Текст книги ""Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Юрий Иванович

– Волю государеву сполнять! – снова заулыбался Дурной.

– Это как это? – не выдержал Гераська, забыв о солидности.

– Потом скажу. Но первым дело у меня не просьба будет. Требование. Мы здесь в полной… В тяжелом положении мы все теперь. Трудно нам будет. Поэтому нельзя нам грызться друг с другом. И подлости творить. Сгинем все к хреням! Давайте все поклянемся, прямо здесь и сейчас, что будем впредь друг за дружку! Что никто над другими вставать не будет! Что никто зла не замыслит, и каждый на помощь придет в трудный час!

Старик резво вскочил на ноги.

– Богородицей клянитесь, остолопы! – даже в ночи Гераська видел, как грозно сверкают очи Тимофея. – Матерь Божью в свидетели призывайте!

Подельники нестройно начали призывать высший догляд. Замелькали крестящиеся руки. Старик приметил, как замешкался Ничипорка, и тут же отвесил ему крепкий подзатыльник. Гераська сразу закрестился часто и истово.

– От то любо! – пробасил дончак Тютя. – От то по-казачьему!

– Ну, так что за воля государева? – не утерпел опять Гераська.

– Острог здесь поставим. И пашню заведем. Как Зиновьев и приказал. Кузнец в этом году уже точно не сделает. А мы – сможем!

– Это дело, – оживился Тимофей Старик. – Ежели приказной нас достанет – будя чем откупаться. Мол, за общее дело радели.

– Только на самом деле, мы тот острог для себя строим.

– Нас тут дюжина всего, – показал головой толмач Козьма. – Разве мы такое справим?

– Начнем с малого. Только острог надо не на берегу ставить, а в глуби. Чтобы тайным он был. Не стоит на глаза особо показываться. Ни богдойцам, ни приказному. Я одно хорошее место здесь знаю… только найти его надо.

С утра ватага отправилась искать «хорошее место». Кроме Гераськи. Его и Ничипорку, как самых молодых, послали к Амуру – доглядывать за войском Кузнеца. Дождаться, когда казаки уйдут – и сообщить своим. Два дня парни сопли морозили, пока, наконец, дощаники с плотами на воду не столкнули – и бывший хабаров полк с песнями ходко ушел на низ. Продрогшие доглядчики пошли искать своих, а те уже и место сыскали и даже обживаться начали!

У северного берега глубокого ручья, который Дурной прозвал Бурханом, стоял небольшой холмик. Крутой со стороны речушки и пологий с полуночи. На севере холмик окаймляло болотистое озерцо. Само место песчаное, сухое, на ём даже сосны росли.

– Вот эти сосны не трожьте! – распоряжался Сашко. – Увяжем их, наверху настил соорудим. Это самая высокая точка по берегу – так что наш наблюдатель сможет и за Амуром, и за Зеей следить. И вырубку вокруг острожка делать не будем. Тогда с рек ни домов, ни стен не разглядят.

Прознав, что Кузнец точно ушел, казаки с радостью запалили жаркий костер. Наготовили снеди, травяного отвара – и всласть прогрелись едой и питьем. А наутро Дурной повел всех в брошенный лагерь: сбирать какие-то трофеи. Кузнецово войско, конечно, всё с собой уволокло, но дощаники не бездонные. Так что и побросали кой-чево.

Ватажники нашли немного старого тряпья, годного разве что в костер… или на факелы намотать. Но Дурной в него вцепился клопом! Кто-то забыл колпак, кто-то выкинул провонявшую волчью шкуру – бунтовщики сгребали всё. Собирали обрывки веревок, деревянные лопаты. Нашли даже железный клепаный котел. Почти прохудившийся, но еще пригодный.

Но самым главным для беглецов стали сами домики и землянки. Она быстро разбирали те. что покрепше и укладывали уже отёсанные бревна в горку. Рядом – колотые доски.

– Енто мы всё до Бурханки поволочём? – ужаснулся Ничипорка, и Гераська невольно согласился с дурнем. От берега Амура до их холмика было мал-мал две версты с гаком.

Выход нашел Старик. Казаки бодро скатили бревна к темной амурской водице, увязали в плот, потом настелили сверху доски. До кучи набросали сверху хлам – и за одну ходку довезли «трофеи» до будущего острожка: сначала вниз по Амуру, потом – уже бечевой – вверх по Зее. Нашли заросшее устье Бурханки и уж по ей – протянули до самого холма. Вышло долго – до самого вечера – зато перевезли всё. Заодно выяснили, что ручей вполне проходим и для большого дощаника. Не своим ходом, конечно, но протащить его можно.

