Текст книги ""Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Юрий Иванович

– И хотел бы, воевода, тебя порадовать, – наконец, улыбнулся «Делон». – Но Сашко атаманство не по указу получил. Войско наше его поставило, за им оно и пойдет.

– А за тобой нет?

«Паскуда! – скрыл невольную улыбку Санька. – Он же нас стравливает. И Ивашка ему подыгрывает. Тоже та еще паскуда!».

Есаул не просто подыгрывал, он балансировал на лезвии ножа. Только и гадай: обманывает ли он воеводу… или обманывает Дурнова в том, что обманывает воеводу. Поди пойми его!

– Тут, воевода, еще мыслишка есть значимая. Сила Темноводья – это не только наши казаки. По кличу Сашка на войну пойдут местные роды. Дауры, тунгусы, ачаны, гиляки. И пойдут они токма за им.

– О как! То-то я гляжу, что за нехристь предо мной сидит. И много ль у тебя таковых?

Воевода впервые обратился напрямую к атаману.

– Тысяча, – лениво бросил Санька, поневоле преисполняясь чувством собственной крутизны. Летом он собрал девять сотен. Это дауры вместе с низовой дружиной Индиги. Так что сейчас, учитывая прибывших рабов хорчинов, он вполне сможет и тысячу призвать.

– Ишь! – нахмурился Афанасий Филиппович. – И как же ты их примучил?

Дурной на миг вспыхнул. Уже почти вскинулся высказать ему что-то вроде «ты только и думаешь, что про насилие, а надо уметь договариваться!»… Но посмотрел в эти маленькие острые глаза – сдулся.

«Прав Ивашка – какой смысл перед ним бисер метать?».

– Слово заветное знаю, – только и буркнул атаман.

– А мне шепнешь ево? – воевода забавлялся и всем своим видом намекал, что просить поделиться заветным словом можно по-разному.

– На дыбе, может, и шепну, – тускло ответил Санька. – Только ты, воевода, всё равно им не сможешь воспользоваться. Не сработает.

Пашков покивал. На дыбу он вора-атамана отправил бы с радостью. Но и дураком все-таки не был.

– Что ж, темноводцы… Мнится мне, тогда летом в поход и пойдем! Последуете за мной?

Вроде бы, убедил Ивашка Дурнова. Но в этот момент тому так остро захотелось выкрикнуть «нет!» и уйти из этого шатра! С боем прорываться в родной Темноводный, ни о чем не договариваться сэтой алчной агрессивной гнидой…

Ударили по рукам.

Пашков, весь погруженный в летний поход и происткающие из него выгоды, уже напрочь забыл о своих претензиях и обвинениях. Сидящие перед ним темноводцы сразу превратились в верных подданных государя, с которыми не зазорно вести дела… к вящей славе Москвы, разумеется! Переговорщики принялись обсуждать детали предстоящей войны: когда какой острог выступать должен, сколько дощаников брать, какие припасы… А Саньку давила гнетущая тяжесть. Нельзя! Нельзя идти на Нингуту! По крайней мере, вот так нагло и глупо – в лоб.

В лоб…

– Постойте! – остановил он переговорщиков. – Ладно. Пойдем в поход. Только с умом надо. Не в ворота ломиться, а через черный ход войти.

– Чего?

– Есть бумага?

На предложенном грубом листе, который всё время норовил свернуться в трубочку, угольком из жаровни, пачкая руки, Санька жирно вывел изгиб Амура.

– Вот он – Черный Дракон. Справа – пасть его у моря, слева – хвост. Вот левые лапы – Зея да Бурея. Вот правые – Шунгал да Ушура. Вот тут у хвоста – Албазин. А под зейской «лапой» – Темноводный. Но вы смотрите на правые лапы. В Шунгал справа впадает речка Муданьцзян или Хурга. На ней-то Нингута и стоит. Да, мы можем просто до нее доплыть. Но места там многолюдные: хурхи живут и другие дючеры, что с Амура переселились. Нас загодя увидят, Шархуду предупредят. Войск у него и верно мало осталось, но народ сбежится, амбань их вооружит – и тогда немало крови мы прольем под стенами крепости.

– Но? – Ивашка слегка дрожал, жадно впитывая каждое слово атамана.

– Но можно и другим путем. Вот лапа «Ушура». И где-то тут, слева в Ушуру впадает Мулин-река. Мулинхэ, – Санька прочертил тоненькую линию на своей карте.

