Текст книги ""Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Юрий Иванович

Впрочем, так оно и было. Во-первых, полководец старался подольше не привлекать чужого внимания, а во-вторых, он ждал подхода конницы – две полных чалэ латных всадников и вспомогательных конных стрелков. Как-никак, это было две трети всех его сил. Увы, за короткий срок, Лантань смог собрать лишь чуть более четырех тысяч человек; выгребая местные гарнизоны, собирая ополчение, ну, и получив из старой новой столицы три роты мушкетёров.

Приближение всадников уже не могло пройти незамеченным (к тому же, уже совсем рассвело) – монголы заволновались.

– Вперёд! – отдал приказ Лантань, и его пехота – впереди тонкая ниточка копейщиков, следом роты стрелков с няоцян – потянулась к Преображенску, обходя его с юго-запада.

В Орде заревели многочисленные рога – и монголы подались назад. Спешенные ловили лошадей – в этой сумятице уже не разбирали, своих или чужих – и спешно собирались в конные кулаки. Без лошади в поле монгол не воин.

Сейчас в Кремле измождённые бутырцы и преображенцы занимали утерянные стены и дивились на новое войско. Правда, Олёша не ведал, что московитам приходилось смотреть на обе стороны: с севера спешно подходили чернороссы, которые всё-таки услышали битву и изо всех сил спешили спасти остатки защитников.

Когда, наконец, по берегу реки промчались бронированные сотни маньчжурских конных латников; промчались и принялись спешно выстраиваться подле пеших синезнамёнников – Бурни-хан осознал, что дело его плохо. Конное варево клубилось, бурлило; отдельные языки выплёскивались то в сторону ненавистных маньчжуров, то к берегам Новомосковки, к коим уже подбиралась северная конница. Но ни разу они так и не решились атаковать.

– Хун Бяо! – Лантань тяжёлым шагом настиг шустрого даоса. – Быстро на коня, и едем к воротам вашей крепости.

– Сейчас? – изумился Олёша. Ведь дураку понятно, что растерявшегося врага потребно немедля бить!

– Именно сейчас. Сиятельный император дал мне строгий приказ: ваш севастократор должен подтвердить все условия соглашения. Покуда этого не будет – Знамённое войско не стронется с места. Мы пока не пустим монголов к крепости, но атаковать не станем.

И они поехали. Посланник познакомил Петра Алексеича с Лантанем, и царевич клятвенно подтвердил, что согласен на все условия договора. Цинский дутун тут же с поклоном удалился – и вскоре маньчжуры двинулись в бой. Не спеша. У Орды был шанс ударить встречно! Цинов всего около шести тысяч, монголов всё еще заметно больше. Но они провели немало схваток, тогда как новый враг свеж и полон сил. А главное – с севера подходят черноруссы. И кидаться на юг, подставляя тем спину монголы не желали.

Орда сжалась. Огромный тысяченогий шар ощетинился копьями – а потом плавно потёк на закат. Бурни не принял бой и уходил от сражения. Впереди мальчишки гнали скот (благо, его собрали еще с вечера), а позади его прикрывали воины. Конечно, конные отряды врагов могли догнать чахарцев. Но это далеко не все силы союзников – и тогда Орда смогла бы их бить по частям. Так что Бурни был почти спокоен.

…Демид Дурновский ворвался в Кремль практически первым. Искал выживших земляков, хватал их, выспрашивал – и наконец добрался до севастократора. Лицо его кипело от разных чувств.

– Жив… Сдюжили, значит, – зачем-то говорил он и так понятное. – Бурни-подлец едва не провёл нас… Но откуда богдойцы-то тут⁈ Как ты их уговорил?

– Я вернул им все эти земли, – с кривой улыбкой ответил Пётр Алексеич. – Отдал Сунгари.

* « И тогда никто боле не станет оспаривать власть ихнего императора» – наследники монгольской династии Юань до последнего настаивали, что именно они законные правители Китая, а не какие-то выскочки из Маньчжурии.

