Текст книги ""Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Юрий Иванович

– Хошуй Шаджин изъявил желание воевать с нами бок о бок! – возгласил Бурни.

– Просто хошуй хочет пограбить с нами никанские города! – расхохотался Джамсан.

Все подхватили его хохот, смеялись громко и нарочито. Отчасти из-за того, что спало напряжение: боя не будет. А с другой – монголы любят многое делать старательно и напоказ. Но, тем не менее, от лидера мятежа не укрылось, что командир чужаков не смеется совершенно.

– Что-то не так, Болшак? У Шаджина сильный отряд. Почти три тысячи воинов. Не только стрелки, но и копейщики.

– То-то и оно, что сильный, – поморщился Дурной. – Там. За Стеной, мы можем встретить двухтысячное вражеское войско и вступить с ним в бой, уверенные, что мы намного сильнее. А хорчины вдруг ударят нам в спину – и уничтожат.

Вокруг лоча мгновенно образовался круг гробовой тишины. Монголы хмуро смотрели на чужака. Как будто, он не проявил разумную осторожность, а… «накаркал». Большак понимал их недовольство. Только что и он сам думал, что это успех! Они избежали тяжелого боя, если не поражения. А богдыханов родич Шаджин унизился, предложив мир… Но теперь получается, что как раз союзники оказались в невыгодной ситуации. Брать с собой ненадежного союзника опасно. Отказывать ему тоже чревато: обидится и в бой пойдет. Хорчины наоборот в шоколаде: могут атаковать, когда захотят, когда им будет максимально удобно. А чахарцы и прочие теперь глаз сомкнуть побоятся.

Вот об этом все и думали.

Тут Дурнова озарило.

– Князь, зови их снова на переговоры! Я знаю, что надо сделать…

На этот раз его взяли в переговорную делегацию – хороший знак. Чернорусский командир ехал в толпе и сильно не отсвечивал. Зачем давать хорчинам лишнюю пищу для размышлений? Он надеялся, что вообще не придется вылезать на первый план, ибо Бурни был детально проинструктирован… Хотя, и слабо верил в задумку.

– Какие у тебя еще есть вопросы? – Шаджин оказался невысоким, кривоногим (даже для монгола), но крепким воином средних лет.

– Нас слишком утомила прошлая битва, хошуй, – начал заготовленную речь чахарский князь. – И мы собирались встать на большой отдых в становище под Удухой. Подождем остальных тайджи, гунов и ванов – чтобы всей силой идти за Стену.

Шаджин не мог скрыть своего недовольства. Во-первых, перспектива пограбить откладывалась на неопределенный срок. Во-вторых, если хорчины все-таки задумали подлость, им это будет труднее сделать при других племенах. Хошуй-эфу начал было уговаривать чахарца верить в удачу и идти в поход. Сегодня же! Сейчас! Но Бурни поднял руку, требуя внимания – эфу недовольно дернул щекой.

– Я вижу, Шаджин, что твои воины полны сил. Их печень разбухает от силы, а сердца жаждут вражеской крови. Было бы преступлением не дать вам того, что вы заслуживаете…

Это прозвучало опасно двусмысленно… Но коренастый хорчин, кажется, не понял намека.

– И я хочу предложить тебе стать важной частью моего плана. Мы накопим силы и через неделю-другую ударим по Стене. Ты же за это время можешь пойти на восток – и атаковать саму Маньчжурию. Сытую страну, которая уже много лет не знает войн. Так мы ударим по врагу с двух сторон, заставим его растерять остатки своей храбрости!

Шаджин аж поперхнулся.

– Ты посылаешь меня в самое сердце владений Айсиньгёро?

– На миг мне показалось, Шаджин, что ты говоришь это от недостатка храбрости, – улыбнулся Бурни. – Но я верю, что твои воины – самые смелые к западу от Хингана. А ведь даже мои союзники менее луны назад смогли напасть на маньчжуров и захватить Мукден.

Свирепеющий хошуй завис, привстав на стременах.

– Какие союзники?.. Погоди, что? Мукден?!

– Так и есть, почтенный хошуй. Они ворвались в город, перебили почти всю стражу, сожгли западные ворота. Оставили Мукден без защиты.