Воевода склонился над бумагой и понимающе зацокал: даже дебилу было ясно видно, что верховья Муданьцзяни и Мулинхэ почти соприкасаются.

– Незаметно спускаемся по Амуру, – досказал уже очевидное Дурной. – Если и увидят нас у Шунгала, то решат, что мы в иные места идем. Потом подымаемся по Ушуре и – сколько сможем – по Мулинхэ. Там оставляем дощаники и весь тяжелый обоз – и совершаем бросок до Нингуты. Если нас и заметят, то уже перед самым сражением. Есть шанс вообще город с наскока взять. Крохотный, но есть. Но даже, если не успеем: Шархуда к обороне подготовиться не успеет, провиант не завезет, пополнений из местных у него не будет…

Санька лихорадочно воплощал в слова свой замысел, даже не замечая, что из ниоткуда всплывают у него почти забытые слова, неведомые местным.

– Бросок, – жевал во рту странное словечко воевода. – А в тоем броске, что за земли? Промеж речушек.

– Ну, речки из гор вытекают, там какой-то водораздел, – Санька нахмурился. – Но, если там и горы, то невысокие. Вполне проходимые на ногах и конях.

– И сколь пройти придется? – Пашков задавал вопросы на диво дельные.

– Не знаю точно. Думаю, верст 50–100, вряд ли больше. Когда мы ясачили тамошних воцзи я высоко не поднимался. Но мы всё узнаем! Как холода спадут, можно послать небольшой отряд доглядчиков. Они всю дорогу проверят, прикинут, докуда поднимутся дощаники, узнают, высоки ли горы, есть ли тропы. Аратан, – он повернулся к третьему «парламентарию», который еще ни слова не проронил. – Ты сможешь это сделать?

Маленький тигр внимательно поглядел в глаза своему предводителю.

«Ты точно этого хочешь?» – «Выбора нет, друг».

Невысокий даур медленно и отчетливо кивнул. Мол, раз уж весь час молчал, то чего теперь-то начинать.

– Значит, до ледохода мы всё точно выясним. В мае можем снова собраться и уже разработать детальный план похода. Воевать лучше всего в июле, когда на всех реках будет самая высокая вода, – Санька, не дожидаясь дозволения, встал, давая понять, что на этом пора заканчивать.

Пашков остался сидеть, привалившись на свои подушки. Только чуть заметно кивнул, не отрывая взгляда от листка с угольным рисунком.

Казаки вышли из шатра, кликнули свою охрану и пошли к острогу.

– Напугал ты меня там, Иван Иванович, – не удержался от комментария Санька.

«Делон» коротко хохотнул, глядя в седое зимнее небо.

– Но ты, чай, не из пужливых, атаман? – скосился он на Дурнова. – Я-то ведаю: уж в чем ты дурной, да токма не в этом. Сразумеешь верно. Пришлось прикинуться иудой, так Пашков враз успокоился. Теперя воевода мыслит, что в Темноводье склоки и раздоры посеяны. Пущай надеется, что купит меня…

– А сможет купить? – резко спросил атаман.

Ивашка шагов пять прошел молча.

– У всякого своя цена имеется. Даже у тебя, атаман. И не кривися! Важно то, что ныне не он нас, а ты его купил!

– В смысле?

– В коромысле! – передразнил соратника есаул. – Пашков той прийшёл тебя извести. Тебя! Если не силой ратной, так подлым измыслом. А ты почиркал по бумажке – и теперя ясно, что никуда ему без тебя! Купил воеводу с потрохами!

Ивашка весело хлопнул Дурнова по плечу.

– Дельный замысел у тебя, атаман! Хитрой и дельный. Токма больно сложен. Неужто осилим мы такой поход?

– Ну, летом мы неплохо справились.

– Ноне в разы сложнее будет, – утратил веселость Ивашка. – Рати соберем большие: и воеводскую, и албазинскую. Идти далече, да в земли чужие. Как же сдюжить?

– Да не трави душу, Ивашка! Будто я этот поход предложил. Я-то как раз против. И сейчас против! Нападать тяжелее, чем обороняться. Уйдем в самые глубины богдойские. Но и это фигня. Как-нибудь справимся. А вот что потом делать? Когда богдыхан узнает, что лоча в его исконные земли пришли. Ох, ответит он нам…

Казаки снова прошли несколько шагов в молчании.

