что «десятник» с чистой совестью принялся знакомиться с жизнью неведомой земли.

Если в Чосоне их проводником стал почти мальчишка писарь, то в цинском Тяньцзиньвэе наоборот – дремучий старик. Довольно высокий для своего никанского роду-племени, прямой, как палка и с жидкими, но невероятно длинными волосами и бородой, он неясным способом опознал в Олексии какого-то «Искателя Пути» и долго выпытывал, к какой школе относится советчик Петра и какова его степень посвящения. Однако, настырный дед получил отпор; лекарь с улыбкой отвечал, что он лишь ничтожный ученик, даже не приоткрывший завес Тайны у паланкина Истины – и дед унялся. Причём, унялся довольный, даже с улыбкой, ровно, он что-то понял.

«Я вот ни черта не понял» – нахмурился Пётр, однако, спутник им попался весьма занятный. Старик был умён, много знал, с радостью водил черноруссов по городу и, что дивно, вовсе не уставал.

Царевича прогуляли по всем крупным рынкам города, поразившим его своим богатством. Показали знаменитую Барабанную башню. Нет, даже завели на башню, и Пётр своими глазами увидал знаменитый железный колокол эпохи Мин, который каждый день звонит ровно 108 раз.

«Тяжко жить рядом с этой диковиной» – усмехнулся Пётр.

А черноруссов сводили еще в театр, потрясший царевича месивом жутких звуков и обилием ярких красок, и в библиотеку, которая, напротив, спасла всех своей тишиной, покоем и умиротворением. Библиотека в Тяньцзиньвэе не была общедоступной, в ней почти не было людей, но шустрый старичок уговорил местных хозяев пустить почётных гостей. Пётр бродил вдоль красивых коробок, обтянутых шёлком, и не мог поверить, что бывает столько книг. Да еще и разных.

Угодливый старик даже вынул парочку из коробок, дабы похвастаться учёной мудростью своего народа. И всем-то эти книги были неправильные: мягкие, открывались не с той стороны, значки-иероглифы в них шли сверху вниз, а строчки – справа налево.

– Тяжкий труд, – похвалил он старание переписчиков. – Такие сложные знаки и так много книг. Даже у нас стараются облегчить труд – повадились книги печатать. Уж больше века как!

– О, – неискренне восхитился старичок. – У нас книги печатают почти тысячу лет!

Пётр закусил губу, а счастливый старичок повёл их в особый зал. Здесь, как великие драгоценности, на почётных местах возлежали очень большие книги.

– Вот высшая мудрость Срединного Царства! – торжественно развёл он руки. – Четверокнижие и Пятикнижие. Отпечатаны ещё при прошлой династии…

Пётр подошёл к одному увесистому тому. С вопросом в глазах ткнул в него пальцем: можно ли? Чиновник с улыбкой поклонился.

– И Цзин… – почти пропел он. – Книга Перемен… Надобно изучать её 50 лет, чтобы понять всё происходящее в этом мире!

Пётр полистал «великую мудрость». Бумага – нежная. Оттиски – великолепные. Не только паучки иероглифов, но и рисунки.

«Но их тут всего пара десятков, – огляделся он. – Все же прочие – сотни и сотни – рукописные».

Царевич в своей жизни видел гораздо меньше книг – русских и немецких – но почти все они были отпечатаны. Почему никанцы, имея печатные станки «тысячу лет», пользуются ими так редко – неясно.

Библиотека оказалась частью большого комплекса. Невысокие, светлые залы, скромные, но одновременно восхищающие своей предельной аккуратностью. Старик щебетал, не останавливаясь, рассказывал, что в одних помещениях ведётся обучение, в других – исследуются разные тексты.

– А это залы кэцзюй, – добавил он между прочим. – Здесь экзаменуются те, кто будет управлять в империи…

Пётр остановился.

– Кто? Что?

Он понял. Просто не поверил, что понял правильно.

– Образованные мужи приходят сюда раз в год, чтобы показать свою степень владения Шестью Искусствами, – пояснил дедок. – Лучшие из них войдут в систему управления Срединным Царством, уважаемый. Так у нас повелось испокон веков. Я знаю, что не все народы это практикуют. Но здесь принято, чтобы груз управления империей ложился на плечи самых умудрённых.