Бурни не собирался вдаваться в детали насчет союзников. Главное, чтобы Шаджин понял, что они есть. И их хватило для захвата старой столицы маньчжуров.

– Не сочти мой вопрос за проявление недоверия, юный Бурни, – медленно начал хошуй. – Но ты точно уверен, что эти твои… союзники… сожгли именно Мукден?

– Я знаю это наверняка, хошуй. И клянусь тебе в том Вечным Синим Небом и Буддой Майдаром.

Шадшин ядовито улыбался, показывая, насколько сильно он верит клятвам. Бурни выдержал язвительный взгляд хорчина. А потом коротко позвал через плечо:

– Отец!

Абунай – кроткий и спокойный – выехал вперед, загородив сына.

– Как грустно, что ты не веришь клятве моего сына, славный хошуй Шаджин, – лицо главы династии Северная Юань было предельно скорбным. – Возможно, тогда ты поверишь мне? Я сидел в заточении в проклятом городе Мукдене, как вдруг ко мне явился сам юный Энхэ-Амулуган. Голый, расписанный похабными знаками. Император валялся у меня в ногах, молил о прощении. Потом целовал мои кандалы, и те песком осыпались к моим стопам. Так я и стал свободным – и оказался перед тобой.

Эту дикую историю монголы сочиняли всем «штабом». Особую фантазию проявил, конечно, найманский ван Джамсан. И вот Шаджин выслушал всё с выпученными глазами. Он понимал, что над ним издеваются… но, получается, он заслужил это своим недоверием Бурни. Впрочем, дело-то не в этом! Главное – раз Абунай свободен, значит, Мукден и впрямь был захвачен! Значит, Маньчжурию совсем некому защищать…

– Твои… союзники. Они, верно, всё там разграбили? – наконец, открыл рот хорчин.

– Они очень спешили доставить мне моего отца, – ответил Бурни. – Я мог бы поклясться тебе в этом и Небом, и Майдаром, но тебе не нужны мои клятвы…

И тут-то Шаджин невольно поверил! Поверил, что на востоке лежит Маньчжурия, пусть, не такая богатая, как окрестности Пекина, но зато совершенно беззащитная!

– Хорошо, – выдал он после долгого взвешивания за и против. – Я поведу своих воинов на Мукден…

– Повелеваю тебе уничтожать там все цинские войска! – величественно заговорил Бурни. – Следуя в Маньчжурию, ты можешь принимать под свое начало любые восточные роды, ибо действуешь ты по воле Великой Северной Юани!

Свита чахарского князя за его спиной незаметно переглядывалась. Сработало! Как минимум, хорчины уйдут подальше без конфликта и схватки. Как максимум, они конкретно разграбят хартленд династии Цин, тем самым, окончательно разорвав отношения с этой династией. Юному Канси придется драться уже не на два, а на три фронта. Подданные хошуй-эфу – это, конечно, не всё племя хорчинов, но немалая его часть. А, возможно, по дороге тот втянет в восстание и другие роды и племена. Но! Даже, если сейчас Шаджин всё еще играет на два фронта, и против маньчжуров он восставать не решится, он поневоле станет дезинформатором и сообщит в Пекин, что войско Бурни устало и будет две недели отлёживаться…

Чего войско Бурни, разумеется, делать не станет! Как только разведка убедилась, что хорчины ушли на полперехода, мятежники тут же снялись с места и двинулись на юг – стремительно, насколько это было возможно. Всё это время в арьергарде носились многочисленные разъезды, выискивавшие хорчинских шпионов. Уже через четыре дня союзники снова приблизились к горам и оказались в поле зрения Великой стены. Где-то там находились знаменитые ворота Дацзинмэнь, через которые три года назад пленник Ялишанда Шаци трусливо бежал в родное Темноводье.

Теперь он вернулся, чтобы расплатиться за 13 лет плена.

Город Чжанцзякоу пылал. Всего-то менее тысячи монголов смогли навести такого шороху, будто целая орда Чингисхана. Крепость, конечно, закрылась, но предместья пылали. Джамсан, намекал, что надо бы и цитадель развалить – как до этого захватили Стену – но Дурной только покачал головой. Это не одно и то же.