Со следующего утра начали работать. Наскоро собрали несколько навесов с противуветренными стенками. Под одним стали складывать печь – прямо из сырой глины. Ту нашли на бережку ручья – ниже по течению. Тютя с помощником сразу начал ладить смотровое «гнездо» на трех высоких соснах, а тако же лесенку к нему. Еще часть поляковцев стали расчищать место под стройку.

– Острог с частоколом нам пока не осилить, – пояснил Дурной. – Да и не из чего делать. Поэтому построим для начала башню. В ней и жить можно, и оборону держать, и вещи хранить.

Решили ставить шестистенным срубом в два уровня. Первый – темный – будет теплый, для спанья. Сашко обещал показать, как сделать печь с каном на местный лад. Даже в дыму жить не потребно. А второй – с оконцами – будет для работ и для обороны. Оконца поставим узкие, чтобы человек не пролез, а отстрелить его можно было. Мужики решили, что нужон выход и на третий уровень, хотя б, без крыши.

Но до того еще долго было. Бревен маловато, но Ивашка Иванов обещал с парой-тройкой казаков сходить к Амуру снова и привести новый плот.

Доски все отложили посторонь. Старик пообещал, что попозже соберет из них лодочку на шипах. Все согласились, что такая вещь им больно нужная.

В тот день на охоту даже никто не ходил – всем дел оказалось в избытке. Вечером Сашко предложил народу разбиться на совсем малые ватажки.

– Каждая займется своим делом: кто еду добывать, кто жилье строить, кто острожек обустраивать, – пояснял Дурной. – А чтобы всё по-честному было, устроим дежурства. Чтобы каждый по очереди выполнял разную работу. И легкую, и тяжелую, и приятную, и не очень.

Такой порядок, конечно, долго не прожил. Казаки попробовали эти самые «дежурства», но вскорости бросили, а у Дурнова хватило ума не перечить. Ведь все знают, что Гераська лучший охотник в ватаге… Ну, он и, пожалуй, Тютя. Сталбыть, им и зверовать. Старик – самый опытный в работе с топором – он стал верховодить по плотницкой части. Ничипорка с Корелой могли так-сяк железо подправить (у Корелы даже молоток с клещами имелись). А Рыта Мезенец, как нашел у озерца чистую проплешину с хорошей землей – так его никакие «дежурства» оттудова за уши не оттащат. «Хочь сейчас озимые кидай» – всем встречным баял пахарь и, понятно, его оставили на расчистке деляны… Хотя, зерна-то на посев у ватаги, считай не было.

Ну, вот. А всякие беспутные на подхвате оставались, что-то носили, копали, рубили. Дурной еще брал кого-нибудь с собой на «травяные промыслы». Он-то шибко в съедобных корешках да ягодах понимал. И всё твердил, что зимой без этих запасов ватага вымрет. Придумал ловко корзины заплечные, и кажный вечер приносил полные: то орехами, то калиной/рябиной, то и впрямь травой пахучей. Сберечь всё это казаки не могли, так что – сушили. Натянули ниток повсюду, нанизали и сушили.

Старика подгоняли с лодкой – больно уж хотелось свежей рыбки. Две огромные реки под боком – грех не воспользоваться. Даже помогать вызывались, даже в неурочное время. Вышла она, неуклюжая, широкая да с бортами низкими. Но по воде шла, главное – волну не черпать.

Помнили казаки и о том, что следует тайну хранить и беречься. Потому всё светлое время в «гнезде» сидел дозорный и оглядывал обе реки. Гераську наверх слали нечасто – его-то мастерство звероловное самое важное! – но иной раз бывал в дозоре и он. Наверху дуло страшно, так что дозорному полагалась овчинная шубейка. Гераська хмуро кутался в нее, озирая сине-стальную гладь Зеи и мрачную темень амурской водицы. Вдруг вдалеке, где две реки сливались в единую (и еще далее), взгляд его заприметил странность. Небо былое хмурое, и тучи по-осеннему черны, да только то не тучи были.

– Пожар! – заорал Гераська на низ. – Горит чой-то!

