Текст книги ""Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Юрий Иванович

Черкас вёл тяжелый клинок снизу вверх, чтобы тот вошел под пластины якутского куяка, в который был облачен темноводский атаман. Однако Дурной рефлекторно дернул рукой. Сильно порезался, но изменил траекторию удар. Кинжал клацнул по доспеху, а обожженный болью Санька внезапно подумал: и почему это казаки не носят наручи?

– Климка! – испуганно заорал младший Сорокин. – Охолонь, Донщина!

Но хам уже с тихим шелестом выпускал на свободу татарскую саблю. Дурной отскочил назад и выхватил свой клинок. После весенней битвы на ледяном окопчике атаман обзавелся новым оружием. Маньчжурская (или китайская) сабля имела излишне широкий и потому тяжелый клинок, у нее практически не было гарды, зато сталь – первостатейная! Рукоять у нее такой длины, что и в два кулака можно ухватиться. А навершием ей служила бронзовая, потемневшая от времени голова дракона. Монстр скалил пасть на весь мир, постоянно готовый к бою.

«Нда, а я вот не готов оказался, – скривился Известь, глядя на присевшего, ровно кот перед прыжком, Донщину. – Забавно: второй поединок за час. И как-то мы на фоне дауров не очень по-рыцарски смотримся».

Донщина решил, что хватит уже «даурской подстилке» рефлексировать и резко кинулся в атаку. Сорокинцы ему не мешали, но и останавливать не спешили. Нормальная пацанская разборка, восходящая своими корнями к божьим поединкам. Черкас действовал намного быстрее, но «драконий меч», благодаря массивности, останавливал удары противника даже вяло поставленными блоками и сливами. Тогда как уже его удары легонькая татарская сабля сдерживала с трудом. Климу Донщине приходилось отводить удары и уходить с линии атаки. А это нелегко даже такому обладателю кошачьей ловкости.

Главное, на чем сконцентрировался Санька – берёг пальцы. Противник быстро понял, что гарда «драконьего меча» их толком не защищает и принялся бить именно туда. Дурной постоянно менял руку, брал оружие двойным хватом, аки самурай. И время от времени рубил по Донщине с плеча: безыскусно, но по-молодецки. Черкас отпрыгивал, но снова врывался в круговерть боя.

Левое предплечье Дурнова всё сильнее пульсировало болью от пореза. И кровопотеря – пусть и небольшая – давала о себе знать. Ухватить бы казака, да грохнуть оземь… Но Санька не Делгоро, а противник его заметно ловчее князя Чипы. Он не позволял Дурнову развернуть себя лицом к солнцу, не дал зажать между собой и кострищем. Донщина всегда находил, куда ускользнуть во время атак «драконьего меча».

«Я однозначно выдохнусь первым, – кусал губы беглец из будущего. – И рука левая отяжелела».

Невольно косился на своих: не помогут ли. Но те стояли на месте… И правильно делали. Если принцип единоборства нарушить – тут их всех и перебьют. А потом уже дауры перебьют сорокинцев… вместе с остальными темноводцами. Объяснить бы это бесноватому Донщине – но как это сделать? Да и не послушает.

– Дебил! – заорал на него непонятно Известь. – Что ж ты всё портишь, падла?!

И ринулся в атаку.

…Наверное, это и впрямь был божий поединок. Потому что всё решилось само собой: уходя от разъяренного «драконьего меча», Донщина ловко прыгнул в сторону – и наступил ногой на полешко, которые были раскиданы вокруг костра. Полешко крутанулось, нога взлетела вверх, а черкас, согласно всем законам физики, грохнулся на спину. В это время тяжелый «драконий меч» продолжал свой «полет» и с размаху впился в голень. В самую косточку, которую слегка-то ударишь – и стонешь от боли. А тяжелый китайский клинок вошел в кость сантиметра на два.

– Сучий потрох! – завыл от боли Клим Донщина и в ярости метнул свою сабельку в атамана.

Но сабля не копье, да и разум черкаса от боли помутился. Санька только слегка отвернул плечо, и «татарка» бессильно скользнула по стальным пластинам. А вот «драконий меч» для колющих ударов гораздо более сподручен. Дурной понимал, что жалеть сейчас не надо. Нельзя ни в коем случае! Задавить протест в корне, жёстко и бесчеловечно. Нависнув над проигравшим, он развернул клинок в горизонтальной плоскости и двумя руками всадил его Донщине меж ребер. Чуть слева от «солнышка»…

…Как выяснилось, «сорокинцы», действительно, спрятали большую часть награбленного. Устроили схрон в скалистых расщелинах на Тугирском волоке.

