Текст книги ""Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Юрий Иванович

– Охолонь! – рыкнул Кузнец. Тоже без злобы. Просто, чтобы обозначить, кто здесь хозяин. – Твое слово уже выслушали. Теперя пусть Дурной речёт.

Уже судилище? И, похоже, слово Пущина здесь стало первым. Плохо.

– Я обвиняю сына боярского в том, что он внес в Темноводный разлад! – собравшись с духом, начал он. – Привечал недовольных, подстрекал их не повиноваться. Под благовидными речами собирал шайку… воровскую.

Санька смотрел на заскучавшие лица Кузнеца и его окружения и вдруг почувствовал себя глупо. Он так пылал гневом, так хотел уличить сукина сына в подлости и коварстве… Ну да, обвиняй щуку в том, что она плавает в воде и жрет пескарей! Да еще перед другими… в принципе, такими же щуками. Даже боярский сын криво улыбнулся краешком рта.

«Дурной я, Дурной, – горестно рассмеялся в душе беглец из будущего. – Понятно ведь, что это не Пущин один такой. Это – система. Пусть даже формально осуждаемая. Она здесь живет, и на ней всё построено. Вся жизнь Московского царства…».

Дурной замолчал, вдруг сильно загрустив.

«Ладно! Переходим к козырям».

– Когда мы вернулись с Ушуры-реки, Пущин со своей кодлой наставили на нас мушкеты, отобрали весь ясак, забрали роспись…

– Забрали? – удивился Кузнец и помахал пергаментом.

– Я сделал две росписи, приказной… – негромко пояснил Санька.

Краем глаза он заметил, как дернулась щека у Пущина. Видимо, Кузнец еще не поведал ему об этом. Это хорошо!

– Сын боярский отнял ясак и послал тебе меньшую часть…

– Поклёп! – закричал Пущин. – Онуфрий, кому у тебя вера? Сыну боярскому или вору безродному? И зачем мне красть государев ясак?

Последний вопрос, конечно, был фигурой речи: все понимали, зачем нужно красть пушнину. Чтобы пускать ее в обвод. И все крали. Кто пару шкурок, кто пару сороков, избранные водили караваны, полные рухлядью.

– Кузнец, я, конечно, косячил, – в волнении снова стал путаться в лексике беглец из будущего. – Но я никогда не воровал. Скорее, наоборот, – и он, не таясь, метнул взгляд на Петриловского, который был тут же.

– Зато веры твоим словам мало, Дурной, – неожиданно резко осадил его приказной. – Слова твои, что нож татя: появляются в самый ненужный момент. А, когда надобно, ты, противу всех, таишь их. Речешь одно, а глаза зрят иное.

– Ты о чем?

– О! Перебирать весь день можно! Ну, вот сказал ты про то, что Пущин людишек в ватагу воровскую сбивает. А что это за людишки? Откель взялись? Я мыслю: не те это, кого ты из речки выловил… Якобы. Тута сотни людишек, и с воинской справой есть… Кто вони? Откель? Что скажешь мне теперя?

«Врать это плохо, – колоколом в голове звучали скрипучие слова Санькиной классухи из иного мира. – Тайное всегда становится явным. Пионер честен и правдив…».

– Они с Олекмы, – стал старательно подбирать слова, чтобы поменьше вранья было, но не проговориться б только про свое послезнание. – Дауры с верховий их окружили, хотели уничтожить, мы выручили и к себе пригласили.

– А что ты делал в верховьях Амура? – цепко глядя атаману в глаза, спросил Кузнец.

– Хотел звать их роды на зейские земли, – выкрутился Дурной (тем более, что и впрямь их звал). – Тут же такие поля, луга и пастбища пустеют! Это всё можно освоить – нам на пользу!

– Я ж говорю! Княжество он себе строит! – злорадно закричал Петриловский.

Вот же пакость! С сорокинцев внимание отвел и в новое дерьмо вляпался.

– Да нет же! – не реагируя на Артюху Петриловского, Санька говорил всё исключительно Кузнецу. – Ты же сам мне говорил, что на верху Амура неспокойно, дауры бунтуют. А у меня есть верные нам дауры, что могли бы их уговорить! Мы… мы бы их разделили: часть там, часть сюда. Под надзором бы жили.

Он уже сам не верил тому, что говорит. А ведь и впрямь со стороны похоже, что он пытается свое княжество заделать. С даурами дружит, на княжне местной женился, теперь вот бунтарей к себе переманивает… Блин!