А за Великую стену они и впрямь перебрались быстро и легко. Конечно, китайская стража заперла перед ними ворота Дацзинмэнь. В надвратной башне засела сотня-другая стрелков и копейщиков. И обычно этого хватало – кочевники не великие мастера осад, а провести сотни и тысячи лошадей, кроме как через ворота, им негде. Но на этот раз из Степи подтянулось необычное войско.

Черноруссы за пару часов возвели земляную насыпь, установили на ней две тяжелые пушки и принялись лениво постреливать по воротам. Лениво – потому что запасы пороха и ядер уже иссякали. А все эти землекопства и прочие движения нужны были больше для отвлечения внимания. За это время казачья полусотня из Темноводного тайно ушла на восток версты на две, нашла совершенно пустой участок Стены, с помощью крючьев забралась наверх, степенно облачилась в доспехи – и рванула к башне уже поверх стены!

Стража обомлела. Казакам сходу удалось ворваться внутрь, завязалась лютая рубка. В это время остальные мятежники установили две имеющиеся у них штурмовые лестницы (на большее не нашлось подходящего леса). При обычном штурме китайцы легко бы их разрушили, но сейчас страже было не до этого. Поток пополнения не иссякал, и очень скоро мятежники выбили всех защитников, открыли ворота…

И вот тут Чжанцзянкоу запылал!

– Бурни! – увещевал союзника Дурной. – Останови это! У нас просто нет времени на грабежи.

Князь смерил лоча снисходительным взглядом.

– Мои люди заслужили это.

– Да пойми же, что ради пары побрякушек вы можете потерять всё. Надо идти в Сюаньфу! Там же стоят твои люди. Мало ли что с ними смогут сделать, узнав о твоем появлении: увести на юг, перебить…

Смугляш нахмурился. Этот типичный степняк все-таки был неглуп и мог оценить значимость чужих советов. Уже неплохо для правителя. Бурни подозвал телохранителей (у местных князей это был круг ближников, которые не только охраняли тело, но и давали советы, исполняли поручения, даже командовали отрядами) и велел им собирать воинов. В итоге удалось оторвать от грабежей около полутысячи монголов.

«Ну, хоть столько».

Дурной разместил в воротной башне Великой стены пушкарей и казаков и уговорил остановиться здесь халхасского князька Чойджаба.

– Если с той стороны появятся какие-нибудь монголы, пусть не пускают их на эту сторону, покуда публично не поклянутся в верности Бурни! – донес он задачу и пояснил. – Раз в Стене появилась дыра, то, наверное, многие полезут в нее, чтобы пограбить. Так вот, пусть проходят только как наши сторонники.

После чего три сотни драгунов и полутысяча монголов рванула к восьмизнаменному гарнизону в Сюаньфу. А там уже вовсю шла резня. Как позже удалось выяснить, Цины арестовали чахарских командиров, пытались разоружить воинов, и частично им это даже удалось. Но, когда под стенами «заколосились» бунчуки и знамена Северной Юани, чахарцы прорвались к воротам, отперли их – и в короткий срок весь военный городок был захвачен. Маньчжуры, кто успел, бежали, чахарцы и некоторые монголы из иных племен радостно присоединялись к мятежникам. Освобожденные командиры Чсанэрджи и Ада упали в ноги к своему князю.

– Рады служить, великий циньван!

– Послушай, – шепнул Дурной на ухо своему союзнику. – А может, ну его, этот титул? Все-таки его тебе маньчжуры дали. Выкинь и растопчи.

– И кем же я тогда буду? – нахмурился монгол.

– Ну… – лоча почесал бороду. – Ханом.

Бурни задумался. Циньван все-таки выше. Циньван – это высший титул в Цин, да и до маньчжуров в Китае не было сановников выше циньванов. Но ведь это чужое.

– Может, это неправильно, когда инородный титул выше своего, родного? – подлил масла в голову союзника Дурной.

Но настаивать не стал. Да и поважнее были дела. На сторону мятежников перешли 12 сотен восьмизнаменников – почти все свои, надежные чахарцы. Войско выросло вдвое, а личные силы Бурни – почти вчетверо. Через два дня от Стены пришло около полутысячи оннигудов. Они услышали о победе чахарцев, бросили своего трусливого тайджи Очира и примчались «на помощь». Хотя, не надо иронии: они все-таки не расплылись по «Застенью», занявшись грабежами, а явились пред очи Бурни: веди, мол, нас на богатый город Ханбалык!