– И сюда может прийти любой человек с улицы? – царевич всё ещё не мог до конца поверить в услышанное.

Старик задумался.

– Формально именно так… Хотя, не каждый человек способен в достаточной мере не просто прочесть, но и исследовать классические тексты, иметь навыки старинного стихосложения… Но ежели таковой талант найдётся – никто не воспретит ему пройти кэцзюй. И занять место достойное его способностей.

– Такой… талант сможет стоять над знатными сановниками?

– Опять же, не всё так просто. Здесь, в Тяньцзиньвэе соискатель может получить лишь степень сюцая – это не очень высокое достижение. И только в Пекине и Мукдене проходят испытания, в коих можно стать цзиньши. Для последних открыто много возможностей. И им открыто многое. История знает немало примеров, когда простые, но сверхобразованные люди добивались рубинового шарика на шапочку…

Пётр попросил Олексия ещё раз перевести последнюю фразу, но всё равно не понял.

– Господин десятник не знаком с системой девяти рангов? – улыбнулся он. – В Срединном Царстве любой чиновник занимает четкую ступень в иерархии государственного управления. Как правило, служба начинается с низов, с одной из ступеней девятого ранга – и самые успешные, преданные делу продвигаются по ним вверх. В этом заключается сама суть разумного устройства Срединного Царства – страной управляют мудрые. Чем выше мудрость – тем выше ответственность.

– Рубиновый шарик… – придержал Пётр неистощимый поток слов старца.

– Шарик? Ах да! Чиновники различаются по цвету шарика на официальной шапочке. И вышивке на груди. Рубиновый шарик и журавль – отличительные знаки первого ранга. Коралловый вкупе с вышивкой яркого фазана – второго.

– Твой голубой шарик…

– Лазуритовый. Мне повезло, империя высокого оценила мои таланты и даровала мне лазурит и дикого гуся на грудь – знаки четвёртого ранга, – дедок изо всех сил изображал скромность.

«Четвёртый – это высоко, – прикинул Пётр. – Видно, и посты этот старик занимает немалые».

– Во многом это случилось от того, что я успешно сдал экзамен на степень цзиньши. Более того, я был вторым… «Обладатель глаз по бокам», – замечтавшись о прошлом, старец говорил уже больше сам с собой. – Я девять лет имел честь служить в Лесу Кистей. Более дюжины знатоков минских текстов получали от меня указания… Но годы берут своё, – с грустной улыбкой чиновник вернулся к своим спутникам. – Ныне я скромный помощник сиятельного суньфу Чжили.

Пётр совсем по новому смотрел на лазуритовый шарик на голове у старца.

– Мой… В Русском царстве правитель тоже ввёл систему рангов, – пояснил царевич никанцу. – Там тоже теперь нужно достигать высот… своими талантами.

– Этот правитель молодец, – дедок на всякий случай поклонился царю, которого здесь не было. – Но у нас ранговая система появилась…

– Да-да, тысячу лет назад, – излишне зло отмахнулся Пётр.

– Да, пожалуй, две тысячи, – снисходительно улыбнулся старец. – Но, возможно, и раньше. В ней воплотилась мудрость великого Конфуция.

Пётр обрадовался: вот и здесь всплыло имя какого-то царя, без которого никанцы жить не могут. Но он ошибся. Оказалось, древний Конфуций не царь. Не князь и даже не воевода. А какой-то мудрец. Который при жизни был обычным чиновником. Ну… не обычным. Но всё же! А ныне его почитают как бога. Ну… не совсем. Но храмы точно ему понастроили.

– Конфуций открыл миру глаза, – кажется дедок оседлал самую любимую свою историю, и теперь остановить его просто нельзя. – Он показал, как должно сосуществовать людям. Любое общество в любое время – это всегда семья. И жить оно должно соответственно. Любой правитель – это всегда отец своему народу. И его власть – это, прежде всего, ответственность. Его народ – это не подданные, не скот, а дети, о которых потребно заботиться. Но и которых следует вести по пути гармонии. Может быть, даже насильно, как порой приходится наставлять непослушных детей. Жить людям следует на основании трёх устоев, каждый человек должен понимать своё место в этой огромной семье и достойно исполнять свою задачу. В одном лишь нет различий между правителем-отцом, старшими членами семьи – управителями и меньшими детьми-простолюдинами: все они должны развивать в себе пять постоянств. Постоянства эти: любовь к людям, чувство справедливости, тяга к мудрости, знание ритуала и искренность в мыслях и поступках. Только идущий по этому пути человек – есть достойный член великой семьи. И неважно, где он стоит в иерархии; на самом верху или у её основания.