– От белка заполошная! – Старик зло треснул Гераську по темени. – Вон как далече горит, а ты пужаешь!

В «гнездо» набилось человек пять – всё, кто имелся на острожке. Черный дым растекался всё шире и шире, но был он и впрямь далече, да еще и за рекой. Никакой опасности острожку.

– Но что это горит? – дивился Ивашка сын Иванов. – Для лесных пожаров рано еще – вся травазеленая, листва еле желтеть начала.

Гадали долго, пока, наконец, старый Тимофей не хлопнул себя по лбу.

– А не там ли, браты, стоит городок Кокуреев?

Казаки враз загалдели, что де, точно! Там и живет улус старого даурского князьца.

– Напали на его, штоль? – подумал толмач Козьма. – Может… Может, Кузнец и напал?

– Думай – опосля говори! – отмахнулся Старик. – Сколько дён прошло! А приказной, по-твоему, всё еще тута? Не, он уже дальше Шунгала ушел, поди!

Спорили до позднего вечера и сообщали новость каждому, кто возвращался в острожек. Особенно, весть поразила Сашко. Дурной аж полез в «гнездо», да впотьмах не видно ничего. Даже зарницы не давали дым рассмотреть.

– Надо туда идти, – с надеждой обвел он ватагу. – Посмотреть, что да как. Тимофей, вытянет лодка?

Путь и впрямь был непростой. Вёрст двадцать или более. Причем, вдоль да по бережку идти не выйдет, надо Амуро-Зейское слияние пересечь – а то водная гладь была просто огромная!

– Сдюжит! – задрал бороду Старик. – Али руки мои кривыми считаешь?

Лодка рассчитана на трех-четырех людишек, но собрали в отрядец шестерых. Огненный бой с собой не брали, всё одно в пути зелье вымокнет. Вышли с зарей, дорога до низа Зеи казалась легкой, а вот потом так заболтало, что Гераська пожалел, что попал в избранную шестерку, и костерил Старика за его кривые руки в полный голос. Ну, а что Тимофей-то в острожке остался, чай, по башке не настучит.

Дыма утром почти не видно было, но оно и понятно – за рекой моросил мелкий дождик. По стремнине Амура лодка слетела махом, едва не пропустив даурский бережок. А как вышли на берег – мороз по коже продрал.

Вымер улус Кокуреев.

– Это что же тут было? – даже Ивашка растерял свой гонор и часто крестился.

Малые сёльца по берегу выгорели полностью, только черные клыки обгорелых кольев торчали вверх. Сам городок тоже знатно погорел, но не до конца – видно, дождик ночной спас. Даже поля в округе превратились в пепелища. Видно, что часть урожая дауры снять успели, но многое пожжено было. Мезенец, как такое завидел – аж взвыл.

– Кто же напал на Кокурея? – недоумевали казаки. – Перебили всех? Иль увели куда?

– Это точно не Кузнец, – мотал головой Ивашка. – Тот людей бы оставил.

Только Дурной всё это время молчал, скрутил руки на груди, унимая дрожь от мороси, и выглядел мрачнее туч на небе.

– Никто на них не напал, – сухо бросил, наконец. – Кокурей сам ушел. И род свой увел. А что осталось – пожег.

– Как ушел? Куда?

– Куда повелел император Фулинь.

– Кто? – нахмурился Ивашка.

– Ну, богдыхан… Шамшакан. В никанской земле его Фулинем зовут. Вот он и прислал людей с приказом. Чтобы с Амура все племена уходили в его владения. Видимо, первые уже пошли.

– А чего это он нашими ясачными людьми распоряжается? – набычился толмач Козьма. – Они же нам шерть давали.

– Это ты их считаешь нашими, – криво улыбнулся Дурной. – А Фулинь все эти земли своими считает. А нас – захватчиками. Вот, в заботе о своих подданных и повелел им переселиться на юг.

– Речи-то больно крамольные, – Ивашка приподнял бровь.

– Я тебе говорю то, как маньчжуры думают, – сразу озлился Дурной. – Можешь хоть сто раз сказать «царёвы земли» – от этого Кокурей назад не вернется. Надо правде в глаза смотреть, а не крамолу в словах выискивать.

– Да ладно вам, – влез промеж шипящих друг на друга котов Мезенец. – Дурной, ты лучше скажи: как же это люди сами, добровольно свои дома и свою землю оставили? Кто на такое согласится?