И чахарский князь реально поверил в возможность захвата Столицы империи. Во-первых, он устроил публичное шоу на глазах у всего войска. Снял с себя шапочку с шариком (которую и надел только для этой церемонии), распустил расшитый пояс, вынул из кисета каменный резной знак – и сложил всё это в какой-то мешок. А потом повелел эту «посылочку» отправить в Пекин по адресу: «Закрытый Пурпурный город».

– Пусть Энхэ-Амулуган заберет себе эти циньванские регалии! – громко и величественно выкрикнул он. – Мне не нужны его титулы! Я – хан и наследник великих богдыханов!

Толпа радостно заорала, завизжала, заулюлюкала.

– Взамен на эти безделушки пусть Элхэ-Амулуган вернет мне Большую Нефритовую Печать, которую его род незаконно отнял у моего деда Лигден-хана!

Вот так. Самое серьезное сказано. Бурни прилюдно заявил о праве Северной Юани править и Монголией, и Китаем. Маньчжурский род Айсиньгёро же назвали незаконными выскочками, позарившимися на чужое. Дурной украдкой перекрестился: большие и страшные дела начинаются в северном Китае. И черт-те знает, во что они в итоге выльются. В любом случае, надо потихоньку сворачиваться и уносить ноги отсюда. Главное чернорусский «экспедиционный корпус» уже сделал: мятежники не разбиты; сейчас под началом Бурни самое большое войско в окрестностях Пекина. Это уже неплохой задел.

Чахарский князь, правда, испортил удобный момент.

– Мы выступаем на Столицу!

Опасно! Если молодой хан слишком сильно поверит в свою звезду, то очень быстро опалит крылышки. Поэтому северным союзникам пришлось пойти на восток вместе с монголами. Трехтысячное войско преодолело самый восточный (и самый высокий) горный перевал и оказалось на богатейшей равнине, в которой гигантской тушей развалился Пекин. Здесь всё сочилось богатством: маленькие городки, огромные поместья знати, даже обычные крестьянские деревни выглядели гораздо более сытно, чем в других провинциях. И – на счастье! – хан Бурни решил это всё хорошенько обобрать, прежде чем, прогонять императора из Столицы.

Монголы разбили лагерь в предгорье, верстах в тридцати от пекинских стен. Ежедневно не менее тысячи всадников отправлялись «на пастьбу», вычищая округу, что твой пылесос. В Пекине наверняка уже было не протолкнуться от беженцев и дурных вестей. Интересно, вызвал ли юный император Канси войска с юга? И вообще, имеется ли у него такая возможность? Увы, сам Дурной не имел об этом ни малейшего представления. Телега истории уже заметно сошла с проторенной колеи. И катится в совершенно неопределенном направлении.

Единственное, что он мог сделать: это никуда не пускал своих людей и старательно укреплял лагерь. За Стеной его людям удалось раздобыть порох и даже с десяток пушек (некоторые – совсем мелкие). Из казаков и драгунов с горем пополам сформировали пушкарские расчеты, которые спешно натаскивались в стрельбе.

И, оказалось, не зря.

На четвёртый день из-за гор примчались взмыленные монголы (гарнизоны Бурни в тылу не оставлял, это были простые мародеры, что просачивались из Степи непрерывно), которые вопили:

– Войско! Войско идет!

Никаких подробностей паникеры не знали. Только то, что видели вдалеке большое войско – несколько тысяч всадников. И шло оно на восток – прямо сюда.

«Неужели уже пришли восьмизнаменники? – задумался Дурной. – Так быстро… А почему с запада?».

Ответов не было. Однако лагерь спешно укреплялся. Часть пушек переносили на западную сторону, которая раньше считалась тыловой. Бурни тоже разослал гонцов, требуя, чтобы все мародеры спешно вернулись под его бунчуки.

Врага ждали весь остаток дня. В тревоге. Кто такие? Сколько их? По зубам ли будет союзникам разбить неведомых противников… или хотя бы отбиться?