Глава 21

Заставить замолчать Дёмку Дурновского было легко (он и сам болтать терпеть не мог). Но вот лишить его дара речи напрочь – такого Олёша не мог упомнить. Севастократору это удалось.

– Ты… Отдал… Что именно отдал? – наконец, смог выдавить из себя Большак.

– Вернул. Все земли по Сунгари. Что южнее Амура.

Большак кивнул. Лекарь отвёл глаза в сторону – очень не хотелось смеяться над растерянным видом старого друга.

– Сам? Вернул? – уточнил, наконец, Демид.

– Сам, – кивнул царевич.

– Так-то… мы за те земли ратились. Кровь проливали.

– А потом вы же сами мне сами их отдали. Как бросовое.

Демид нашёл в себе силы кивнуть ещё раз: было, мол, дело.

– И не жаль? – уже с ехидцей спросил он. – А на что опосля жить собираешься?

– Не жаль. Жить захочется и не такое содеешь. Да и от городка почти ничего не осталось. Проживу, Большак! От второго-то твоего подарка я не отказался.

– Чего?

– От золота.

– Золотишком, значит, себе кров у нас +оплатишь?

– Да как ты смеешь! Я всё ж севастократор всей Руси Черной, а не удельный князёк!

– А ты не лайся, Вашество! Чай, не с мальчонкой – с Большаком речи ведёшь!

У Олёши словно зубы заныли. Нешто так завсегда и будет?

Ругань оборвал совершенно нежданный спаситель.

– Твоё велиццтво… – глотая куски слов, слегка испуганно к севастократору обратился незнакомый чернорусс явно азиатской наружности. – Тамо это… Злой Дед тебя кличет. Очень просит!

– Иван? – Пётр даже забыл о Демиде и прихватил низенького мужичка за плечи. – Чего ж… сам не идёт?

– Не ходить ему уже…

– Живой хоть⁈

– Да, почитай, что и нет, – совсем сник азиат. – Дыра в пузе – потроха видать. Всякому ясно – скоро к духам пойдёт. Ты б сходил к нему, твоё велиццтво? Уж так просит…

– Я тоже иду! – Олёша подхватил тяжёлую сумку, с которой в походе не расставался и, не чинясь, кинулся к избе для раненых.

– И я! – бросил Демид.

Неожиданно на его пути встал тот самый плюгавенький азиатский морячок.

– Этта, Большак… Звиняй… Злой Дед больно царевича просил… Токма его.

Пётр Алексеич рванул на всю ширину немалых ног вслед за лекарем.

Ивашка метался в огнёвке и мало что соображал. Олёша упросил севастократора отойти и обождать, после чего занялся больным. На Москве он много сил и времени посвятил борьбе с этой напастью. С заражением да с микробами – как называл это Дурной. Опыт имелся немалый… да напасть эта очень часто побеждала.

Ныне вообще особый случай: раскурочило Ивашке пузо так, что только чудо поможет… нет, не выжить. Просто протянуть, хотя бы, до следующего утра. И микробная зараза его убить просто не успеет. Но облегчить последние часы жизни…

– Ты не зашьёшь ему рану? – тихо спросил Пётр.

– Не требуется, – мрачно вздохнул лекарь. – Я сцепил края скобами, но лучше, чтобы кровь выходила наружу, чем накапливалась в животе… Так меньше боли.

Ивашка лежал мертвенно-бледный, весь в испарине, и стонал с закрытыми глазами. Казалось, старик в обмороке, но на этот раз дёрнулся на голоса и открыл глаза.

– Царевич? Почто…

– Ты звал же меня, Иван Иваныч…

– Я? – удивленный мыльный глаз старого атамана блуждал по клети. – А и верно… Звал. Звал!

Ивашка обрадовался спойманной мысли, но тут же зажмурился от боли.

– Лёшка… Лёшка, чёрт никанский! Есть у тебя зелье какое для ясности разума? Потребно до зарезу!

– Нельзя тебе такое, – глухо ответил Хун Бяо. – Силы из ничего не берутся. Пилюля моя из тебя все запасы вытянет… Не останется сил.