– Приказной! С отрожку людишки пришли. К тебе просятся, – объявил подошедший служилый.

Все отвлеклись от Дурнова, и тот, взопревший от волнения, выдохнул. К навесу шли с полдюжины сорокинцев. Добравшись до вышедшего навстречу Кузнеца, они враз повалились в жухлую траву, а один из них заголосил:

– Каемся! Прости Христа ради, господине! Лукавый попутал!

И тычут в Кузнеца шкурками соболиными…

Связанный Пущин орал, возмущался, умолял, не переставая. Так всех достал, что ему заткнули рот скрученным куском кожи и отправили мычать на дощаник. Дурной взял с собой отряд Турноса и вошел в Темноводный без боя. С десяток ближников сына боярского – Ваньку Кудрю, Петрух Панко и Киселя и других – взяли тепленькими. Но правая рука Пущина – Федулка Пан – да еще трое-четверо сорокинских урок сбежали. Атаман потребовал от всех сдать спрятанную рухлядь. Повинилось человек сорок (видимо, этой кодлой и хотел держать власть в Темноводном Пущин). Повинились так старательно, что в итоге Санька отдал Кузнецу соболей больше, чем на Ушуре собрал. Похоже, «левый нал» в острожке набирал обороты.

Со слов первых кающихся и самого Дурнова составили расспросную речь, в которой все грехи мутного сына боярского были подробно перечислены. Кузнец решил забрать с собой Пущина, Петрух-насильников и еще двух подельников, которые замазались в преступлениях в Темноводном.

– Ну, с прочими – сам решай, – добавил приказной. – Они сознались, что татьбой на Лене промышляли… Но «нам» про то пока «неведомо»… Так что, покуда Лодыженский или Оладьин сюда своих людишек не пришлют – ровно и нет ничего. Можа, и заслужат они прощение…

Кузнец задумчиво почесал бороду.

– Государь милостив, – и, не сдержавшись, сам недоверчиво хмыкнул.

– До государя далеко, – вздохнул Санька. – А воеводы тут сами себе князья.

– Ужо поговори мне, – лениво оборвал его Онуфрий.

Они сидели на урезе воды в стороне от дощаников. И лишних ушей. Холодные волны темной реки практически лизали им ноги.

– Я те прямо скажу, Сашко, – неожиданно заговорил Кузнец, глядя на воду. – Ежели бы не эти плакальщики со шкурками, я бы сторону Пущина принял. И не потому, что ему верил. Из вас двоих кажный – это беда. Но Пущин – беда понятная. Таких по всей Руси-матушке стадами бродют. А ты непонятный. То мнится, что цены тебе нет, то – пуще богдойцев тебя опасаюсь. Чего ты умыслил, что за пазухой скрываешь? Сам от баешь: до царя далеко. Вдруг и впрямь княжество свое затеять вздумал?

– Да нет же… – начал было Санька, но собеседник только брезгливо отмахнулся.

– Молчи ужо! Опять тень на плетень наведешь, – повернулся к атаману. – Не верю я тебе. И всё…

Опять помолчал, глядя на просторы нелюбимой реки.

– И ты мне за это заплатишь.

Оказывается, Кузнец сказал это в самом прямом смысле. Со всем своим полком он стоял на берегу Черной Реки еще с полмесяца. За это время в острог переселился Турнос со своими людьми, из Северного также вернулись беглые ватажники. Собрали урожай – и Онуфрий Степанов наложил лапу на половину. Санька поупирался из принципа, но уступил, понимая, что это и есть та самая плата. Ему даже пришлось сплавать по союзным даурским родам и выклянчить у них еще пудов двадцать гороха, гречихи и проса – всё для большого полка.

«Лишь бы ушли, как обещали» – надеялся Дурной.

– Кузнец, я тебя только об одном умоляю: не съедайте всё! – просил он приказного, отдавая хлеб. – Оставьте на посевы.

Тот кивал, но слишком легкомысленно, так что большой веры тем кивкам не было.

Перед уходом приказной собрал всех обитателей Темноводного и окрестностей (даже Якуньке с его людьми велел прибыть) – и каждому велел целовать крест и клясться богоматерью на верность государю. А это более трех сотен человек!

«Раньше меня одного принуждали, теперь всем нам веры нет» – грустно усмехнулся Санька. Впрочем, недавние события показывали, что опасения Кузнеца не напрасны.