«Части дувана мы лишились еще допреж, – вздохнул Яшка Сорокин. – Кто из народу, когда вняли, что брате мой и впрямь нас на Амур ведет – спужались. Людишек с сорок учинили бучу. Ну-тко, по итогу уж менее их стало. Но один дощаник гаденыши умыкнули и вертались на Олёкму».

Что «воры» сберегли – честно закопали в горах. Еще до сумерек Дня Двух Поединков, братья Сорокины отобрали десяток своих людей, Санька добавил два десятка своих – и темноводские дощаники пошли на Урку-реку, выкапывать сокровища. Остальные решили за это время восстановить порушенную флотилию «воровского полка». Хоть часть.

Верхнеамурские дауры воспротивились было этому. Они не хотели подпускать лоча к реке, опасаясь, что те сбегут. Помогло лишь посредничество Делгоро. Да еще то, что Санька сам предложил дать северным князьям заложников. Сорокинцы загудели возмущенно, но беглец из будущего удивил всех, отдав в аманаты пополам своих и чужих. «Я не вижу разницы между вами и нами» – как бы сказал этим атаман. Причем, из своих он выбрал тех, кто уже немного балакал на даурском и имел немало приятелей среди зейских родов.

– Задача, мужики, у вас непростая, – проинструктировал он свою пятерку. – Я хочу, чтобы вы изо всех сил пытались сблизиться, сдружиться с местными. Надо показать, что мы вполне можем общаться друг с другом. Как равные. И даурам показать, и нашим новым знакомцам. Делгоро и его батары тоже будут поблизости – поддержат, если что.

Северные дауры раскинули лагерь поблизости и старательно следили, как две сотни «жертв царизма» пытались собрать из обгорелых развалин дощаники. Точнее – 227 душ (без тех, кто уплыл за кладом). И среди них были не только мужики. «Воры» привезли с собой полтора десятка баб. Дети тоже имелись, но совсем чуток. Оказывается, некоторых уводили на Амур целыми семьями. И именно что уводили! Силком! Что называется «за уши тянули к свободе». Так, среди сорокинцев оказалась целая семья Кондрашки Деребы. Его с братом и сыном забрали насильно, ибо это была семья корабелов… Ну, по сибирским речным меркам. Больно нужные мастера оказались, так что их разрешение особо и не спрашивали.

Санька оживился и принялся вовсю «анкетировать» сорокинцев, но увы – мастеровых здесь оказалось немного. В основном, голытьба, которая никак не могла себя реализовать под бдительным царевым оком. Костяк «полка» составляли с полсотни служивых, большей частью – ссыльные литвины и черкасы, попавшие в плен в ходе многочисленных стычек Москвы с Речью Посполитой. Будущие белорусы и украинцы говорили чудно (даже по местным меркам), но это было мало похоже на мову населения двух братских советских республик. Впрочем, и русский язык образца XVII века сильно отличался от того, на котором изначально говорил беглец из будущего.

Ссыльные были шумны, дерзки и своевольны; каким-то неуловимым образом они заметно отличались от московитов. А ведь здесь, на Амуре, собрались самые яркие и буйные представители великорусского племени. Пассионарии (Санька успел в вузе познакомиться с модной теорией ранее опального советского ученого Гумилева).

Работы шли споро, но дауры порушили корабли лоча с особой тщательностью. Так что по итогу удалось собрать два дощаника и одну купеческую барку. Суда скрипели-пердели, но на воде кое-как держались.

– Ничо, сойдет! – усмехался темноводский атаман. – Нам, главное, на низ сплавиться – думаю, выдержат дорогу.

За прошедшие несколько дней только одна новость омрачила общий эмоциональный подъем: Михайла Сорокин все-таки помер от полученных ран. Ужасающийся собственному цинизму Дурной не мог решить, рад он этому или нет. С одной стороны, ему нафиг не упал под боком яркий авторитарный лидер, а главарь «воровского полка» несомненно был таким. Но, с другой стороны, только он мог держать в кулаке эту беспутную вольницу. Ни у его брата, ни у есаула Федьки Красноярова это делать не выходило. Более того, в служилом ядре сорокинцев явно формировалась «фронда».