Петра невольно заворожил рассказ старца. Это была сказка, дивная сказка про Царствие Небесное. Которое местные жители хотят построить сами, без Господнего волеизволения. Севастократор был совершенно убеждён, что ни в старой Никани, ни в новой Цин даже близко ничего такого нет. Но они стремятся. Хотя бы, на словах.

«И дивно то, что – сами…».

– В мире, следующему заветам Конфуция, есть все условия для возникновения цзюнь-цзы – совершенного мужа. Ты, юный воин, смотришь недоверчиво, и я тебя прекрасно понимаю. Вряд ли, возможно существование общества из одних совершенных мужей. Их всегда меньше, чем сяо-жэней, живущих лишь только ради личной выгоды и благополучия. Но, согласись, если именно меньшинство цзюнь-цзы и есть те, кто управляют, кто принимают решения – то это уже совсем другое государство, нежели варварские страны, существующие лишь ради наживы.

«Что ж, испытание кэцзюй ладно вписывается в этот мир Конфуция, – ушёл в свои думы Пётр. – Неужели у них здесь во власти находятся совершенные мужи?».

Он наспех, но успел пообщаться с местным чжилийским суньфу-наместником. Все-таки Пётр здесь «простой десятник», негоже такому с державными мужами лясы точить. Но парой слов перемолвился, а ещё больше слушал и смотрел. И не выглядел этот наместник «совершенным». Мудрость? Та, наверное, у него есть. Своя, хищная, царедворческая. А вот прочих «постоянств» там и рядом не валялось.

«Но вдруг это потому, что маньчжуры власть захватили и на высокие посты только своих ставят? Вот и сидят на лакированных помостах те самые варвары, пекущиеся о выгоде. А вот ранее, когда Никань была сама по себе царством… Может, тогда?».

«Ну, и на кой тогда нужны эти постоянства? – прорезался в голове, словно, чужой голос. – На кой упали те совершенные мужи, если пришли варвары-маньчжуры, думающие о брюхе своём – и почти всё царство под себя подмяли!».

Нехорошо как-то стало Петру. Будто, сам себе на горло ногой наступил и душить принялся. А так дышать захотелось! Дышать сказочкой никанского дедка.

«Может, не в силе дело? Не в одной ней? Ну, покорили местных маньчжуры. А всё одно: живут в их городах, торгуют их товарами, ритуалы и традиции переняли. Кэцзюй этот (будь он неладен!) тоже у них взяли и вовсю пользуют! Так кто ж тогда победил?».

Удивительна никанская земля. Из всего, что Пётр видел, о чём слышал – ничего похожего нигде не встречал. Ни по укладу жизни, ни по вере, ни по иным каким чертам. Про богатство же Никани он был наслышан ещё в Москве. И верно в книжице Дурнова прописано: то богатство не в земле их хранится, а в людях. Людях, что перекопали всю страну, расчертили ее террасами и собирают богатые урожаи. Что исхитрились тянуть нити из червяков и делать из них лучшую ткань – шёлк. Что из глины, такой же, как и во всём божьем мире, стали делать самые лучшие горшки. Из бронзы и чугуна – льют дивной красоты вещицы. Даже в Темноводном литейное дело завёл именно никанец. А ещё у Дурнова в книжице прописано, что как раз никанцы придумали порох, бумагу и много иных хитрых придумок. В книжке той читалось, как хвастовство, а ныне, в Тяньцзиньвэе, Пётр начинал верить.

«Это мы норовим с землицы жить, – хмурился царевич. – Рухлядь пушная, злато вот тоже… Их добыл – и они сами по себе уже в цене. А чтобы труд вложить… Никанцев же землица разве что чаем осчастливила».