– Нешто есть мне для чего теи силы копить! – выплюнул Дед в небеса слова, полные горести. – Подыхаю я, Лёшка… Ты то ведаешь всяко лучше любого из нас. Дай хоть высказать – можа, это главное, что мне в жизни осталось…

Олёша, вздохнул. Покосился на взволнованного севастократора и молча полез в сумку. Из деревянного футляра, крашенного чёрным лаком, достал почти такую же чёрную пилюлю из ферментированных трав. Посмотрел на Ивашку – кинул пилюлю в плошку с водой и старательно растолок пестиком.

– На вот, испей…

Маленький азиат-вестник заботливо приподнял голову драконовского атамана и помог тому выпить всю плошку до донца. Ивашка откинулся на подушку со стоном и прислушался к внутренним ощущениям.

– О как… – произнёс он спустя время; произнёс уже совсем другим, довольно крепким голосом. – Всё-таки колдун ты, Лёшка… Подь-ка поближе, государь.

Пётр, не чинясь, подошёл к лавке и сел в ногах у умирающего.

– Вот скажи, Пётр Алексеич, видал ли ты в Темноводье белок?

– Чего? – севастократор перевёл изумлённый взгляд на Олёшу: ты, мол, чем его опоил, лекарь?

– Ну, белок! – улыбнулся Ивашка. – Такие… по ёлкам скочут. Хвосты у их ещё пушистые…

– Да видал, конечно! Кто ж их не видел.

– А какого они цвету?

– Чего? Они… – царевич вдруг задумался и слегка удивленно ответил. – Чёрные.

– Во! – обрадовался Ивашка. – Чёрные. А на Москве-то твоей они рыжие, верно?

Пётр кивнул.

– То-то! – старик довольно кивнул, будто, доказал что-то. – И на всей России-матушке – рыжие. И даже в Сибири. А тут, у нас – чёрные. Ровно в Амур макнутые. Понимаешь теперь?

– По чести говоря, не очень, – смущённо ответил юноша.

– Это другая земля, государь, – вдруг жарко и страстно заговорил Ивашка, обгоняя самого себя. – Вроде, и не за морями, а совсем другая. Даже белки туточь другие. Всё другое. Даже Сибирь – она к России вроде как передом повёрнута. А Темноводье – оно на восход смотрит. Навстречь солнцу. Понимаешь? Русские сюда пришли, но русскими не остались. Что-то другое нарождается. Уж не ведаю я от чего: то ли Дурной так постарался, то ли сама земля здесь такая. И воздух больно вольный. Правда, бают, что Сашко сам от сей земли народился… От земли да от реки…

Унявшийся было Ивашка вновь запылал очами и даже попытался ухватить Петра за руку.

– Я к чему это сказываю, государь! Ты понять должен, что здесь той же России построить не выйдет. Вишь: городки со старыми прозваньями горят, а реки – падалью прованивают. Ежели ты будешь тут просто вспомощником царя московского, если попытаешься всю землицу под боярство отдать, а народишко в холопей заклеймить – ничего у тебя не выйдет. Бедой это обернётся. И для тебя, и для многих других. Ты сильный, Пётр Алексеич – то слёту видать. Можа, и перегнёшь Темноводье об колено. А можа, и не по-твоему выйдет. Больно строптивый у нас народишко…

Взгляд старого атамана затуманился.

– Внове я куда-то убегаю… Дурень старый. К чему я тебя позвал-то… Не смотри на эту землю, как на часть России. И на себя не смотри, как на часть Верха кремлёвского. Так уж вышло чудесно, государь, что свело воедино тебя и Темноводье. Ты всё еще видишь в этом изгнание. А ты узри возможности! Ты – молодой наездник с сильной рукой, крепкими ногами… и голова, навроде, ладно пришита. А под тобой конь дикий, необъезженный, но тоже полный сил. Будешь лишь смирять – или в бурьян полетишь, или коня запорешь. А ты дай ему понести тебя…

По сухим черепицам морщин Ивашки текли совершенно бесцветные слёзы.