– Ничо! Господь вразумит! – нарочито бодро выкрикнул Ивашка. – Главное, в драку ввязаться – а там видно будет.

– Тебя что Тютя покусал? – невольно улыбнулся Дурной.

«Делон» незнакомый ни с творчеством Брэма Стокера, ни с принципами эпидемиологии бешенства, оставил вопрос без ответа. Только плечами пожал.

«Интересный год начинается» – вздохнул беглец из будущего.

– Кажись, всё. Приехали!

Дощаники и впрямь всем пузом скребли по речной гальке. Последние 10–12 верст их и так бечевой тащили. То есть, они не помогали войску передвигаться, а наоборот, тормозили его.

Санька огляделся. По всему видать, казаки правы: выше по реке Малинке (так русские прозвали Мулинхэ) уже не подняться. Да и смысла нет.

Сунув два пальца в рот, атаман, что было силы засвистел. Маячившие впереди конные дауры засуетеились, потом от общей массы отделились всадники и помчались к дощаникам.

– Привет, Аратан! Далеко ли до того места, что ты весной присмотрел?

– По-вашему, с полторы версты еще, – ответил маленький тигр. – Там ручей впадает, вот по его руслу удобно в горы войти.

– Ну, ножками дотопаем. Если там, на ручье кто живет – вы их захватите… От греха подальше.

– Уже, – краем рта улыбнулся Аратан. – Маленькое сельцо, всего шесть семей. Делгоро уже там.

После Уссури они так и двигались. На Мулинхэ далеко не все захотели платить ясак Белому царю. Некоторые из местных воцзи поднялись в верховья речушки или вообще ушли за горы. Поэтому, когда союзное войско добралось до этих мест, то вперед стали посылать дауров. Те окружали селение, брали несколько заложников и приказывали всем сидеть дома, иначе аманатов убьют. Хоть какая-то надежда сохранить инкогнито.

– Выгружай! – скомандовал Дурной казакам.

Хоть, и готовились заранее, хоть и переложили загодя боевые и продуктовые запасы в отдельные сумы, а высадка длилась до самого вечера. Шутка ли: 40 дощаников, больше тысячи человек!

Большое воинство собралось в поход. Воевода выставил весь свой полк – 300 пеших, среди которых почти все имели пищали. В Албазине удалось собрать почти 500 человек – всё-таки добыча приманила многих. Вёл их гордый, как начищенный пятак, Артюшка Петриловский. Кузнец еще в том году сложил свои полномочия (все-таки воевода появился) и не захотел оставаться на Амуре. Выпросил у Пашкова «отпуск без содержания» – и уехал. Из Темноводного Дурной взял четыре сотни: 300 пеших стрелков и неполную конную сотню Тюти. Решил оставить в Темноводноммаленький, но крепкий гарнизон. Пушек тоже немного с собой повез: четыре самых больших, взятых в Албазине, шесть длинных чугунных – Гунькиного производства, да десяток трофейных медно-кожаных (на всякий случай).

Дауров призвал совсем немного – около пяти сотен. Хотя, мог намного больше: на исходе весны на Черную Реку все-таки вернулся Тугудай. Больше тысячи народу привел, почти 300 крепких воинов было у него. Селиться он тоже решил в зазейской степи, куда ушли бывшие хорчинские рабы. Их Санька не то, что не звал… даже сам поход от них скрывал. Все-таки эти люди еще недвано богдыхану служили. А остальным князьям сказал: берите только батаров. Пусть вас будет немного, но это будут самые лучшие воины.

Пашков взбесился, когда узнал.

– Почему так мало?!

– Потому что нам только от Темноводного полторы тысячи верст плыть. А даурам придется по берегу идти. Чем больше войско, тем медленнее оно идет. Вот и будем даурский полк на каждой дневке ждать. Так и до осени не доберемся.

С конницей и так вышло много мороки. Самая большая – переправа. Ее никак не избежать. Даже, если бы сразу дауры перешли на правый берег Амура – тогда через устье Сунгари пришлось бы переплывать – а там тоже поток в версту шириной. Так что шли по родному левому. Недалеко от устья Ушуры-Уссури нашли россыпь островов – и два дня орда Аратана перебиралась на южный берег. Дауры складывали в казачьи дощаники свои припасы, оружие, доспехи – и вплавь перебирались от острова к острову. Отдыхали, снова плыли, и так, пока не вылезали на противоположной стороне. Забирали свои шмотки, а к воде подходил следующий отряд. После переправы и людям и, особенно, коням требовался отдых. Да просто найти своих – на всё уходило время (некоторых течение сносило версты на три вниз).