Дружки «невинно убиенного» Клима Донщины волками зыркали на Дурнова. Они и младшего Сорокина ненавидели, считая, что тот бросил «своего» чужаку на съедение. Ванька Кудря, Федулка Пан да два Петрухи – Кисель и Панко – были прожженными воинами-рецидивистами, пускавшими души на тот свет конвейрером. В «воровском полку» они, да еще полтора десятка ссыльных бойцов, занимали положение элитной урлы. Старшего Сорокина они слушались, ибо было при нем вольготно, да и верховод их, Донщина, Михайлу уважал и велел слушаться. Теперь же урла явно предчувствовала крах всего того «прекрасного», что у них было. В сложившейся ситуации они не видели, что Темноводный спас их от гибели. Нет, их волновало исключительно падение статуса.

«Ничо, – косился на урок Известь. – У нас на острожке тоже волчары найдутся. Да я на вас Ивашку со Стариком натравлю – они от вас пустого места не оставят. В самых разных смыслах. А если Митька, да Мезенец, да Нехорошко подтянутся! Да с Якунькиной братвой… Ничо, выправим вас… Или пошлю осваивать Сихотэ-Алинь».

На самом деле, его больше волновала только судьба кладоискателей. Богатство, оно, знаете ли, имеет свойство кружить голову и сводить с ума. Не только ненадежным сорокинцам, но и даже своим, темноводцам. Но обошлось: к концу июня дощаники вернулись, тяжело осевшие от выкопанных богатств. Санька бегло пересчитал своих флибустьеров – дебет с кредитом сошелся – и он, наконец, с облегчением выдохнул.

Да рано.

Обозрев свежевыкопанные лари, бочки, кожаные мешки, сорокинцы резко позабыли, что находились на волосок от смерти. Забурлила безхозная вольница! Как говорится: обещали абстрактное и далеко закопанное, а теперь отдавать надо вполне реальное и осязаемое! Да и практически «свое»!

– Дурной, ну, шо ти мнёсся! – поедал Саньку сливовыми глазами шубутной Василько Мотус. – Бачь, яко ладно всё склалось: дуван – вин! Чайки – на реце! Седаем и гребем! Ну, давай! Обведем нехристей – то ж богоугодно дило!

– Они выпустили вас с той деревни, – сдерживая ярость и мысленно приглаживая шерсть, объяснял Известь. – Потому что мы договорились. Дауры поверили вашему слову. Моему слову. А я лично кидать людей не привык.

– Тю! Ляд з ими! – Василько искренне улыбался, распахнув миру все оставшиеся в его рту зубы. – Утрутся!

– Зато я не утрусь! – Дурной уже весь звенел от гнева.

Он давно подавал своим сигналы, и сводный русско-даурский отряд Темноводья потихоньку собирался в одну кучку. С оружием. Увидев, что курки взведены, а порох на полки насыпан, атаман вскинул руку – и на «воров» уставились четыре десятка стволов, набитых свинцом по самое не хочу.

– Стоять на месте! – рявкнул Тютя.

– Значит, так, – дождавшись тишины, севшим голосом заговорил Дурной. – Я вам мешать не стану. Вы крест целовали, маткой божьей клялись – и, если для вас этой пустой звук – это ваш выбор и ваша судьба.

Выдерживая паузу, Дурной постарался заглянуть в глаза каждому.

– Но и помогать мы вам тоже не станем. Сейчас отойдем в сторону – и разбирайтесь с даурами сами. Эти ребята только обрадуются возможности отобрать всё, а не половину. Но, даже если вы от них вырвитесь… Попутного ветра в костлявую спину! Прямо в лапы к Онуфрию Кузнецу. Уж он-то порадуется возможности сделать приятное воеводе: прислать воров в кандалах. И дуваном вашим прибарахлиться.

Тут Санька лукавил: Кузнец не знал о восстании сорокинцев. Однако Дурной сразу внедрил последним такую дезу.

– Я вам предложил жизнь новую, а вы… за шмурдяк скурвились! – он так расчувствовался, что даже голос на миг дрогнул. Известь тут же озлился на самого себя, сплюнул смачно в сторону всего «воровского полка». – Ну, валите, шавки! Удачи желать не буду.