– Вот так мы их допекли, – опустил тот глаза. – Да, к тому же, Фулинь им землю пообещал.

– Как? – Рыта ажно глаза вытаращил. – Землю? Запросто так?

– Вроде да, – неуверенно ответил Сашко. – А за службу зерном оделять повелел.

– Чудеса твои… – перекрестился Мезенец. – Щедрый у них богдыхан.

– А что, Рыта, пошел бы ты за землицу к нему служить? – зло оскалился Козьма.

– Я сейчас тебе ногу выдерну и пасть поганую ею заткну! – набычился мужик.

– Тихо! – поднял руки Дурной. – Вот еще повод нашли. Я что думаю, братва: когда веками на месте живешь, столькими вещами обрастаешь – что всего в дорогу никак не взять. Давайте-ка прошмонаем городок!

Казаки тут же загорелись идеей и двинулись к обгоревшему городку. Сашко снова оказался прав: кое-что сильно обгорело, но есть вещи, которые и огонь не возьмет. Казаки нашли немало глиняной посуды, большей частью, битой, но было и целое. В избытке находили старые шкуры, куски кожи, ремни. А еще, ежели порыться, попадались им и железки. Климка Корела особливо в них вцепился, ибо они с Ничипоркой думали ладить кузню в острожке. Сашко идею поддержал. Так что казаки чуть землю в юртах не просеивали в поисках железок.

Тут-то Гераське и подвезло: в куче рухляди всякой нашел он монисто серебряное! Прям настоящее! Серебряные чешуйки перемежались бронзовыми кружочками с дырочками. Но серебра, всё одно, не меньше трети. Такой искус был укрыть находку, себе оставить… но не смог. Сам подошел к Дурному и сунул ему.

– Авось, пригодится… для дела общего.

– О! Деньги никанские, – обрадовался Сашко. – Спасибо, Гераська, когда-нибудь сильно пригодится. Нам для жизни многого не хватает – надо будет меняться.

А тем временем с вала городка Мезенец узрел, что не все поля у Кокурея выгорели. Позади целый клин ржи стоял и осыпался, а в сторонке – конопля на ветру шелестела. Рыта тут же бросил всё ринулся туда.

– Да, уймись ты! – держали его казаки. – Сколько дён на страду требуется! Когда этим заниматься?

– Хлеб же! – вырывался Рыта. – Там же не меньше двух пудов будет. И конопля еще…

Ничем его было не пронять. Тут Мезенец сам к Сашку кинулся.

– Дурной, дай мне остаться тута на два-три дня! Я пожну, сколь успею. А молотить и веять уже на острожке будем. Ты пойми – я даже озимые на делянке засеять успею! И на лето зерно будет! И хлебушек изредка зимой сможем едать!

Гераська только тут приметил: все казаки в чем-то да лучшие были, все – старше Дурнова… А за разрешением всё чаще именно к Сашку обращались.

– Рыта, ну, как мы тебя тут одного оставим? – недоумевал меж тем тот.

– Я с ним побуду, – вдруг влез Ивашка. – Он прав, Дурной: хлеб нам зело нужен. А вдвоем и оборониться легче, и сделаем больше.

Так и порешили. Лишь потребовали, чтобы сегодня Рыта работал со всеми. Когда еще стаскивали добытое к берегу, стало ясно: «трофея» так много, что ни в какую лодочку тот не влезет. Тут же начали разбирать горелый городок на бревна и доски. Связали плот, устлали доской и привязали к лодочке. Однако, Амур так бил волной в них, что выгрести сил не хватало. Уже и шли по самому бережку, по протокам, прикрываясь островками, но едва продвигались. Гераська с Климкой слезли на плот и взялись за шесты. Так, с большим трудом поднялись по правому берегу Амура гораздо выше Зеи, чтобы иметь запас. Пока пересекали черную реку, их так сильно снесло, что они чуть Зею не миновали. А волна боковая, едва Гераську с плота не смыла.

Но Бог помог – сдюжили. До острожка добрались уже глубокой ночью. Мокрые, замерзшие и совершенно без сил. Сашко опосля того слег с лихоманкой и три дня бредил. А как очнулся, первым делом спросил:

– За Рытой и Ивашкой ездили?

За ними съездили. Мужики за те дни не только сжали весь ячмень, собрали новый плот, но и сбили ящики из досок, так как везти колоски было не в чем. Во вторую ходку лодочка почти развалилась, теперя на ней на два аршина от берега боязно отходить. Зато у ватаги всякой полезной рухляди стало так много, что жизнь начинала казаться не такой и печальной.