Начал Пётр сосредоточенно искать, куда на его новой земле пытливый ум вкладывают… И по хорошему вышли только те самые корабли, что черноруссы мастерят на своих верфях.

«Нужен флот! Нужен и для торговлишки, и заради гордости земли чернорусской!».

Тем же вечером, отделавшись от заботы гостеприимных хозяев, Пётр подобрался к Демиду – такому же истомлённому насыщенной никанской жизнью.

– Пора нам Большак возвертаться домой!

Глава 28

Судьба говорила «Ивашке»: стой, вертай взад. Но упёртый флейт судьбу не слушался. Флейт юлил и вертелся, прятался за скалами и пытался использовать завихрения воздуха – но упорно пробивался на север. А суровое Восточное море-океян, словно, ладошку положило на лоб ретивому бычку и толкало его назад.

Поначалу-то всё шло как по маслу. Дела свои в Тяньцзиньвэе черноруссы завершили. Мартемьяна Нарышкина оставили послом с полудюжиной вспомощников. Дядьке Пётр повелел изучить тутошнюю жизнь вдоль и поперёк, опосля чего податься в Северную столицу Пекин. Ну, то есть, она-то ныне совсем не столица, просто так здесь принято говорить. А в оконцове уже отправиться в Мукден на поклон к императору Канси.

«Веди подробные записи, – наставлял севастократор сородича. – Всё изучай и думай: что можно с пользой применить у нас, на Черной реке, а чего не стоит. С императором веди переговоры о торговле, чтобы не только по Сунгари, но и по морю тож».

С торговлей тут оказались сложности не меньшие, чем в Чосоне. Отчего-то эти страны восточные изрядно препятствовали свободной торговле для иноземцев. Правда, в их случае наместник-суньфу пошел навстречу и предложил распродать их товары. Мол, им-то, северным варварам, нельзя, но его люди помогут. И даже не обманул и не обворовал, хитрый маньчжур! Видно, крылся для него в том, какой-то иной интерес… Да и Пётр был не очень доволен. Ему-то хотелось, чтоб черноруссы торговали сами. Обрастали мудростью, крепили полезные связи. А тут всё за них сделали.

Но хоть с прибытком домой возвращались!

Возвращались. Залив Бохай и Жёлтое море флейт прошёл без проблем. А вот после Пусана крепкий ветер дул исключительно в харю! И отказывался пускать черноруссов на север, хоть, тресни. Акаситаку крутил штурвалкой и так и этак, корабль галсил непрерывно, но продвигался еле-еле. Наконец, загрузившись в одном заливчике свежей водой, шкипер вызверился и повёл «Ивашку» в самую глубь моря-океяна!

– Уйдём подальше на восход, – пояснил Быстрый свою задумку царевичу. – А там уже встанем на путь норд-вест, и ветер выйдет нам почти попутный. Так путь чуть не вдвое дальше получится, зато пройдём его шибче.

Команда флейта за эти дни измучилась страшно. Пётр вовсе перестал притворяться моряком и мешать соратникам в их нелегком труде. Предаться праздности оказалось более полезным занятием. И вот они сидели с Большаком под палубой в кубрюхе за тесным столиком, крепко держали кружки с никаньским пивом, чтобы те не скатились на пол, и болтали. Пётр закутался в пао – большой шёлковый халат, один из многочисленных подарков, которыми на прощание завалил черноруссов чжилийский суньфу. Халат ему нравился: легкий, удобный в движении и дюже красивый. В таком не поскачешь на лошади, но на корабле это одеяние очень даже удобно.

– Доберёмся до дому – я на время съеду в Дурнов-городок. Надо вызнать, каковы у нас доходы сего лета. Ежели со златом всё неплохо, то пошлю тебе указ: сразу закладываем второй флейт.

– Сразу? Ты же сомневался, государь!

