Текст книги ""Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Юрий Иванович

– Глянь, Ванька, како в лике поменяшеся! – боярин аж зажмурился от радости. – Бледен стал! А ну, признавайся, Сашко – вор ты и душегубец?!

А Дурной и впрямь побледнел. Он ничего не понимал, и в душе кипела ярость – извечная его беда. Неужели облом? Столько усилий… Большак впился руками в бортик сидения – аж костяшки побелели.

– Душегубец, боярин… Куда ж без этого в Темноводье. Тебе б нашу чашу испить – я бы на тебя посмотрел.

Гигант-истопник сразу почувствовал нехорошие нотки в голосе «гостя» и всей массой развернулся к испещренному шрамами чужаку.

– Ты язык-то свой укороти! – стукнул по полу возка посохом Волынский. – Инда вспомощничков на это дело найду!

Посопел и добавил:

– Ершистый.

– Василий Семенович только с сего года встал во главе Разбойного, – пришел на выручку Прончищев. – Вознамерился Государь большие перемены в этом деле провесть – вот и призвал своего верного слугу на свершения. А тако Василий Семенович многие лета по посольской части служил. По тем временам мы с ним знакомство и свели. От того я про вас ему первому проведал.

Дурной расслабил руки.

– Ну, и что дальше будет?

– Беседы вести будем… Большак, – уже серьезно ответил Волынский. – От того, сколь полезными окажутся – и прояснится, что деять далее.

Совсем скоро обоз добрался до Ивановского монастыря, который стоял в восточной части Белого города. Дурной вылез из возка и подивился этой маленькой, но грозной крепостице внутри столицы. Подворье оказалось небольшим, но обоз быстро втянули и ловко разместили на свободном пятачке. Василий Волынский сам соизволил выбраться на свежий воздух, о чем-то долго болтал с местным настоятелем, после чего махнул головой Дурнову: полезай, мол, обратно.

– Покуда тут твои людишки пребудут, – пояснил боярин. – Оно, конечно, на постной каше не зажируешь, однако, твои, видно по всему, и не к такому привычны.

«Странно, – озадачился Дурной. – Почему здесь? Хотя… вон он как по-свойски трепался с настоятелем – может, тот ему брат кровный?».

Волнительно было оставлять черноруссов одних, но приходилось довериться покровителю-старикашке. Иначе дела на Москве не делаются. В принципе, монастырь даже немного успокоил Большака: он верил, что это последнее место, откуда начнут растаскивать ценности. Тем более, его люди за месяцы пути отточили сторожевую службу до абсолюта. Правда, большинство черноруссов, попав в Москву, выглядели слегка оглушенными. Будто каждого мешком по башке стукнули.

«Ну, ничего… Надо привыкать».

Дурной упросил лишь взять с собой Олешу и пару молодых стрелков – в качестве вестовых. Тем выдали коней, и кавалькада тронулась на запад – в самое сердце Москвы. Снова Дурной ничего не видел сквозь мутное оконце, да и сумерки уже прочно легли на город.

Остановился возок на дворе роскошной усадьбы: часть ее была даже каменной (или кирпичной – в потемках не разобрать). Детина вынес боярина на руках из возка, опустил наземь.

– Теперича тебя в горницу сведут – тамо и жити будешь. Ноне не спи, не бражничай! Жди, как позовут!

Иван Прончищев же откланялся и собрался уезжать. Но на миг ухватил Дурнова за отворот кафтана и притянул к себе:

– Ты, Сашко, боле так не ершись, – шепнул он Большаку. – Прогневается Господь да отымет привалившее те счастие. Василий Семенович – в большом доверии у государя. Не Милославский, конечно, но батюшка Федор Алексеевич его привечает и слушает. Так что хватайся обеими руками!

И с таким напутствием Пончищев вскочил на своего чалого – да исчез в сумерках.

Горница оказалась совсем крохотной, видимо, в таких слуги жили. Широкая лавка, сундук да кусок горячей печки, которая, похоже, отапливала сразу несколько клетей. Олешу с вестовыми поселили неподалеку, в таких же комнатушках. «Бражничать» не имелось ни сил, ни желания, а вот спать – даже на твердой лавке – хотелось страшно. Но Дурной терпел – и вскоре его, действительно, позвали.