Второй уровень башни еще не был готов, но Дурной велел все силы бросить на помощь Мезенцу. Расчистили деляну, проборонили, как смогли сучковатыми палками – и засеяли озимой рожью. Потом выбрали большую низинку по берегу Бурханки и стали ладить там подсеку: подрубали деревца да кусты. Большое поле замыслили. Дождались сухой осени, когда лист падать стал и подожгли сухостой. То было время лесных пожаров, так что казаки не боялись, что по дыму их заметят.

Оказалось, зря.

В тот кон дозор в «гнезде» нёс Ивашка. Он ничего орать не стал, лишь быстро слетел с сосен и подошел к Тюте с Дурным. По счастью, Гераська тож стоял в паре шагов и услышал.

– Три лодки плывут с низов, – сухо бросил он. – Две малых, одна – велика. Но не дощаники: парусов нет, весла коротки.

– Точно?

Иванов сын только кивнул.

– Как мелькать начали, я тож думал: вдруг мнится? Но, когда они из-за зейских островков вынырнули – точно уверился. Лодки, не меньше трех. И людишек там с два десятка.

– А кто? Не рассмотрел? – с надеждой спросил Сашко.

– Далече, – вздохнул дозорный. – Как зейские воды в них бить начали, лодки сильно замешкались, но потом загребли прям под наш берег Амура. Там уж не видать из-за дерев.

– Можа, как и мы, схотели лагерь Хабарова подуванить? – с надеждой спросил Митька Тютя.

– Вряд ли, – покачал головой Дурной. – Сбирай людей, Тютя!

Пока дончак бегал по лагерю и орал в каждый балаган, чтоб снаряжались для бою, Дурной повернулся к Ивашке.

– Второй месяц мы уже тут. Должны были нас заметить, как не таись. Я вот думаю: раз малые лодки, то вряд ли издалека пришли. Верно? – дозорный подумал и кивнул. – А кто у нас на низу живет?

– По правому берегу Кокурей с улусом, но там точно все ушли. А по левому – немного ниже дючеры селятся. Дува-городок у них. Вроде, больше нет никого, тунгусы – далеко, солоны – еще далече. Да и лодок у них нет таких.

– Значит, ждем дючеров.

– Тута будем встречать? В башне?

– Не готова еще башня… Да и место показывать неохота. В лесу бой дадим!

Собравшиеся казаки тут же ответили дружным криком. Стали сбирать отряд. У ватаги имелось четыре самопала: три кремневые пищали и один большой мушкет с жагрою, фитильный. Последний решили оставить: фитиль дымит и воина выдает, а Дурной замыслил тайный бой. Тако же имелись турецкий лук Тютин и три лучка поплоше.

– Снаряжайте пищали тут! – велел Сашко. – Больше одного выстрела всё равно не сделаем.

Забили стволы вострым каменьем и рубленым свинцом – Дурной это давно готовил и даже один раз стрельнул для пробы. Дроб пробил плетень в десятке мест, но летели осколки недалече. Тютя с Ивашкой отобрали восьмерых. Оставшимся поручили башню с рухлядью стеречь.

– Тимофей, покомандуешь людишками? Обеспечишь нам тыл надежный.

– Я те обеспечу, молокосос! – Старик налился краской и недобро потянулся к сучковатому чурбаку. – Ах ты, ты шишига нечесаная! Сам еще сопля мелкая, а меня в обоз умыслил?! Да, вы еще все за мной по лесу побегаете с языками на плече!

По итогу Старика в отряд взяли, а башню доверили стеречь Рыт. И тут Дурной оборотился к Гераське.

– Есть тебе важная задача. Никто ведь лучше тебя лес не знает, и бегаешь ты лучше всех. Помнишь, к закату полоса кочкИ топкой идет? А потом кряж обсыпанный, глинистый?

– Как не помнить! – Гераська не переставал дивиться глупым вопросам Дурнова.

– Отлично! Значит, сейчас пойдешь к старой тропе у хабаровского лагеря…

И вот Гераська сидит на гнилом бревнышке, аккурат, на той тропе, где они давным-давно с даурским зверенышем сцепились. Чужаков он уже давно слышал: те бродили по брошенному лагерю и искали свежие следы. Таковых, понятно, не было. И вскоре, как и догадался Дурной, пришлые пошли в лес по натоптанной тропе. Хотелось дать стрекача, да Сашко повелел, чтобы чужаки его непременно заметили.