Главное – что после этого приказной все-таки последовал договоренности, которую они заключили ранее: собрал весь свой полк и ушел вверх по Амуру, в Албазинский острог.

И началась в Темноводье новая жизнь.

Бабье лето закончилось, стало зябко и холодно. Но только не в этом углу Темноводного. Здесь уже несколько дней гудела яростным пламенем огромная плавильная печь. Жара хватало не только на корчащийся от боли металл, но и на окружающий мир. Хочешь погреться да просушиться – иди к Гуньке! Помощники китайского коваля исходили потом, качая непрерывно аж шесть здоровых мехов. Они регулярно менялись, ибо долго находиться так близко к печи невозможно. Сам же Гунька (или мастер Ши Гун) стоял с длинной, лично им откованной кочергой из дрянного железа в толстых рукавицах и регулярно мешал ею багрово-золотистую массу в недрах печи.

Да, пока Темноводный бурлил в водовороте интриг, бунтов и последующей расправы, один человек, не обращая внимания на суету мира, просто делал свое дело. Несколько месяцев Гунька с помощниками (и китайцами, и русскими) планировал сделать первую в Темноводном сталь. Он долго готовился: обжигал кирпичи, потом крошил их в порошок и снова делал кирпичи, но уже из более надежного шамота. Ши Гун собирал невиданную на Амуре печь, тестировал ее работу, готовил необходимое оборудование и инструменты. В это время Ничипорка старательно делал для своего нового учителя кричное железо из уже собранной болотной руды. Как раз в разгар Пущинского мятежа Ши Гун получил в печи первый чугун. Несколько дней его команда изо всех сил поддерживала температуру в печи, игнорируя всё происходившее вокруг них. Запасов угля едва хватило. Почти треть тиглей всё равно полопалась, но жидкий чугун получился! Гунька разлил его тонкими блинами. Следующую фазу пришлось прервать и заняться заготовкой новой партии древесного угля.

И вот, международная команда ковалей приступила к финальной метаморфозе: превращение пластин чугуна в сталь. Черные блины давно превратились в некое подобие теста, которое сутки напитывали воздухом и жаром. Мужики не спали и почти не ели.

– Вынимайса! – крикнул, наконец, Гунька, разглядевший что-то одному ему понятное в оттенках металлической «каши».

Решительный Ничипорка глубоко вдохнул и кинулся в самый лютый жар перед печью: клещи были слишком коротки. Прикрывая рукавом лицо, он не с первого раза, но подцепил лепеху и выволок ее на подготовленный плоский камень.

– Сечь! Сечь! – Гунька яростно рубил ладонью воздух. – Пока голясо!

Новые добровольцы с рубилами накинулись на металл и стали рассекать его на отдельные куски, с которыми потом будет удобно работать в кузнице. Багровые слитки пока были податливы, чуть ли не как пластилин.

– Атамана! Думай мой – полушилася! – устало улыбнулся красный, как вареный рак, Ши Гун.

Китаец был спокоен, испытывая лишь «чувство глубокого удовлетворения» от хорошо сделанной работы. Он был такой… неправильный. Попав в плен, Ши Гун быстро принял новую реальность и стал работать на новых хозяев. Не торгуясь и не подлизываясь. Но с неизменным старанием. Гунька никогда не надрывался на работе, но и не халтурил. Просто хорошо делал свое дело. К своим пленителям относился спокойно. Как к окружающим его северным лесам или темным водам реки Черного Дракона.

Буддист хренов…

Разве что к Нечипорке китайский коваль проникся некоторой теплотой. Тот же в нем одном видел свет в оконце. Готов был разбиться в щепу, помогая пленнику, защищая его от всех внешних обстоятельств – лишь бы учил. А знал Ши Гун, кажется, много. Санька даже подумал было как-то приподнять его статус, замотивировать дополнительно… только быстро понял, что на этого азиата одинаково не работают ни кнуты, ни пряники.

Да-да, буддист хренов…

…Через несколько дней бригада кузнецов (а атаман передал под командование Гуньке всех, кто хоть что-то понимал в металлургии – около пятнадцати человек) отчиталась: сталь получилась и сталь эта весьма неплоха. Проблема лишь в том, что из более чем центнера накопанной руды вышел пуд с хвостиком качественного металла. С одной стороны, сама руда полная фигня, с другой – слишком много операций. «Усушка» да «утруска».

– Хреново… – расстроился Дурной. – Значит, всё равно придется закупать.