Чернорусский Большак попал в просторный, плохо освещенный лучинами зал. Но даже их света хватало, чтобы оценить аляповатую роскошь: все стены расписаны в ярких красках, бок печи выложен изразцами с глазурью. Всюду – дорогие ткани с вышивкой. Сам Василий Волынский сидел в резном троне-кресле, укутанный мехами.

Старик молча указал Дурнову на похожее кресло напротив. Беглец из будущего сел – и начался самый долгий и дотошный допрос в обеих его жизнях. Волынского интересовало всё – и Большак старался рассказывать подробно и в деталях. Единственное: он изо всех сил скрывал изначальные сепаратистские настроения в Темноводье, а всё плохое норовил свалить на воеводу Пашкова (последнее было не такой уж ложью). В ходе разговора Дурной неожиданно понял, что Волынский не особо-то старый. Просто он культивировал в себе стариковское поведение: кряхтел, стонал и так далее. То ли немочи его донимали… то ли играл он такую роль в своем круглосуточном театре.

Для беседы Дурной даже прихватил с собой малый чертеж амурских земель (и соседей азиатских), с помощью которого показывал Черную Русь наглядно. И боярин довольно быстро начал в ней ориентироваться, хотя, чернорусская карта сильно отличалась от того, как рисовали Землю в XVII веке.

– Складно баешь, Сашко, – Волынский устало откинулся на спинку своего трона. – Дивные речи, но, по всему видать, правда то… Ступай покуда. Промыслить сие нужно.

А Дурной и рад, ибо глаза его уже слипались, и сил никаких не оставалось. Доволокся он до лавки, рухнул на тонкую подстилку… а среди ночи вскинулся от воплей и криков. Горница его выходила прямо на двор, недалеко от ворот, видимо, там и ругались. Голоса злые мешались с конским ржанием и стуком. Окно в комнате, по случаю зимы было наглухо забито, так что Дурной юркнул за дверь, спустился по лестнице в какой-то хозяйственный «отдел» и нащупал уже дверь входную.

Во дворе бегали люди с факелами. У ворот стояли более десятка мужчин, поблескивая металлом оружия. За воротами тоже кто-то толпился, колотил в ворота и требовал их открыть. Большак нашел взглядом широкую тетку, которая стояла неподалеку и с живым интересом следила за перебранкой.

– Что случилось-то? – поинтересовался у нее Дурной. – Может, помочь надо?

– Да ни! – отмахнулась толстуха. – То дела боярские. Видать, высокородные повздорили. Чтой-то требуют…

– А не ворвутся… те?

Тетка фыркнула.

– Не таковский наш боярин, чтоб до его собственного подворья кто добрался. Рази что рынды царския. Так то не вони… Ты бы шел спать, барин. Ночь холодна выдалась!

И Дурной не стал спорить.

Проснулся он сильно засветло. Вокруг, за стенками слышалась возня и копошня – дворня вовсю обслуживала госпОду. А госпОда дрыхла едва не до полудня… Видимо, Москва заразила этим и Дурнова.

Позвали его лишь на завтрак, который в приличном обществе называют обедом.

– Слыхал-то шумели ночью? – хитро спросил Волынский, старательно жуя пышные свежие пирожки. – То по твою душу приходили.

– Как по мою? – Большак аж поперхнулся с полным ртом каши.

– А вон так, – развел руками боярин. – Мож, ты ведаешь? Прийшли, аки тати, посередь ночи. О трех санях, да с сабельками. Едва ворота не порушили – так тебя хотели.

– Воры? – Дурной всё еще не мог прийти в себя.

Василий Семенович тонко захихикал.

– Воры? На Москве? Да на меня? Экий ты дикой, Сашко. Не… Сибирского приказу то были людишки.

«Нормальный ход! – беглец из будущего, наконец, проглотил ком каши, ставшей колом в горле. – В столице посреди ночи государственные министерства устраивают разборки? И из-за меня?!».

– Ну, прознать про то, что с ворот Таганских тебя я забрал – нетрудно. Только откель они вообще про вас ведают? Имечко твое ведь орали. И дары вернуть требовали.

Дурной вспомнил, как врал в Тобольске про гонцов, что вперед послал. Но ведь врал же!

Говорить об этом боярину смысла не имело, так что он спросил про иное:

– А это нормально у вас: ночью в дом главы приказа вламываться? Или это им царь приказал?