Зато, когда пошли вверх по Малинке-Мулинхэ, кавалерия стала самой ценной частью войска. Они легко уходили вперед, окружали встречные селения, несли дозоры, перекрывали все тропки. Чтобы в Нингуте раньше времени не узнали, что за горкой орда лоча идет.

Теперь же, когда лодейная рать спешивалась, конница стала вообще неоценимой. Дауры пересаживались с заводных коней на боевых, а первых обвешивали сумками с запасами еды, пороха, ядер. Носилки для пушек уже показали свою эффективность, так что даурским лошадкам пришлось тащить и их.

Перестройка войска на пеший манер заняла весь остаток дня, так что до указанной деревеньки дошли в темноте и выступать решили с утра. При дощаниках оставили местную дружину Индиги и отряд Яшки Сорокина – менее ста человек.

Пашков снова торжественно провел совет есаулов. Подобные собрания Дурной возненавидел еще в мае, до начала похода. Разумеется, официально руководил кампанией воевода. И, по местным меркам, он был сносным командиром. Только весь замысел предстоящей войны выносил в своей голове темноводский атаман. И ему приходилось каждый шаг сообщать боярину, пояснять, согласовывать и, лишь дождавшись высшего изъявления согласия, начинать воплощать. Это было неудобно, это было противно. К тому же, подход беглеца из будущего во многом изумлял Афанасия Пашкова.

«А это пошто? А это на кой?» – только и слышалось от боярина.

В этом мире войны велись неспешно. Полководцы не утруждали себя продумыванием всех нюансов заранее. Можно же потом переделать – и наплевать, что за это время войско теряет инициативу. И очень часто все – от «рядовых» до «генералов» – полагались на авось. Санька с этим боролся и в Темноводном, и среди даурских князей… теперь вот приходилось «воевать» с высшим начальством. С начальством, которое не терпело, когда ему перечили, когда с ним спорили.

Воистину, кровь могла пролиться задолго до Мулинхэ! Ситуацию спасал Ивашка, который проявлял чудеса изворотливости и дипломатии (в средневековом ее понимании). Он и Пашкову успевал подмазать лести, и Дурнова в сторонке успокаивал, да советы давал: в какой форме и в какой позе стоит воеводе свои идеи преподносить.

Ивашка в этом деле оказался на редкость многознающим.

По счастью, многие вопросы удавалось решать, не тревожа высокородного боярина. Большинство задач в пути решали темноводцы и дауры. Сложнее было, когда приказы требовалось отдавать албазинцам и полку воеводы. Первые вообще затаили немало злобы на соседей с низа, да и с даурами у них контакт не завязывался.

Но, как бы там ни было, союзники дошли до финального этапа. С утра войско начало втягиваться в долину ручья. До Нингуты оставалось верст 60, и большую часть пришлось идти в горку. Местами путь был настолько узкий, что и две лошади с пушкой в носилках не могли протиснуться. Так что амурское воинство растянулось на пять-шесть километров. Дурной, Ивашка, Мотус, Тютя непрерывно носились туда-сюда, следя за тем, чтобы все благополучно продвигались, чтобы не возникали заторы, не нарастало отставание между отрядами. Аратан всё это время всюду рассылал дозоры, которые должны были перехватывать любого человека. Но самое главное – вычислить заранее возможную засаду. Если на союзное войско нападут в такой неудобный момент – это будет крах.

Одно хорошо, хоть горы были легкопроходимыми. Никаких пропастей, обрывов и узких карнизов вдоль отвесных стен – как это часто бывает в кино – не имелось. Просто неудобные, заваленные камнями, узкие тропы. Для войска в полторы тысячи человек и почти столько же лошадей – трудности более чем достаточные.

Передовые отряды к вечеру добрались до просторной котловины, дальше которой Аратан рекомендовал не идти. Начинался спуск в долину реки Муданцзянь, где были уже обитаемые места. Остаток войска тянулся до глубокой ночи, некоторым почти не осталось времени на сон.