– Нельзя тянуть, Дёмка! За кораблями и морем будущее, тут твой отец всё верно глаголил! Смотри, как всё странно и дивно устроено у других. Надобно изучать, надобно отбирать лучшее. Черной Руси есть чему учиться, мы не должны ни в чём уступать! – царевич усмехнулся. – Ну, и торговать надо. Глянь-то, чего мы в трюмы загрузили! Ежели за зиму чосонцев к торговлишке принудим – то нам и двух флейтов мало будет. Так что потребно спешить… Ты же слышал про южных варваров? Португальцы да голландцы совсем близко. Нельзя нам спасовать. В общем, пошлёшь людей в Темноводный – пущай литьём займутся, в Северном парусину ткут да пеньку волочат. А в Хаде надобно до зимы уже остов закладывать, да навес учинить.

– Я думал, ты сам в Хадю пойдешь? – хитро сощурился Демид.

– Позже… Позже! – Пётр тревожно сжимал и разжимал кулак свободной от кружки руки. Ему страсть как хотелось в Хадю, но дела…

– До холодов надобно снарядить большой караван на Москву. Надеюсь, дядька с выгодой расторговался на Сунгари. Надо поразить Фёдора! Самыми разными товарами. Чтобы царь и весь Верх видел в Темноводье не токма курицу с яйцами золотыми, но и широкие возможности. Первый торговый путь мы уже проложили. Авось, и дальше пробьёмся! С тем караваном я большую отписку брату отправлю. Коли хочет он таких караванов и впредь, то пусть нашим торговцам дозволяет по Руси-матушке ходить. Нехай, без рухляди! Без злата! Мы можем хлебушек, да лён с сукном слать в Якутск, в Удинск. И шелка никанские, да чаи – хоть до самой Москвы. А?

– Заманчиво.

– Не то слово! Конечно, вдругоряд надобно и московских гостей к нам пускать. А с теми непросто будет… Но ничо! Пробьёмся! Главное я Фёдору пропишу, чтоб людишек на Амур слал. Потребны мастера всяческие, прежде всего, дел корабельных… Да и всяких прочих! И мужичков простых – пусть шлёт всех! Дай Боже, что тебе негоже! Беда на Амуре с людишками, Демид. Страшная беда…

Он отхлебнул рисового пива, а потом глянул на Большака и застыл.

– Слышь-ко, что мне удумалось… Вот побывали мы с тобой в Чосоне да в Цин. Всюду народишку – тьма тьмущая! И заметь: работящий народишко. Трудолюбивый. И мастеровитый… Где-то в чём-то. А что ежели этих людишек – и нам? А? Я ж ведаю: в Темноводье уже проживают чосонцы. И никанцев тоже чутка.

– Те южане, что средь нас живут – самоходом на Амур пришли. Многие – тайно, – пояснил Демид. – Ты же, мнится мне, желаешь многие сотни, если не тысячи вывести. Такого тайно не содеешь. Можно обиду тамошним владыкам нанести. Или ты что-то за тех людишек давать будешь?

– Нешто им самим от той людской толкотни не тяжко? – озадачился Пётр. – Я б на их месте сам приплачивал, чтоб родной земле не так тяжко было всех выносить.

– То ты, – развёл руками Демид. – А вони так привыкли. Для них людишки – ценность и доход.

– Но подумать надо.

– Только ты уж прям татей оттуда не вывози, – Большак нахмурился. – Такого у самих в избытке.

– Учёных бы тамошних добыть… Инда наших в учёбу послать. Ты не слыхал ли: царь Фёдор чуть не кажен год посылает в немецкие земли детей боярских – в университетах учиться. Может, и мы тут так сможем?

Большак задумчиво возил рукой в своей куцей бороде.

– Не задумывался. У их… У никанцев особливый взгляд на мир. Как его к нашему укладу приложить? Хотя, вот Олёша – лекарь преизрядный. Вряд ли, таковых даже в неметчине найдёшь!

– Вот-вот, – Пётр в последнем не сомневался; уж он наслушался о спасении и царя, и жены его, и сына. – Или конфуцианцы! Зело мудрые управители. Я бы всех наших дьяков заставил обучиться пяти постоянствам. Да и бояр тоже…

– Что, запало тебе в душу?

– Не то слово, Большак! Вся моя жизнь прошлая, что подле Кремля прошла, вопиёт – блажь это детская. Не живут тако люди. А другая сторона хочет, чтоб вот так и было. Чтобы в чинах ходили лишь совершенные мужи цзюнь-цзы. Чтобы ни один дурак до власти не добрался. Чтобы народишко пребывал в сыновнем почтении и тянулся к росту… Не знаю!