А в итоге это оказались чахарцы! Конница спустилась с гор и без строя, без боевых порядков радостно неслась к лагерю, выкрикивая имя Бурни. Дело в том, что, едва в Пекине стало известно о мятеже, большую часть чахарцев из гарнизона в Сюаньфу отправили в далекую западную крепость Дутун. Но там монголы остались совсем безнадзорными и сами сожгли крепость (еще до того, как узнали о победе своего хана). Почти месяц хаотично грабили округу, а потом услышали, что их соплеменники штурмуют Великую стену…

И вот они здесь! Более двух тысяч опытных восьмизнаменников и соплеменников хана. В ту же ночь пришли вести от Стены: из Степи пришел тумэдский князь Гунджисджаб, поклявшийся служить Бурни. С ним было полторы тысячи воинов. К тумэдам примкнули отряды хагучидов, уджумучинов, харачинов, багаринов – всего около тысячи воинов.

«Ну, это знак, – улыбнулся Дурной. – У Бурни уже почти тумен. Здесь теперь никто не сможет ему противостоять».

И с утра Большак пошел к шатру хана – отпрашиваться домой. Как ни странно, Бурни даже особо не расстроился. Если честно, он по-настоящему не оценил вклад северных варваров в победу. Чахарец ведь не знал, что в реальной истории его войско уже было разбито, сам он умер, а его голову привезли в ненавистный Пекин. Как любой амбициозный правитель, молодой хан верил, что это он такой молодец, а лоча… Ну, неплохо, что они есть. Однако, эти северные варвары слишком странные, слишком иные. Воюют неправильно, говорят неправильно, а уж думают ужас как неправильно!

Единственное, за что Бурни по-настоящему был благодарен Дурнову – так это за спасение отца. И нужно отдать должное – он щедро отплатил за это. Чернорусское войско могло забрать с собой любую добычу (в разумных объемах). Северные варвары вновь поступили странно: не позарились на дорогие меха и ценное серебро. Они захапали всю артиллерию и порох, красивые фарфоровые горшки, много мешков чая. Единственное, что равно оценили и они, и монголы – это шелк и лошади.

Шелков Дурной набрал столько, сколько позволила монгольская щедрость. Из захваченных табунов забрали почти полтысячи лошадей. Наступал май, так что их будет легко прокормить.

– Удачи тебе, хан Бурни, – искренне пожелал монголу удачи Большак. – Не побрезгуй советом: не ломай зубы об Столицу. Лучше сделай так, чтобы вся цинская верхушка сама оттуда сбежала. Найди воинов, что ранее сражались в Восьми Знаменах и отправь их на юг. Пусть найдут там соплеменников и подговорят их бросить войска. Таких там многие тысячи! Даже, если они не придут к тебе – это всё равно ослабит маньчжуров. У них не будет войск для сражений не только с тобой, но и с никанцами. Еще подружись с Халхой. Не требуй от них подчинения, а то тоже придется воевать на два фронта.

Бурни слушал его, пряча скуку, но Дурной надеялся, что все-таки какие-то мысли в ханской голове осядут. По крайней мере, до этого тот демонстрировал умение слушать.

«Лишь бы, лишь бы, – скрещивал пальцы беглец из будущего. – Если всё пойдет хорошо, то как минимум всё Застенье выйдет из-под контроля Цинов. А это немалая часть войск. Воюя на два фронта, Канси вряд ли сумеет одолеть китайских генералов. Те тоже вряд ли добьются успеха. По крайней мере, в реальной истории китайский народ не поддерживал амбиции У Саньгуя. Для них он всё равно был прихлебателем маньчжуров, который и привел тех в Китай. Но… но, возможно, генералы отхапают себе юг, которым управляли все эти годы. Возникнет империя типа Южной Сун. С претензиями на всю страну».

Дурной очень боялся своих фантазий, боялся сглазить, но не мог не фантазировать. Три враждующие державы – вместо единой и сильной. Вот в такой ситуации Черная Русь на неопределенное время сможет вздохнуть свободно. И заняться своими делами!

Среди моря надежд и радости была только одна грустная новость: Удбала решил остаться здесь.

– Пойми, Сашика, – чахарец внезапно утратил свое вечное самодовольство и выглядел даже слегка смущенным. – Это мой народ. Я должен быть с ним в такое время.