Июльские рассветы – ранние. И Санька решил не терять ни единого часа. С первыми лучами солнца вперед пошла вся конница. Передовые сотни уже втянулись в следующую долину. В авангарде, конечно же, шли чохары во главе с Медведем-Делгоро, а их подстраховывал Митька Тютя. Едва выбравшись на широкий простор, передовая конница собралась в кулак и двинулась к ближайшим деревенькам.

Конечно, теперь инкогнито оказалось раскрыто. Местные воцзи, хурху и прочие дючеры бросали свои дома и неслись на запад, к далекой крепости, которая стояла на берегу реки Муданцзянь. Всадники наполнили небо леденящими воплями и ринулась вперед…

Санька ничего этого не видел. Санька, срывая глотку, подгонял вперед тихоходную пешую гусеницу с нагруженными заводными лошадьми, чтобы главная часть войска не сильно отстала от авангарда. Именно во время очередных воплей на Дурнова наскочил взмыленный юный чохарец, дальний родич Делгоро и его жены.

– Началось! – радостно завопил он, играя конем на узком пятачке, свободном от непрерывной казацкой колонны.

Главная задача кавалерии – как можно скорее заблокировать все ворота Нингуты, чтобы в нее не сбегались люди. Даже обычный крестьянин, ни на что не способный в битве на открытом пространстве, на стене крепости представляет определенную угрозу. Он и камень сверху кинет, и копьем ткнет ползущего по лестнице, если, конечно, ему дадут это копье. А в Нингуте могли иметься серьезные запасы оружия.

Зная примерное расположение ворот (их во внешней стене было четыре) Аратан заранее распределил отряды родов на четыре группы. Каждая устремилась к своей цели, попутно постреливая по бегущим людям. Увы, дауры несколько переоценили свои силы, тогда как маньчжуры их, наоборот, недооценили. Из северных ворот, навстречу стала тонкой струйкой вытекать и накапливаться латная восьмизнаменная конница. Первая же сотня не стала ждать остальных и рванула навстречу людям маленького тигра. Их можно было понять: пока всё выглядело, как набег кочевников; нужно спасать добро и мирное население.

Дауры брызнули в стороны, яростно обстреливая латников. Пока особых потерь не было ни с одной из сторон. Богдойцы не могли догнать легкую конницу врага, а даурские стрелы не особо пробивали доспехи восьмизнаменников. Пару раз со стен пальнули пушки, но тоже без какого-либо эффекта.

Но вскоре в долину спустилась казацкая пехота. Темноводцы спешно начали растягиваться вправо, албазинцы – влево, оставляя центр воеводскому полку. Артиллерия пока оставалась в тылу – ее так быстро не развернуть.

Передние десятки латной конницы увидели плотные ряды косматых лоча, поняли, что случилось и уже собирались было развернуться, но сзади подходили новые группы восьмизнаменников. Просто отступить нельзя, возникнет сумятица. Да и от начальства поступил строгий приказ: смять врага! Тот самый приказ, который, по незнанию обстановки, может привести к трагедии. Особенно, если приказы вышестоящих нижестоящими не обсуждаются.

Передовые командиры обсуждать их не решились. Да к тому же, элитные конники испытывали некоторое презрение перед пехотой.

– Ударим! Сомнем! И по дуге вернемся в крепость, – решили они; спешно выстроились в шеренги и рванули на лоча.

Они неслись прямо на темноводцев. Три сотни казаков, полностью оснащенных пищалями. Слитный грохот наполнил долину, дым окутал пешее воинство. Кони врага валились наземь, но уцелевшие воины Восьми Знамен отчаянно рвались вперед. Перезарядиться лоча уже не успеют.

– Примкнуть штыки! Вставить багинеты! – неслись команды по рядам казаков, и конную лаву встретила стена не хуже копейной. Большинство лошадей не решились ломиться сквозь нее. Те же, что подчинились воле ездоков – пали, пронзенные острой сталью. Завязалась рукопашная схватка, а с боков на маньчжуров насели воины Аратана. Теперь для восьмизнаменников был один путь – назад. Независимо от того, какие там приказы отдаст мудрое начальство. Латники разворачивали коней и мчались в сторону Нингуты. По убегающим били из стрел, палили из пищалей подбегающие служилые Пашкова. А над застилаемой дымами долиной неслось многоголосое:

– Черная Река! Черная Река!

Обратно в крепость вернулось не более половины латных всадников. Хотя, для убегающих крестьян они время выиграли.