Но до закупок еще дожить надо. Санька очень надеялся, что его незаконный план с торговлей удастся, хотя, это была авантюра полная точек риска. И здесь также вся надежда была на китайца. Уже на другого – Су Фэйхуна. Этот ссыльный оказался жителем Пекина. Увы, не каким-нибудь опальным вельможей, ненавидящим завоевателей-маньчжуров. Это был простой китаец, попавший под новую метлу, в общем-то, случайно. Но Су была многочисленной семьей с традициями и крепким достатком. Санька предложил Фэйхуну свободу и рисково-выгодное предложение: монопольное право на контрабандную торговлю с Темноводным. И всеми местными жителями. Меха в Китае любили почти также, как и на Москве, так что нужный товар здесь имелся. Проблема лишь в том, что маньчжуры эту торговлю для китайцев напрочь перекрыли.

– Ничего, Фэйхун, думаю, это можно решить. Если твоя семья согласится – начните торговлю с Кореей. Теперь и Чосон, и Поднебесная подчиняется Цинам, так что это практически внутренняя торговля. А уже оттуда попробуй найти дорогу к нам. Если удастся договориться с варка, что там живут, идите прямо на Ханку и на Уссури. Правда, говорят, это племя – те еще разбойники. Так что можно попытаться добраться морем до устья Черной Реки. Я тебе потом карту набросаю…

Обсуждали долго. Фэйхун идеей загорелся, но был полон страхов. Как добраться до далекого Пекина? Как убедить семью? Как не попасться маньчжурам, которые всех китайцев пинками гонят от Ивового палисада? Имелись и мелкие вопросы: что везти? Конечно, Су Фэйхун планировал действовать по классике…

– Нет, ну можешь и шелк тащить. Но мне его без надобности. Разве что после, когда начнем торговать дальше, на запад… Сейчас мне три вещи нужны: порох, свинец и хорошее железо.

Китаец непритворно ужаснулся.

– Да не боись! В принципе, это можно и в Корее закупать. У них точно есть, а корейцы наверняка не столь щепетильны в вопросах законности. Да и везти ближе.

Место будущего тайного рынка выбрали совместно: у приметной горы Хехцир в устье Сунгари. Почему там? Чтобы для китайцев дорога была не такой длинной, чтобы местные натки и гиляки могли в торговле участвовать и (опять же) радовались новой власти. Но главное – чтобы подольше сохранить тайну местоположения Темноводного. Если маньчжуры все-таки поймают контрабандистов, те выведут их на рынок у горы Хехцир. Но не на острог атамана Дурнова.

После всех приготовлений Санька отправил Су с подельником, надеясь на удачу. Но вопрос с будущим рынком еще оставался. Надо найти подходящее место, обеспечить прикрытие, обустроить его, наконец. И для этого он решил использовать главный балласт – оставшихся в Темноводном подельников Пущина. Терпеть эту урлу в своем острожке у него не было никакого желания.

Около двадцати казаков мрачно смотрели на победившего их врага. Были они злыми не от личной ненависти к Дурнову, а от того, что поставили не на ту лошадку. Пущин казался им намного более выигрышной ставкой. Все-таки сын боярский, обещал, опять же, горы златые. Теперь ничего хорошего их не ждет. И то, что вызвали пущинскую свору всю целиком, урлу настораживало.

– Всё, что мне хочется сделать с вами – это повесить на ближайшей осине, – начал Дурной. – Но я атаман и не могу слушаться своего сердца. А потому все вы получите шанс… в смысле, возможность вернуть свои добрые имена.

Удивились. Но настороженность только усилилась.

– Через неделю вы отправитесь вниз по Амуру. До горы Хехцир – вам покажут ее. Там найдете удобное место и построите… зимовье. Такое же неприметное с берега, как и наш Темноводный. Обустроитесь, подготовите место для… большого поселения. Ну, и по весне будете собирать ясак с гиляков в низовьях Амура и с новых данников на Ушуре. Старшим над вами будет Яков Сорокин, которому вы, поганцы, изменили.

Сорокин стоял рядом, уже проинструктированный. И не намного менее мрачный, чем прочие. Так как понимал, что и для него это тоже проверка. Проверка на то, может ли он стать настоящим командиром.

– Если Сорокин сообщит мне, что вы служили без должного рвения – отправлю вас к Кузнецу, вслед за Пущиным. Видно, судьбу его вам следует до конца разделить.

– А ежели со рвением? – настороженно спросил один из урок.