– По государевой воле другие люди приходют… – лукавая радость стекла с лица старика. – Покуда Бог миловал. Эти… ночные, может, так нагло прийти и не решились. Да с ими глава приказу Сибирского был. Сам Стрешнев. Не поленился…

– Стрешнев?!

Дурной не успел удивиться, что фамилия ему знакома, как сразу вспомнил, откуда ее знает. Снова вспомнился опасно-гостеприимный Тобольск, пир… И товарищ воеводы Иван Стрешнев… который убеждал его в Москве идти не в Посольский, а в Сибирский приказ. И эти – из Сибирского…

– Иван Стрешнев?

– Почто Иван? – удивился Волынский. – Родион Матвеевич, окольничий царский.

Большак утер со лба испарину.

«Уже всякую чушь думать начал… Будто, можно вперед нас до Москвы добраться, да еще карьеру при царе сделать и стать судьей приказа… Не отоспался ты еще, Санечка, не варит твой котелок».

Вообще, он старался не трепаться на скользкие темы с малознакомыми людьми (любая информация может чего-то стоить… да и опасно в этом мире откровенничать), но теперь Дурной кратко рассказал Волныскому о том, как разводили его в Тобольске. И как потом настойчиво посылали именно в Сибирский приказ.

– Видать, эти два Стрешневых – родичи, – закончил он. – И тот предупредил этого о нашем… посольстве.

Старый боярин долго молчал, прижав посох к плечу. Есть он уже расхотел.

– Ох, напрасно ты не поведал мне сие вечор, – наконец, нарушил Волынский тишину. – Шереметев, значит… Он ведь в останний год царя Алексея пребывал подле оного всё время. В большую сиу вошел при старом Государе. Да и после смерти – быстро правильную сторону выбрал. Тоей ночью лично присягнул Федору Алексеевичу. Инда Милославские его всё едино из Верху изжили. Ох, в обидах сидит Петр Василич!..

Волынский снова замолчал.

– Немочно нам теперь тянуть… Монахи ивановские зазря болтать по Москве не станут, но всё одно стрешневские за недолгу и караван твой изыщут. Ох, тяжко-тяжко! – Василий Семенович закачался в кресле. – Я ж было удумал до царя-батюшки тебя довесть уже после богомолья, но теперь тако неможно… Поскорее треба.

– А трудно это… – Дурной силился подобрать правильные слова, но махнул рукой. – На прием к царю записаться? Там, поди, очередь на месяцы вперед!

– Нет, я тебя не Дурной, а Дикой звать буду! – боярин вновь развеселился. – Наш Государь во всякое дело вникает и трудится каждодневно. Нынче, во вторник, ему докладают дела из Поместного, Челобитного приказов… И дружина твой, Стрешнев, тожа там будет. Завтрева, в среду – дела по Дворцу, Оружейному да Пушкарскому приказам. Еще опосля – с судами дела решают да по Земскому приказу. А вот в пятницу иду я да главы Стрелецкого и Хлебного приказов…

«Красавчик, Федор! – изумился Дурной, который таких деталей не помнил. – Настоящая административная работа!».

– Значит, в пятницу пойдем? – оживился он. Наконец-то хоть какая-то ясность!

– Можно, в пятницу… Токма… большой Выход будет в воскресенье. Лучше вот туда попасть. Мыслю, удастся мне это…

– Да зачем нам Выход? – Большак расстроился. По-любому там будет парад с валянием в ногах, куча роскоши, громких слов – а Дурнову хотелось поговорить в рабочем порядке, по деловому.

– Давай в пятницу, Василий Семенович!

– Поуказывай мне ишшо! – Волынский зло стукнул посохом. – Хочешь по-своему – шуруй во Сибирский приказ. Там тобе уже заждались… Указует он. А мне в том какая корысть, ты думал?

– А какая корысть? – Дурной напрягся.

– Не трухай, – захихикал боярин. – На злато твое лапу не наложу. Не Шереметев, чай. Я птица иного полета.

Василий Семенович споро сплюнул через плечо, а потом мелко-мелко закрестился от сглаза.

– Что мне в сём мире потребно – лишь любовь да доверие Государево. От того токма я тут, от того и на Верх вхож. Могу я дойти до Федора Алексеевича. Подивить ее, тоску разогнать весельем. Он и прислушивается ко мне иной раз… А это, Сашко, лучшее любого злата будет.

Дурной тут был полностью согласен со стариком. А еще он, наконец, понял его мотивацию и слегка успокоился. Пересечений у них пока нет, оба судна движутся параллельным курсом.