– Так уж я хочу, чтобы ты это понял… Дёмка, ирод, тоже не всё понимает. Для него же всё просто в этом мире: как батька поставил – так и ладно. Он не видит, что большачество не столько помогает Руси Черной, сколько вредит. Да, дышится вольно, но страна расползается на куски, а жадные глаза со всех сторон смотрят на неё всё пристальнее. Вот уже и старые друзья с войной пришли. Дикому коню потребна сильная рука. Можа, когда-нибудь сильно потом и будет пригодна жизнь, Дурным удуманная и построенная. Только не сегодня…

Ты нужен Руси Черной, государь! А она нужна тебе! Только тут ты разогнёшься во весь свой рост. Шагнёшь на всю ширину шага своих ножищ.

– А Демид, значит, этого не поймёт, – задумчиво пробормотал севастократор.

Олёша, который тоже услышал слова царевича, на миг похолодел. Он-то, в отличие от Ивашки, был при разговоре Петра Алексеича с Устинкой Перепёлой. Того разговора, что про «хорошего Большака». Хун Бяо прекрасно помнил одновременно алчные и молящие глаза людолова.

«Меня в Большаки проведи, государь!».

Ох, кажется, эти слова сейчас раздавались и в голове царевича.

Ничего этого Ивашка знать не знал. И даже не подозревал. Глаза его снова затягивала паволока, он, наверное, уже толком не видел своего собеседника. Где уж потаённые мысли читать! Но заговорил старик о самом важном.

– Ежели кто и поймёт тебя, Пётр Алексеич, на этом свете – так это, как раз Демид. Я на вас обоих смотрю. На Дёмку поболее, на тебя, государь, конечно, поменее. Но главное я углядел: нет никого вокруг, кто был бы так схож друг с другом, как вы двое.

– Мы? Не мели пустое, атаман.

– Прости, государь, ежели обидел тебя тем, что сравнил с простолюдином…

– Да брось! Это пустое. Вы тут все по-инаковому живете и мыслите – я уж привыкаю. Только вот что между мной и Демидом общего? Куда пальцем не ткни – всё разное.

– Ну, ежели поверху глядеть, то да, – Ивашка мелко тряс головой, и это был дурной признак: иссякало действие трав. – Ежели поверху… А ежели в суть, то вы оба – что братья. Братья по общей беде. Оба вы – сироты. И обоим вам от отцов тяжкий груз на плечи лёг. Вот оно – сиротство это – вас и роднит.

Год 1693. Сирота

* * *

Глава 22

Огромные костры, разложенные по кругу, ярко полыхали и уверенно разгоняли ночную тьму. Всё вокруг наполнялось отсветами: тёплыми и малость зловещими. Людей вокруг собралось преизрядно, но Пётр смотрел только на одного человека. На Большака Демида.

На «родного брата» своего, по словам атамана Ивашки.

Надо же, что удумал тот перед смертью! Как их сроднил.

«Стой, стой! Грешно так говорить!» – осёк царевич сам себя. Всё-таки Иван Иванович ещё жив. По крайней мере, был жив, когда он покидал разорённый битвой Кремль. И лекарь Олексий оставался при нём, дабы продолжить борьбу за жизнь старика. Хотя, конечно, все понимали, что такому старому и с такой раной не выжить.

Ивашка, кстати, покончив говорить с ним, с Петром, нежданно попросил позвать к нему Перепёлу. И опосля того, как людолова изыскали, потребовал выйти всем. Прям потребовал!

«Ну, а что… Умирающему никто не указ. А его волю грех не исполнить».

Разговор тот вышел коротким. Выскочил Устинка из лекарской избы странный: по щекам борозды от слёз, щёки пунцовые. Глянул на ждавших снаружи, яко на морок ночной, ажно в сторону дёрнулся! А руки обе на груди держит. Ровно за пазухой кафтана птицу держит: сжал так, будто, выпустить боязно, но и раздавить страшно. Ни словечка никому не сказал, да убёг в сумерки.

А в двери Олексий встал.

«Всё, – говорит. – Никто более к Иван Иванычу не ходит. Этой ночью ему сильно худо будет».

Как будто, у людей иных дел нет!