«В такое время» можно по-разному понять: в такое тревожное время или в такое перспективное время. Но Дурной не хотел искать тайные смыслы.

– Конечно, оставайся! – улыбнулся он. – Я рад, что ты встретился на моем пути, Удбала! Ты очень нам всем помог. Спасибо… И береги хана. Он важен для всей Монголии! Да и для нас тоже…

«Экспедиционный корпус» двинулся на Родину уже следующим утром. Правда, теперь он больше напоминал торговый караван. Трофейные лошади везли более сотни больших двухколесных телег, набитых добычей. В нескольких лежали раненые. На Амур возвращалось чуть более четырехсот северян. Почти половина потерь случилась еще до соединения с Бурни – во время сурового зимнего перехода.

Размышляя о маршруте, Большак вдруг подумал, что надо не мучиться, а идти напрямую к Сунгари. Скрываться больше нет необходимости. Останавливать чернорусский отряд на севере попросту некому!

«Настолько некому, – холодея от собственной наглости, вдруг подумал Дурной. – Что мы можем попробовать забрать себе долину Сунгари! Маньчжуров там точно нет, местные дючерские народы реального сопротивления оказать не смогут. А ведь это самая плодородная равнина в регионе! Даже в центральной России такими землями могут похвастаться немногие».

Беглец из будущего надавал себе мысленных пощечин. О таком думать еще рановато – надо сначала добраться до родных мест. Там ведь тоже не сидят, сложа руки.

Больше месяца шел отряд по Степи и лишь летом достиг слияния Сунгари и Нонни. Конные сотни в лихих наскоках захватили пару десятков лодок покрупнее, куда сгрузили всё тяжелое. После этого войско двинулось раза в три быстрее, и за остаток июня добралось до Амура. Здесь оно разделялось: болончанские драгуны и люди Индиги двинулись направо, а казаки Темноводного, верхнезейские дауры и драгуны Тугудая – налево. Дурной всем сердцем рвался к свое любимой жене, но дела заставили следовать за последними – в Темноводный. Немалую часть добычи тоже повезли в этот острог.

Беглец из будущего сидел на носу лодки, любовался темной волной Амура, и глаза его предательски слезились.

«Разве не все реки одинаковые? – дивился он своему состоянию. – Почему именно от этой воды, от этих берегов – у меня аж сердце заходится? Особенно, после долгой разлуки… Или это и есть ощущение Родины?».

…Дючерские лодки шли гораздо медленнее казачьих дощаников, особенно, вверх по течению. Парусов нет, весел мало – гребцы уже проклинали свои плавсредства, которые их так радовали на Сунгари. Они бы с радостью сошли на берег – да не имелось уже под рукой телег, чтобы принять грузы. Хотя, и дорог нормальных в Темноводье тоже почти не было.

«В этом мы точно Россия» – улыбнулся беглец из будущего, вспоминая свою прежнюю жизнь – такую иллюзорную, такую ненастоящую. Дыры в асфальте, грунтовка со «стиральной доской» после дождей – а было ли это всё?!

В общем, гребли из последних сил, матерясь на трех языках; конница вдоль берега уже устала поджидать непутевый флот – так что до устья Зеи добрались аж через две недели. Темноводный выглядел шумно, людно и внешне, вроде бы, благополучно. Он всё больше и больше походил на настоящий город. Махонький – но город. Поначалу на лодочную флотилию даже внимания не обратили. Но потом кто-то на берегу понял (или разглядел), что возвращается войско из дальнего похода – и началось! Заколотили била, народ повалил на берег, крики, шум!

Дурной пытался понять по косвенным признакам: как эти полгода прошли для Темноводного? Но туман неясности оставался непроницаемым. Не выдержав, он поручил старшим из казацкой сотни заняться выгрузкой дувана (строго под учет!), а сам устремился к острогу! По счастью, перед Большаком все почтительно расступались, дорогу не перекрывали. Вот и терем есаульский, старик Никифор уже сам спешит наружу.

– Всё ли благополучно прошло? – в волнении спросил Черниговский.

– Да, неплохо повоевали, – небрежно ответил Большак и сам спросил в волнении. – А у вас как? Был поход?

Никифор замер на миг.

– Был, Сашко.

– И как?