– Инда лучше б опосля богомолья тебя показать Государю, – вздохнул Волынский. – Опосля богомолья – оно б чудеснее вышло. Но и ныне неплохо. Тут ведь весть-кручина дошла до Федора Алексеевича: ляхи подлые из войны с басурманами вышли. Остался он теперя один противу всех османов да крымчаков.

Дурной едва машинально не ляпнул «да знаю», но вовремя прикусил язык. Вскоре Россию ждут тяжелейшие осады Чигирина, но Федор и сам сможет дать достойный отпор туркам.

«Забавно, что этого царедворца весть о бегстве союзника волнует только в связи с ухудшением настроения царя» – еле сдержал улыбку беглец из будущего.

– Так что, с Божьего благословения, в воскресенье спробуем – порадуем Федора Алексеевича! – и Волынский с кряхтеньем поднялся, показывая, что разговор окончен.

Глава Разбойного приказа оказался тем еще шоуменом. За оставшиеся дни он повелел Дурнову отобрать из даров самое впечатляющее. Съездили в монастырь (причем, ехали разными группами, петляя по узким улочкам Китай-города и Белого города), где Большак отобрал шкуры тигра, леопарда, пару связок самых черных соболей «с серебром». Также выбрали самые крупные самородки – таковых в последние годы на Амуре уже почти не находили, но несколько тяжеленных «камешков» все-таки имелось. Волынский присмотрелся к уцелевшему фарфору и лично отобрал несколько наиболее изысканных посудин. Ну, а шелка с чаем взяли по чуть-чуть – просто как «демонстрационные образцы».

Также боярин повелел выбрать еще пяток черноруссов для участия в Выходе.

– Поздоровее отбирай! – наставлял он Дурнова. – Чтоб русския были, да пара-тройка азиятов. Да чтоб рожи ихние были попричудливее.

Для этих ребят с «причудливыми рожами» (да и для самого Дурнова) Волынский велел выпотрошить свои сундуки, чтобы одеть их с шиком и лоском. По понятиям XVII века – это яркая, пестрая одежда во много слоев, да чтобы непременно с мехами. Наряженный Большак больше всего захотел тут же вырваться на улицу, ибо сразу начал задыхаться и истекать потом. Шею зажимало, длинные рукава бесили. Ну и, конечно, никакого разговора о подгонке по размеру – всё массивное, объемное, с запасом.

Тем не менее, Дурной был согласен с боярином: царя нужно впечатлить. И, если с дарами черноруссы продумали всё хорошо, то вот с одёжкой (по которой встречают) – не очень.

Василий Семенович добыл «пропуск» в царевы палаты, именуемые здесь Верхом, на всю делегацию. Два последних дня прошли в непрерывных примерках и инструктаже: как ходить, как говорить, как кланяться, что можно, что нельзя делать (в основном, всё было нельзя).

– Како время приспеет, стой за плечом мои, да на шажок позади, – наставлял Дурнова Волынский. – Инда я ийду – и ты тож; я встал – и ты замриша. Як укажу – кидайся царю-батюшке в ножки и моли его о великой милости: принять и защитить Русь Черную. Внял ли?

– Василий Семенович, так, может, сначала вы скажете? – беглец из будущего выставился полнейшим простаком. – Мол, вот такая есть земля, вот такие в ней людишки живут… Вы-то те порядки лучше знаете. И говорить по-высокородному умеете. После покажем дары, а уж в конце я в ножки бухнусь.

Волынский задумался. В глазах его сразу вспыхнул огонек. «Ну, понятно, – скрыл улыбку Дурной. – Решил, что так ему еще выгоднее. Вроде, это всё от него идет. Вот пусть так и думает».

Сам же Большак отлично понимал, что запомнят того, кто будет последним.

…Воскресным утром на подворье Волынских седлали целый табун лошадей. Сам боярин, громко постанывая и тихо ругаясь, не без помощи слуг взобрался в седло и выбрал повод.

– Может, лучше в возке? – Дурнову боязно было смотреть на побагровевшее лицо старика.

– Так воспретил Государь в Кремль ездить, кроме как верхом, – тяжко вздохнул Волынский и прикрикнул. – Трогаай!