Вот у него, у севастократора, этих дел выше самой высокой крыши! Дозорные следили за отходящей Ордой и беспрестанно слали в Кремль вестников.

«Покуда уходят на запад» – и это была единственная радостная весть. Потому что вокруг горелого Преображенска спокойнее не стало. На юге, несмотря на глухую ночь, стояло изготовленное к бою цинское войско. Меньше, чем Орда Бурни – только шесть тысяч человек, по словам Олексия – но это отлично вооруженная конница, крепкая пехота, обученные пищальники с фитильными мушкетами и даже немного пушечек. У войска того и корабли имелись – так что эти смогут достать на обоих берегах. И из-за стен выковыряют.

Старик Лантань, до сих пор терпеливо не снимал с себя доспех, давая понять – либо мы всё окончательно решим прямо сейчас, либо…

Чернорусское войско тоже держалось настороже. За Новомосковку они не переходили, а на её бережку ставили завалы и засеки, оборудовали раскаты для пушек.

«И против кого те пушки?» – мрачно задумался Пётр.

Так-то черноруссы в Кремль не вошли. Более того, многие из тех, кто участвовал в отчаянной обороне крепости, тоже ушли к войску Большака. Оставались лишь люди Злого Деда, не желавшие бросать умирающего атамана.

Три силы, три рати – и все смотрят с недоверием.

…Лантань всё-таки настоял на встрече этой же ночью. Неплохо зная о том, как устроена власть в Черной Руси, он требовал к себе Большака. Именно требовал; с тем, чтобы тот подтвердил договорённость о передаче империи Цин земель по Сунгари. И вот они все собрались подле старого бивака монголов. Маньчжуры запалили десяток больших костров, аж щёки горели – куда ни повернись.

На поляне – более сотни людей. И все разбились на три кучки. Еще недавно стояли против общего врага, а ныне тревожно мнут ладони на сабельных рукоятях.

Только Петра всё это мало трогало. Он смотрел лишь на стоящего вдали Демида. Смотрел и с борьбой душевной вспоминал слова Ивашки.

«Ну, что в нас общего? Худородец да царевич. Высокий? Так и тут Большаку за мной не угнаться, уж Господь росточком не обидел. Еще стар он – чуть ли не вдвое меня старше. Вечно смурной да молчун. Ликом – азият. Хоть, и неявно, а видны черты местные, инородские».

Да, впрочем, о чём он! Ведь ясно же, что Злой Дед не об том рёк.

Сироты.

Да, оба они остались без отцов. Только вот ничего Ивашка не понимает! В сиротстве ихнем Пётр видел ещё больше разницы, чем в облике. Ничего общего!

Царевич своего отца почти не помнил. Лишь смутно, очень смутно (ежели закопаться в самые закрома души) виделось ему нечто большое, огромное – и доброе. Огромный человек был громким и пахучим, после него всегда оставалась тугая смесь странных запахов. Он смеялся, брал махонького Петра на руки, что-то говорил густым грудным голосом. Ни лица его, ни слов – юноша не помнил более ничего.

Только звуки голоса и сильные жаркие руки. Добрые руки.

А потом всё исчезло. И далёкий неведомый отец. И любовь, и забота. Царевич враз пришёлся не ко двору. Вечно в закоулках, вечно никому не нужный. Мать? Мать о нём заботилась. Хотя, лицо её вечно было черно и смурно. Даже не верится, что эта женщина могла смеяться.

Мать никогда не рассказывала ему об отце. Велела его почитать, молиться велела за душу его, свечки ставить. Ровно царь-покойник какой-то очередной святой, а не его отец. Так старательно велела, что почти забылись те жаркие добрые руки. Может, то вообще был сон или морок… Или мальчик Петрушка сам всё выдумал. Чтоб ималась у него хоть какая-то любовь.

Брат Фёдор о нём изредка заботился. Но то было просто вежество. А вот вся родня евонная, Милославская Петра со свету сжить хотела. Опосля Пётр понял, что это из-за них мать его разучилась улыбаться. Дядья Нарышкины с заботой из кожи вон лезли, да вся она была приторной и неискренней. Ведь токма через Петра все их титулы да земли дарёные держались. Они и на Амур за ним поехали только от того, что на Москве им без царевича совсем худо пришлось бы.