– То ничего не будет, – улыбнулся Дурной. – А что? Соболями вас осыпать? За то, что делаете то, что и прочие делают? Нет, казачки! Если станете вести себя, как прочие – то станете одними из нас. Не более того. Но и этого уже немало.

Урла даже не скрывала свой скепсис. Да и с хитрецой в глазах справиться привыкшие к подлости людишки не могли: нам на твои ля-ля, атаман, до фени; вот отъедем подальше от твоего долгяда…

– Но это еще не всё. Вы отправляетесь через неделю. А завтра туда идут вот эти парни, – и я указал на Индигу и Соломдигу. – Всё время они будут жить среди гиляков и натков. И если, хоть кто-то из местных на ваш беспредел пожалуется… Я даже Кузнецу вас не стану отдавать. Оправлю Турноса с отрядом – и вас перебьют на месте.

Нехорошко тоже стоял рядом и всем своим видом говорил: приеду и перебью. Десятник Кузнеца был особенно зол на обнаглевшую урлу, так ему можно верить.

– Не по-христьянски как-то, – с минимальной борзотой в голосе возмутился один из казаков.

– Это, – с нажимом возразил Дурной. – Как раз по-христиански… Не творите зла и насилия, трудитесь – и всё у вас будет хорошо.

Через неделю урла села на дощаник и поехала строить контрабандный рынок.

Зима пришла быстро. Жизнь в Темноводном затихла. По-прежнему, огромные усилия приходилось тратить на обеспечение прокорма увеличившегося народонаселения. Санька, как мог, рассовал людей. Помимо даурского, до холодов отстроились еще два выселка: в холмах, где жили углежоги, и на северных зейских лугах. Несколько совсем малых групп построили еще пяток заимок. В самом Темноводном осталось жить около двухсот человек, но даже от этого числа острожек трещал по швам. Надо строиться, правда, сейчас рук на это не хватало.

– Такой вот парадокс, – вздыхал Санька. – Рук много, а работать некому.

Большая часть в режиме нон-стоп искала еду в окрестных лесах. Дереба забрал часть народа на заготовку леса для постройки сразу двух новых дощаников. Ну, и конечно, многие работали на кузню. Пока не замерзла земля, нужно было накопать побольше руды, теперь же требовалась уйма древесного угля. И вообще, в хозяйстве Ши Гуна работы всегда хватало. И ее надо было как-то оплачивать.

Это Якуньку с его ткацкой мануфактурой Дурной сразу сориентировал на самоокупаемость. А кузня… это пока как бы госпредприятие. У ребят уже два горна и четыре наковальни, они вовсю чинят всё, что поломано. Но это малая часть их работы. А большая прибыли не приносит и не принесёт.

Кузница должна сделать сильнее войско Темноводья. Только как и когда – это всё еще нерешённые вопросы.

К зиме у Гуньки скопилось почти три пуда стали и более ста кило плохонького железа и чугуна. Поначалу всю сталь он забирал себе: делал хорошие инструменты. Но теперь смилостивился и сам спросил Дурнова: что ковать будем?

– Можэна копии да саб’ли, – говорил он. – Можэна лаботший вещи; можэна шилема и куйяка.

Все-таки какая-то гордость в его словах промелькнула: мол, всё могу я, Санька. Вели, что хошь…

Увы. Вредный Санька хотел невозможного.

– А пищали можешь? – спросил он, поверив во всесильность китайского коваля.

Огнестрела – замкового и фитильного – у него было почти сто стволов. На фоне прошлого года – уже неплохо. Но хотелось еще больше. Именно огненный бой здесь, на Амуре, является решающим фактором.

Надо признать, Ши Гун на пару мгновений призадумался, взвешивая за и против. Но всё равно грустно покачал головой.

– Неможэна… Холоший пищали – неможэна. Можэно свалить из полоссы… Но плоха! Размел – он свёл пальцы в колечко, давая понять, что говорит о калибре. – Размел нетошный. Зелие бах-бах – полоссы лопасса.

– Не, так не пойдет, – отмел идею атаман. – А, если отковать цельную болванку ствола и высверлить?

– Для свелыла нужэна сталь клепка-клепка, – начал пояснять Гунька. – Такой сталь… нэта. Инда – ствол пищаль куйят из мягка-мягка железа.

– Это тоже фигня… Слушай, – Санька вспомнил одну свою старую фантазию. – А из одного ствола два сделать сможешь?