Кремль, как и прочие центральные районы столицы, поражал диссонансом между роскошью капитальных построек и ветхостью построек временных: заборов, деревянных времянок и дощатых дорог, покрытых смесью снега и грязи. Но Дурной (хоть, и был тут впервые) особо не приглядывался. Его всего потряхивало от значимости предстоящего момента. Опять же, трудно удивить роскошью того, кого 13 лет водили по Запретному городу.

«Кто в армии служил – тот в цирке не смеется».

Боярин повлек «делегацию» через Соборную площадь к Теремному дворцу – прямо на Златое крыльцо. Взошли до четвертого этажа, прошли сени с давящими на психику низкими арочными потолками и – прямо в верхней одежде – оказались в Передней палате, где уже толпился разодетый в пух и прах народ.

Здесь и ждали царя.

– Государь! Милостивец!

Десятки взопревших и пропахших потом от двух-трехчасового ожидания человек заколыхались, заволновались и хлынули от стен и закутков рассусаленной Передней палаты в центр! Туда, где из золоченных резных дверей явился сам царь всея Руси Федор Алексеевич Романов. Сам шел! Ножками своими недужными.

Федор был довольно высокого роста, черты лица имел тонкие и, как будто, восковые. Всё остальное скрывали тяжелейшие церемониальные одежды, сияющие золотым блеском. Кажется, это шествие давалось царю нелегко. Из-за тяжести платья или боли в ногах – неясно.

Толпа бояр и иных приближенных домчалась до незримой черты, которая отделяла простых смертных от божьего помазанника, после чего все принялись бить многократные земные поклоны. Волынский не отставал, позабыв про многочисленные свои недуги, Дурной с остальными черноруссами, как могли, повторяли верноподданнейшие телодвижения за своим покровителем.

Царь подзывал к себе бояр по очереди и выслушивал их благодарности или просьбы. Всё выглядело явно отрепетированным: возле Федора, впереди рынд, стояли двое густобородых ближника, которые что-то подсказывали ему на оба уха. Наверняка какой-нибудь Милославский с Хитрово.

Волынский чутко следил за окружением Федора Алексеевича, поскольку, едва уловил какой-то ему одному приметный знак, тут же кинулся к самым царевым ногам, распихивая прочую боярскую братию. Амурские гости поспешили следом. И вновь – череда поклонов с максимальным прогибом – после чего Василий Семенович сжато и очень дельно поведал царю о далекой земле, что прозывается Русью Черной, что богата тем-то и тем-то, и где живут люди православные (то, что почти все православные там – староверы и наполовину язычники, он сам не знал). Тут же вперед выскочили черноруссы с пушниной, желваками золотых самородков и прочей роскошью.

Дурной по лицу царя понял, что про Русь Черную ему рассказали загодя, так что он не особо дивился. Показуха, короче. Но дары осмотрел с живым интересом, даже уточнил: а этого сколько? а того? Толчок локтем в бок подсказал, что пришло время для беглеца из будущего. Тот самый момент.

Всё, что было до того – спрессовалось в одну эту точку. А всё, что станет после – выйдет именно из нее. Дурной сжал пальцы в кулаки, глубоко вдохнул и шагнул вперед:

– Государь-батюшка Федор Алексеевич! Всем, чем богата наша земля Темноводская, мы тебе поклонились. Но и это не всё, что я с собой привез. Ведаю я, что мучит тебя сильный недуг. А потому привез из Китая мудрого человека, который многое знает про лекарскую науку. Взгляни на лоб мой, что шрамами усеян: ударили меня палицей, думал, что помру, но на китайской стороне меня не только выходили, но и здоровье прежнее вернули. Дозволь этому лекарю показать свои умения!

Дурной чувствовал, что говорит уже в полной тишине. Что все вокруг поняли: царский Выход идет не по плану. Но он держался за взгляд Федора Алексеевича, в глубинах которого царила неугасаемая боль. Держался и говорил, говорил, говорил!..

Волынский сам унял своего протеже. Угольки глаз из-под обвисших бровей метали такие молнии, что боярин наверняка на месте прибил дикого чернорусса, если бы, тем самым, не попортил и свою репутацию.

…Шоу оказалось безвозвратно испорчено, и «делегацию» проводили прочь под обстрелом ироничных взглядов…

– Ты что сотворил, ирод?! – за Кремлевской стеной Волынский, наконец, отвел душу. – Я к тебе – всей душой, а ты – с ножом за пазухой? Сгною, сучий потрох!