Только Наташка. Да, сестрёнка его любила – это свет в оконце. Но малая она совсем. Её любовь – это любовь ребятячья. Любовь, в коей самому заботу проявлять потребно. А Пётр тосковал о сильны руках, которые его поддержат…

«Ничего у нас с Дёмкой общего нет! – дернул щекой Пётр. – Баяли, у Большака-то всё наоборот было. Он своего отца уже почти взрослым узнал. Тоже немного лет им вместе было отпущено. Только вот Демид всё отлично помнит! И любовь отцову, и заботу. Тот для сына даже книжицы писал; в ратные походы вместе ходили. У него-то в душе отца – горы цельные…».

Царевич вдруг понял, что смотрит на чернорусса с завистью.

«Ничего-то ты, Ивашка, не понимаешь, – вздохнул севастократор. – Хоть, и дожил до седин глубоких. Наше сиротство нас не сближает. Оно – пропасть меж нами. Он же и теперь не за Русь Черную борется. Он ради памяти отцовой всё делает. А я тут для чего?».

«Ради белок чёрных» – послышался в голове тихий насмешливый голосок. То ли ангела-хранителя, то ли бесёнка-искусителя.

Пётр вздрогнул. Он так глубоко ушёл в свои думы, что и не видел ничего вокруг. А теперь вдруг приметил, что Большак почуял его взгляд и тоже стал смотреть в ответ. Чернорусс вроде бы понял, что царевич вынырнул из своей дрёмы, улыбнулся широко и зачем-то (или чему-то) кивнул.

Опосля вышел вперёд и громко объявил:

– Черная Русь принимает решение севастократора. Ради вечной дружбы мы согласны возвратить Великой Цин все земли южнее Амура до Уссури и Ханки. Я и мои атаманы с чистым сердцем подпишем договор, поклянёмся нашим богам, если в него будет вписано: река Амур да станет открытой рекой для цинских купцов, а река Сунгари да станет открытой для купцов чернорусских.

Олёша быстро-быстро переводил речь Большака Лантаню. Тот сначала довольно выпрямился, но в оконцове нахмурился.

– Такое решение я принимать не вправе. О нём должен узнать великий император.

– Вот и славно! – вышел вперед севастократор. – Сегодня мы подпишем соглашение полюбовное, но не окончательное. Покуда мы учнём готовиться к выезду: и из Таванского острога, и из Преображенска. Ежели государь Цинский даст согласие – наши силы уйдут за Амур. Ежели нет – мы снова будем говорить…

Лантань смотрел на северян, долго, холодно. Черт его разберёт, что там за узкими азиатскими глазами кроется? Наконец, старик кивнул.

– Так и поступим. Завтра к вам прибудут мои шэньши, вы составите соглашение на двух языках и укажите отдельно своё условие.

И маньчжуры ушли. Их войско отступило от развалин Преображенска и встало лагерем у кораблей.

«А так даже лучше, – улыбнулся Пётр. – Не верю я монголам теперича, вот ни сколько. Лучше, ежели войско Цин тут подольше постоит».

Внезапно прямо перед ним вырос Большак.

– Кажись, всё, севастократор? Неужто отбились-таки? Дауры бают: чахарцы ушли уж далече. Не похоже, что на сей раз возвернутся.

– Ты поддержал меня, – царевич исподлобья смотрел на Большака, даже не собираясь говорить о пустом да вежливом. – Почему? Ныне днём ещё со мною лаялся, а теперь согласился?

«Слышал речи Ивашкины? Что ты таишь за пазухой?» – много вопросов вертелись в голове Петра и не все из них стоило выпускать наружу.

– Врасплох ты меня застал, государь! – развёл руками Демид. – Не успел подумать. Уж сколь воевали мы за эту землю, а ты рукой по-царски махнул и отдал. Оттого и озлился тогда…

– А теперь?