А Гераське-то и биться нечем! Всё с него мужики поснимали, чтобы бежалось легко и не чеплялся ничем. Только малое копьецо-пальму оставили да ножик. И вот Гераська изображал глухого и слепого блаженного, коий не чует приближение врага. А те шли неспешно и уже перестали галдеть. Но два десятка разве могут иттить вовсе без шума?

Вот сквозь листву мазнул по нему чужой взгляд. Другой, третий. Тело требовало бежать, гудело сжатой пружиной, но Гераська принуждал себя увлеченно ковыряться пальмой в земле. Наконец, чужие перестали скрываться и ринулись к казаку.

– А! – испуганно (как и велели) вскрикнул парень и рванул на закат, в сторону болотистой кочкИ. Без сабли, сумок, без куяка бежалось ему, аки соколу. Но он помнил, что чужаки не должны потерять его из виду. А еще спина покрывалась ледяным потом в ожидании копья или стрелы меж лопаток. Гераська догадлив был: тут же учинил петлять на ровном месте. Так и чужаки не отстанут, и попасть в него им будет несподручно. А вот, когда небо просветлело и пошла топкая болотина – уже наподдпал изо всех сил!

С кочки – на кочку, главное, не соскользнуть в черную жижу. Тут, конечно, не топь, но по колено и глубже увязнуть легко. Что и сделали пришлые. Некоторые из них тоже лес понимали и ловко учинили скакать, но больше десятка застряли и с злобными ругательствами принялись выуживать ноги.

Вот и кряж обсыпанный, о котором Дурной говорил. Гераська изо всех сил вглядывался, но так ни одного казака и не увидел.

«Неужто не поспели?» – испугался он, но в тот же миг из-за кусточка вытянулась грязная лапа Козьмы-толмача и поманила скорохода. Парень ринулся в заросли, и сразу слева грянул троекратный грохот! Чужаки присели, кое-кто укрылся за щитами на ту сторону, а из дальних зарослей справа враз засвистали стрелы – да прямо в открытые спины пришлых!

И вдруг над болотцем раздался душераздирающий вопль! Скрежещущий, страшный – Гераська еле узнал голос Дурнова. А слова поганые ему и вовсе были незнакомы. Зато дючеры дружно попадали прямо в грязь.

– Чо это он вопил? – тихо спросил Гераська у Козьмы.

– Что-то по-натковски, – хмурил брови толмач. – Там имена слуг Сатанаиловых… Проклял он их, вроде…

А казаки уже выскакивали из засады и бежали к пришлым. Вошедший в раж Гераська, разгоряченный бегом от смерти, подхватил пальму и ринулся в сечу…

Токма не было ее. Дурной злобно кричал по-натковски, чтобы вороги вставали лишь с пустыми руками, коли жить хотят. Те явно разбирали сказанное; да и мужики, грозно водящие из стороны в сторону стволами пищалей, из которых еще дымок шел – помогали лучшему пониманию. Двое лишь, завидев, что русских-лоча не так уж и много, схватились за копья, но Митька Тютя враз подскочил и упокоил их… Одного, кажись, навсегда.

Выстрел дробом почти в упор был страшным. Убило или почти убило шестерых, еще осколки да стрелы поранили с десяток. Только пятеро остались целыми. Казаки согнали живых в жижу поглубже и окружили. По всему, выходило, что убивать их не будут. Дурной строго расспрашивал пленников и передавал вызнанное казакам.

– Так и есть, мужики, они из Дувы-городка. Рыбаки нас как-то заприметили и князьцу своему рассказали. И тот послал сюда сына с отрядом – нас наказать. Слава богу, сына мы не прибили – вон он руку зализывает. Так что кровной вражды не будет.

Затем Дурной начал сам вещать на нерусской речи. Козьма нашептывал Гераське то, что сам понял.

– Бает им, что вы, мол, людишки дючерские, пришли на чужую землю и первыми напали на нашего человека, – толмач подмигнул Гераське. – За то их вина во всем, и им плату учинят. Но добрые русские казаки не станут лить лишней крови. Пущай только помнят, что за Зею им больше ходу нет. Это наш берег. И кого заприметим – того живота лишим.