– Не надо гноить, Василий Семенович, – Дурнову внезапно совсем перестало быть страшно: ход сделан, остается только ждать. – Ну, ты же сам говорил, что важно тебе быть угодным царю. Быть ближе к нему. Вот и представь, как тебя государь возвысит, если с твоей помощью его исцелить получится!

– Ох, молчи, дурень! – зло ощерился старик. – Много ты понимаешь! Лучшие – слышко, лучшие! – лекари бились, ан ничего у них не вышло! И отеческие, и иноземные! Лекарство – то палка о двух концах. Исцелишь – слава тебе и почет. А не сдюжишь – полное посрамление! Вникаешь? Позор и поруха! Государь-то, может, и простит. А вот окольничие не простят… Но ежели Федору Алексеичу еще и хуже станет – тут одним позором не отделаешься. Тебя с твоим лекарем враз на дыбу отправят… Да и мне аукнется.

И боярин ушел в причитания. Дурной, если честно, тоже чуток взбледнул. Он был уверен, что хуже Олеша не сделает. Но вдруг царю поплохеет по каким-нибудь своим причинам?

– Ох, молись, Сашко, – Волынский, будто, подслушал мысли Большака. – Молись всем демонам, каких вы там у себя чтите, чтобы всё это просто забылось…

Не забылось.

Государственная машина в Москве была малоподвижной, работала со скрипом, но работала. Особенно, когда царь проявлял настоящую волю к достижению цели.

Через два дня после Выхода, к дому Волынского явились государевы посланники с приказом: привести во дворец китайского лекаря.

– Я с радостью поеду помочь русскому царю, – с улыбкой, на хорошем русском ответил Олеша (он даже «р» уже сносно выговаривал). – Но только вместе с Сашко Дурным.

На это вздевшие брови посланники заявили, что это не ему решать. Но Хун Бяо с обескураживающей улыбкой возразил, что как раз именно ему. Посланники моментально сменили удивление на гнев и в грубой форме поинтересовались… что-то вроде: китаец, ты чо, бессмертный? На что Хун Бяо с легкой грустью в голосе ответил, что истинного бессмертия он еще не достиг. И, конечно, понимает, что почтенные господа сильнее и легко смогут убить бедного даоса, взыскующего мудрости… Но что они потом будут делать с мертвым лекарем?

Диалог длился довольно долго. Всё это время хозяин дома выкрутил свою притворную немощность на максималку и не отсвечивал, готовый притвориться мертвым опоссумом в любой момент… Но в итоге, красные, как запрещающие сигналы светофора, посланники усадили Олешу и Дурнова на коней и повезли обоих в Кремль.

– Бяо, дружище, надо очень постараться! – тихонько накручивал друга Большак. – Конечно, было б здорово, если ты совсем сможешь его вылечить. Но самое главное – чтобы он, хотя бы, почувствовал облегчение. В короткий срок.

Они не раз уже разговаривали на эту тему. Олеша давно был посвящен в эту часть плана Дурнова и старательно интересовался «историей болезни пациента Романова Ф. А.». К сожалению, беглец из будущего почти ничем не мог помочь. Он знал, конечно, базовую теорию: скорее всего, Федор страдал от того, что его организм плохо усваивал витамин С, что болезнь это наследственная, и что получил ее царь, вероятно, от матери из рода Милославских. Но как это объяснить китайцу XVII века? Что такое витамины? Тут и сам-то не понимаешь… Ну, полезные вещества. Хотя, ладно, именно с витамином С попроще – это аскорбиновая кислота. Но вопрос-то не снимается! Что такое аскорбиновая кислота? Дурной даже формулы не знал, однако формула всё равно ничего не меняла. Непонимание сохранится. Полное! И это не единственный вопрос. Как не усваивается? Почему не усваивается? Что, значит, наследственная болезнь? А главное, как ее можно преодолеть?

Так что разговоры были долгими, но малополезными. Дурной мог лишь предположить, что, частично проблему можно решить через диету. Если есть побольше продуктов с витамином С (лимоны-апельсины, капусту и, конечно, ягоды) – то и усвоится его побольше. Хотя, не факт.

Оставалось надеяться, что китайская медицина опирается на собственную систему диагностики заболеваний. И Хун Бяо поймет суть недуга в своей терминологической системе. А еще – сможет найти… ну, например, секретные точки на теле, которые откроют запертые «шлюзы», и витамин С хлынет в измученный организм царя Федора.