– А теперь подумал. Да и люди присоветовали… Видно же, что выбора не было. А земли… Ну, хорошие земли. Токма покуда не удержать их и не освоить. Тебя вот отправили – и то не сладилось. Ничо, земли в Темноводье с избытком.

Демид помолчал.

– Я бы тебя при любом раскладе поддержал, севастократор. Нешто не ясно было?

– Да откуда бы…

– Но мы же пришли к вам на выручку, – Демид даже расстроился. – Я пришёл.

Что-то непривычное; приятное и пугающее стало закипать внутре у царевича.

– А почему?

– Тоже, вроде, понятно. Зимой ты за всех нас сказал. Так сказал, что и добавить нечего было. А летом за свои слова ответил. Такое на Черной реке ценят. Да и как ответил! Люто и крепко твои московиты за Кремль постояли. За всю Русь Черную. Даже завидно немного.

У Петра уже с языка было слетело: «Царёво войско токма так и стоит! Вы ещё всю его силищу не видели!». Но вовремя язык прикусил. Инда, по-разному стояло то войско. Чигирин, конечно, на века стал полем славы (и бутырцы в тех осадах тоже ратились). А вот супротив ляхов выходило не очень… Да и вообще, не то время, чтобы хвастать. Похвала Большака, хоть, и проста, зато шла от сердца.

Наверное, впервые севастократор и Большак поговорили без свары…

«Как и мечтал Перепёла – криво усмехнулся Пётр. – Правда, тот мечтал о другом Большаке».

…Через три дня хоронили Ивашку. Конечно, не его одного – десятки, если не сотни людишек удобрили преображенскую землицу. Ну, монголов (каких нашли), знамо, в яму покидали. А своих прямо на хлебном поле схоронили. Целое поле холмиков выросло… Но именно Злого Деда провожали особо. Ушел последний из ватажки Дурнова, што основали Темноводный. Что создали всю Русь Черную. Ивашка пережил всех и уходил с чистой совестью: опосля того, как миновала угроза Темноводью.

Вернее, не Ивашка уходил. В последний путь провожали светлого боярина Артемия Измайлова. И от этой мысли у Петра кругом шла голова. А всё Перепёла!

Людолов все мирные три дня, ровно, в воду канул. Не видели его на тризне по павшим. И даже, когда царь сыпал наградами для героев (что-что, а казну удалось сберечь – наград хватало) – его никто не видел. Хотя, многие пошли бы в свидетели: в боях вёл себя Устинка, как настоящий воин. Лишь в день похорон возник вдруг Перепёла – бледный, отчаянный, колпака нет, крестик набок висит – и метнулся севастократору в ноги.

– Прошу, остановись! – глухим голосом пробормотал. – Не хороните ево Ивашкой Ивановым!

– Что⁈ – изумился не один Пётр, все вокруг выпучили глаза.

– Вот… – и людолов протянул царевичу измятый бумажный лист.

Пётр принял его, развернул.

«Я, Артемий Васильевич Измайлов, боярин изменнического рода, сын Василия, внук Артемия Измайловых, кои были казнены царём Алексеем за подлое предательство, Я, пред Богом и людьми признаю Устина Перепёлу своим кровным сыном».

– Это что? – Пётр так растерялся, что голос его в конце вопроса сел.

– Это Ивашкиной… Это отцовой рукой писано, – глухо пояснил людолов. – В тот день, когда ты с ним, государь, беседу вёл. Он же позвал меня… опосля. Подозвал и спросил шепотом: «Хочешь быть моим сыном? Ну так будь! Токма нести тебе родство со мной в полной мере!»… Вот. И это начертал… Долго смеялся потом. Я спросил его, что мне с этим делать? А он: «А что хошь. Хошь – становись сыном изменника. Хошь – сожги и забудь».

Глаза Перепёлы забегали. Словно, сызнова принялись его мучить демоны, кои терзали людолова все эти дни.

– И ты значит…

– Я не хочу, чтобы его хоронили Ивашкою! – внезапно твёрдо выкрикнул Устинка. – Вот!