Пётр яростно приложился к кружке, осушив её уже до дна (Большак догонять царевича не спешил).

– Знаю точно, что службу за землю я у себя при дворе прекращу. Во-первых, такое в вашей Черной Руси хрен сладишь, – царевич зло усмехнулся. – А во-вторых, пусть привыкают за плату служить. Устрою всё, как у брата с его Уставом старшинства или вот у Цинов с их девятью рангами. Это разумно. Коли ты умён, старателен, верен – то и шагай вверх по лестнице. И за труд свой получай больше. Ну, а коли дурак набитый или нечист на руку – лети вниз! И плевать кто ты: знатный боярин или инородец, яко наш шкипер.

– Мудрость, она из пуста места не берется… – вставил Демид.

– Верно! – перебил его Пётр. – Прав ты! Надобно ваши схолы чернорусские дальше ростить! Новые создавать. Я, как севастократор, помогу деньгой на это. А ещё мастеровые школы нужны! На Москве их ставят, кстати, то твой отец и предлагал… И нам потребно. Прежде всего, корабельные и мореходные. А кто хорошо выпускные испытания проходит – тот должон выше ранг получить.

Петра распаляло всё сильнее.

– Слушай! Давай единый устав вместе удумаем? Чтобы одни ранги были по всей Черной Руси! Чтобы и мой двор, и твоя ватажка, и все князья да атаманы должны иметь чины по единому укладу.

– У нас чинов выборных много… – засомневался Демид.

– Ну, коли даже так! – севастократора уже было не унять. – Вот схотел ты верховодить в Темноводном – так будь любезен иметь степень… не ниже третьей! А для оной надо послужить Руси Черной, да старательно! И испытания на мудрость пройти! Ух, хочу такое учинить!

– А сам проходить будешь? – хитро прищурился Большак.

Пётр, потянувшийся было за кувшином, крепко привязанному к стенке, завис.

– Ты это… Демид, понимай, всё ж, с кем речи ведёшь. Я ж севастократор царской крови.

– Да это я так… – Большак спрятал полморды своей в кружку, но от того только сильнее – с эхом – раздалось его хрюканье. – Прости, государь!

– Господь простит, – нахмурился царевич.

Зло разбирало. И не от того, что сын Дурновский попытался его с простым людом уравнять. А от того, что порыв оборвался! Так восхотелось всю жизнь в Темноводье поменять. А этот чернорусс на взлёте сбил. Шуточками своими. Ох, мятежно темноводское племя…

…Два дня их болтало так, что Большак из кубрюха выходил разве что опростаться. Но до бури дело не дошло – Господь миловал. На третий же день Акаситаку решительно завертел колесом штурвальным – и «Ивашка» пошёл на север. Конечно, всё еще приходилось вилять то влево, то вправо, чтобы уговорить ветер, но всё-таки флейт уверенно двинулся в родные земли, находясь посреди бескрайнего моря. А потом…

– Земляяя!

Она появилась внезапно. Потому что утром, да ещё и после почти безлунной ночи. Солнце толком не вылезло над волнами, но уже окрасило небо серым, и паренёк с «вороньего гнезда» заблажил:

– Земляяя!

Была та весьма близко и… совсем не там, где хотелось. Чёрные, слегка дымчатые очертания гор виднелись на востоке, на юге и совсем чуть-чуть на севере. Пётр своими широкими шагами прошёл прямо к шкиперу Быстрому. Даже говорить ничего не требовалось – вопрос читался на его лице.

– Кажись, это острова уцуноко-японцев, – невесело ответил Акаситаку. Злых уцуноко все куру страшно недолюбливали.

«Ивашка» шёл своим курсом, но постепенно всё сильнее и сильнее жался к неведомому берегу. Все не занятые работой людишки тёрлись по правому борту флейта и жадно поедали глазами чужую землю.

– На Крапто вовсе не похожа, – высказался вслух Пётр.

– Так то и не Матомай, – пояснил шкипер. – У тех уцуноко много островков, они тянутся сильно к югу и с нашими землями сильно несхожи.