Невозмутимый китаец даже брови вздел. Дурной, как мог, изложил ему свою фантазию, как из длинноствольных пищалей сделать двуствольные обрезы. Это сразу решило бы проблему и огневой мощи и нехватки рук. Пятьдесят бойцов смогут стрелять, как сотня! Длина стволов пищалей достигает метра – так неужели нельзя из них сделать полуметровые?

– Можэна, – наконец, вынес вердикт Ши Гун. – Два ствола – можэна. На огонь – и зубило бить. Дылка – завалима. Но зашем? Плохой пищаль. Мала ствол – зелий фух! Вылетал и не голеть. Пуля летает близко, сила нет. Точно – нет. Плохо. А самок? Где искать самок?

– Неужто воспроизвести не сможешь? – с надеждой спросил атаман, хотя, чувствовал, что и здесь ему не обломится. Но даже свою пищаль дал китайцу для изучения.

Гунька почти ласково водил пальцами по элементам кремневого замка. Зацепился на винте, который зажимает кремень.

– Ошэнь тлудна, – вздохнул он. – Можэна, но долга-долга.

Потом пощелкал ногтем за скобу пружинную.

– Такая сталь нема… Сложэна… Не, атамана, не надо. Не.

Так рухнули мечты Саньки на массовый огнестрел. Тут не то, что передовой не создать, даже имеющийся не воспроизвести! И закупить вряд ли удастся. Из Китая или Кореи за такую контрабанду сразу четвертуют, а из России… да там не лучше ситуация! И пищалями на базаре особо не торгуют.

– Тогда будем делать доспехи, Ши Гун!

Тут же Санька набросал схемку наручей-лодочек, которых, по его мнению, так не хватает казакам. Даже странно, что они не носили наручи, ведь в рукопашной схватке предплечья страдают в первую очередь. По крайней мере, предплечье боевой руки. Гунька сделал первую пару легко и быстро. К концу зимы этот нехитрый элемент доспеха научились ковать два подмастерья – китаец и даур.

Вторая задача – шлемы. Их в Темноводном хватало едва на половину войска, да и то часть из них были несчастные мисюрки. Иерихонки выглядели в разы надежнее, но казались такими сложными…

– Я зная! – китайский мастер. – Я делал шилем. Плоста и халашо! Давай Ши Гун одна ковать – ты глядеть. Ннада – не ннада?

– Пойдет!

Пока кузня занималась «госзаказом», атаман сосредоточился на организации своих сил. Опыт весенней войны показал, что уровень ее низок, а с приходом сорокинцев стал еще ниже. Наученный жизнью Дурной теперь не стал заморачиваться с делением на рода войск. Глупо! В каждом отряде, пусть самом малом, нужны и стрелки, и копейщики. Так что, по итогу, вся речная рать Темноводного была поделена на три отряда по 40–50 человек в каждом. Именно столько человек могло разместиться на одном дощанике, не выпихивая друг друга за борт. Отряды вышли разными. В первом, что возглавил Нехорошко, имелось всего 15 пищалей. Получился бронированный, ударный отряд. А вот в полусотне Ивашки «Делона» стрелков было вдвое больше. Поскольку Саньке стыдно стало, что он выдвигает вверх только своих ближников, то третью группу возглавил Васька Мотус. Вышло логично – ведь в эту полусотню и входили почти одни сорокинцы. К тому же, стоило отблагодарить непутевого «вора» за помощь в низвержении Пущина!

Все-таки в реорганизованном войске Темноводного имелся один обособленный род войск. Конница. И возглавить его мог только Митька Тютя. Никто больше. В него вошло также около полусотни человек, причем, на четверть конница состояла из дауров. Вот тут огнестрела практически не было: только шесть карабинов да единственный на весь острог пистоль. Зато луки имелись почти у всех. Одна беда – коней на всех пока не хватало. Немало лошадок поели голодным летом. Но Чакилган обещала помочь.

Конная полусотня предназначалась для решения быстрых боевых задач на суше. Хотя, в теории их также можно было посадить на дощаники и отправить сколь угодно далеко… Но уже без коней.

За минусом четырех отрядов в остроге оставалось еще десятка два мужчин, которые были максимально непригодны к боевым действиям. Но, как говорится, на фронтире мирных жителей нет! Так что этих людишек свели в Рать. Ополчение, которое будет собираться в крайнем случае, и которым станет руководить Рыта Мезенец. Ему же подчинялись все жители выселков. И вот для этих людей, мало знакомых с искусством ведения войны, Санька решил заготовить почти забытое оружие.