И он быстро размотал лоскут холстины, в котором, оказывается, хранил кусок доски. На том куске коряво было вырезано «Артеми Василевич Измалов бояр».

«Надо же! – Пётр в изумлении повернулся и посмотрел на открытый гроб (ему даже показалось на миг, что мертвец подмигнул). – Сам Измайлов!».

Разумеется, он знал об этом роде. Некогда очень влиятельном. Роде царских окольничьих и воевод Больших полков… А потом, после осады Смоленска, пришла на них опала. Главу рода да сына старшего казнили, прочих сослали по окраинам Руси-матушки…

– Выходит, в изменники решил пойти? – снова поворотился Пётр к Устинке.

– Выходит, так, – Перепёла опустил голову.

Хорошие вышли похороны. Севастократор прилюдно вышел и громогласно объявил, как на самом деле звали пред Богом и людьми павшего драконовского атамана. И добавил.

– Я не знаю, како решит мой венценосный брат на Москве, но волею своей установляю: никаких вин за Артемием Измайловым не держать! Имя его чисто передо мной и перед всей Русью Чёрной. Пусть уходит с честью! Царю Фёдору же я отпишу о славных деяниях боярина Измайлова и заслугах пред Его и моим престолами!

Так и сказал «Его и моим престолами». Никто, правда, не учуял крамолы. Почти никто: братья Нарышкины только вздрогнули, Долгоруков глаза выпучил, а старик Гордон приподнял бровь.

Пётр повернулся к обомлевшему людолову.

– Эх, Устинка! Ежели и царь Злого Деда простит – быть тебе на Москве богачом!

Про наследника драконовского атамана он на похоронах говорить не стал. Не хотелось. А вот, по возвращении в терем, вызвал Николку Алтанова и составил грамоту о «боярском сыне Устине Измайлове-Перепёле». Всё ж таки не законный сын, а байстрюк. Но признанный наследник. Здесь, на Амуре – просто бумажка с буквицами. Но вот на Москве она и впрямь может людолова на высокие пути возвести.

«Ежели брат покойного наследника рода Измайловых простит» – усмехнулся царевич.

На поминках собралась тьма народу – кажен считал долгом своим проводить старого атамана. Его драконовский отряд – так вообще всем составом! Других тоже набралось изрядно. И как-то само собой вышло, что Пётр сел рядом с Демидом. Пили довольно чинно, но взрослый крепкий Большак захмелел быстро. Уперся в стол обоими локтями, грузно обвис на них, смолк надолго.

– Не понимал я, на кой ты потребен Черной Руси, – вдруг заговорил он, не поворачивая лица. – Да и ныне не понимаю.

Тихо просмеялся и потряс головой.

– Просто два человека говорили мне: нужен! Ивашка да Олёша. Они говорили мне о резонах, но я их не понимал. Просто поверил. Но больно хотелось мне, чтобы ошиблись они! Понимаешь? Тогда в Болончане на время стало ясно, что так и есть: я прав, а они ошиблись. Ну… Так мне мнилось. Вы были чужими, чужее монголов или чосонцев. И… И, когда всё меняться учало, я не видел и видеть не желал. Долго. Да что там – до сих пор не вижу. Просто не верю я уже в свою правду.

Большак разогнул широкую спину и вперил свой бурно-кипящий взгляд в царевича.

– Ну, скажи уже хоть ты мне! Зачем ты Руси Черной? Я постараюсь поверить!

«Кабы я сам знал» – прикусил губу Пётр. Хмель и его голову уже кружил, хотелось рвануть рукой, разорвать паутину непонятия! Вот Ивашка знал. Он и не молчал – много всякого говорил (причём, кажись, и не ему одному). И ведь ясно вроде говорил – а не ухватишь.

– Ты найди мне место, Большак! – криво улыбнулся он. – Тем паче, нынешнее место, я, навроде, потерял.

Демид подозрительно сощурился, вглядываясь в лик севастократора: над чем это тот смеётся? Потом задумался. И вдруг – хвать царевича за руку!

– Поехали со мной! Завтрева же!

– Куда это?

– Далеко, севастократор. Но до осени обернёмся.