…Пока отряды казаков брали в осаду Нингуту, Пашков собрал есаулов на очередное совещание. Встали на высоком месте, с которого отлично видно крепость. Санька неуверенно мял в руке план на кожаном лоскуте, пока не решил, что лучше всё показывать на натуре.

Нингута была совсем небольшим городом по имперским меркам, но внушительным – по амурским: около тысячи дворов, то есть, 5–6 тысяч жителей. Ну, и в округе тоже люди обитали. Правда, немалая часть дворов находилась за внешними стенами. Внешние – деревянные – стены построил Шархуда: двойной частокол со сторонами примерно в полтора километра. С каждой стороны света стояли ворота. Внутри этой крепости располагалась цитадель. Здесь уже стены были из камня и кирпича, но не особо высокие. У цитадели имелось трое ворот; с северной стороны стояла глухая стена. В той-то цитадели и находилось всё самое ценное: казна, арсенал. И, конечно, Шархуда со своими людьми.

– Ведаешь ли ты, Сашко, сколь их там осталось? – важно спросил Пашков.

– Конницы у них было не больше двух рот-ниру. Кого-то мы положили в Темноводье, тут побили почти полторы сотни. Думаю, не больше двухсот тех осталось. Или еще меньше. Чосонские мушкетеры тоже давно ушли, а своих пищальников у Шархуды была сотня. Даже если он пополнил их после войны, вряд ли тех стало больше. Пехоты латной у него было много – более полутысячи. Да и набрать новых несложно. Но вряд ли они постоянно в Нингуте живут. Потому я и предложил напасть внезапно, чтобы те в крепость успели прийти. Кто-то вообще на Шунгале живет. Я думаю, тут тоже не больше одной-двух сотен находится. Пушки же Шархуда в походе почти все растерял… Но сколько их в Нингуте может быть – я не ведаю.

– Коль сложить их силу, то не более пяти сот выйдет, – покивал воевода. – Инда того менее.

– Еще местные жители есть, – добавил Санька. – Этих до тысячи наберется. Если всех вооружить…

Пашков только нетерпеливо отмахнулся. Крестьяне… Что с них взять!

– Как брать град сей будем? – не спросил, а вопросил он. Пашков уже видел себя победителем, и весь преисполнился важности.

– Да что тут думать! – вылез Петриловский. – Сила ломит! А сила на нашей стороне! Выносим ворота и захватываем!

– Коли сказать неча, так пасть бы и не раззявал! – осадил Артюшку воевода. – А какие ворота сподручнее брать? Иль ты на все напасть решился? Сашко, ты крепость лучшее знаешь, что скажешь.

– Внешние стены у них хлипкие, бери, где хочешь, – улыбнулся Дурной. – Да и посад велик: легко под прикрытием домов пушки близко подвести и палить в упор. Главное, внутреннюю крепость взять. Так что с севера идти на приступ нет смысла – там у цитадели стена глухая, обходить придется… Или на стену лезть, чего не хочется. С юга тоже не след нападать – там река примыкает, неудобно. Вроде бы лучше всего западные ворота: в той стороне их земли, подмога возможная. Мы их так полностью отрежем. Но загнанная в угол крыса дерется отчаяннее.

Атаман задумался.

– Ну? – нетерпеливо рявкнул Пашков, утрачивая величественность.

– Я б с востока ударил. Авось, слабые духом побегут. Тогда под каменными стенами меньше наших поляжет.

– А те, что ж? Убегут от нас? – воевода был явно недоволен; ведь убегут же не просто так, а с златом да шелками!

– А их Аратан и Тютя в поле догонят, – ответил Санька. – Коннице в поле сподручнее драться, чем под стенами.

На том и порешили. До вечера из самых крупных пушек обустроили защищенную батарею напротив западных ворот. Чтобы смутить маньчжуров, такую же поставили на севере, но там были самые слабые пушки, почти без ядер и пороха. Просто, чтобы люди Шархуды свои силы распылили. Под покровом ночи половина даурской конницы ушла за запад, вниз по Муданцзяни. С ними, на немногих захваченных суденышках, отправилась часть албазинцев. Они будут ловить тех, кто побежит по реке или за рекой.

А утром грянули пушки. На этот раз Санька не спешил. Войска отдохнули, сытно позавтракали награбленным (а то две недели чем попало питались) и только после этого пошли на Нингуту. Битва обещала быть несложной.