Темноводцы шаг за шагом стали отходить от берега, не опуская стволов. Тягостная тишина накрыла низинку. Только шарканьем подошв о землю и прерывалась.

– Да мать жеж перемать! – Василько Мотус в сердцах смял шапку и грохнул ее оземь. Потом с тоской посмотрел на заваленные тюками дощаники, вздохнул протяжно…

– Ну, шо, браты… Выгружай!

«Дрались» несколько часов. Великие воины двух народов превратились в торгашей и срывали глотки за каждую тряпочку, за каждую медяшку. Дурной терпеливо ждал, понимая главное: крови не будет. Все приняли реальность.

Плыть решили с утра. Нагрузили четыре дощаника и барку, что и кто не влезло – загрузили на плоты, которые потащат за собой суда. Сплавлялись осторожно, да зря: Кумарский острог был уже пуст. Могучая, по местным меркам, крепость, обжитая, с множеством строений – просто брошена. Потому что приказному с полком восхотелось двинуться в новый «саранчиный» поход – грабить дючеров на Сунгари. Ведь и после не вернется! Что им мешало? Дурной даже задумался: а может переселиться сюда? Но в тот же миг осознал: он не хочет покидать Темноводный.

В который душу вложил.

Но и Темноводный острог уже не мог оставаться прежним. В миг его население выросло в четыре раза: было около восьми десятков, а стало тридцать. Разумеется, в пределах стен такую толпу не разместить. Спешно ставили землянки и летние балаганы. Отобрали людей, которые хоть немного были знакомы с ткачеством, разведением овец или выращиванием льна – и отправили и в Северный острожек к Якуньке. Среди добычи, кстати, и семена льна нашлись – увесистый мешочек. На будущий год можно засеять пару соток и разнообразить ассортимент якунькиной мануфактуры.

Самых ретивых земледельцев – а таких набралось с полсотни – отселили выше по Зее, предложив осваивать столько земли, насколько у них сил хватит. С семенным материалом, правда, было туго, но Дурной очень рассчитывал на урожай этого года. Все-таки размер полей уже заметно вырос.

Еще группа переселилась в северные холмы, где рос приличный лес и стояли углежогные ямы. Но все равно в Темноводном теперь жило не менее двух сотен. Материальное благополучие острога стремительно таяло. Требовалось срочно озадачить новичков работой: охотой, рыбалкой, рубкой леса. Что многим пришлось не по нраву. Еще бы! Люди привыкли почти год жить с награбленного, причем, жить вольготно.

Но обустраивались.

Когда по высокой июльской воде дозорные рассмотрели на Черной Реке дощаники Кузнеца, Сашко сам поспешил им навстречу, не желая, чтобы приказной увидел столь большие изменения. Конечно, полностью таиться не стал, «признался», что подобрал на реке несколько десятков бродяг. Поскольку Онуфрий сын Степанов о похождениях «воровского полка» ничего не знал, то и значения большого не придал. Ему новенькие без надобности – только лишние рты. А уж верстать их на службу – это настолько дорого, что и заговаривать не стоит.

И всё-таки Саньке хотелось, чтобы Кузнец был подальше от его дома. А потому сразу сунулся к нему с предложением, которое вынашивал уже второй месяц.

– Приказной, а почему бы тебе на верхний Амур не податься? Помнишь, Зиновьев еще велел остроги ставить? Я вот один сделал. Так и ты можешь Албазин городок превратить в настоящий острог. Подготовь поля, а весной я тебе с ясаком зерна на посев привезу. Вот, получается, и выполним мы волю Москвы.

– Ты ж сам баял, Сашко, что война с ляхами. И никакие войска сюда не придут, – прищурился Кузнец.

– Так и есть, – кивнул Дурной. – Только приказы-то никто не отменял. Сам знаешь, как на Москве судят: дело не в полезности, а чтоб начальство слушались. Без разговорчиков!

Приказной неожиданно искренне расхохотался.

– А хлеб не для царского войска, он для тебя и твоих людей будет нужен, – продолжил Санька. – Поверь, на будущий год тебе на Шунгале уже не фартанёт. Больше там зерна не с кого брать будет.

– Да уж поверю… Вещун, – Кузнец резко посерьезнел. – Так ты мне осенью бы и свёз хлеб. Сразу, как пожнете и обмолотите.

– Э, нет! – улыбнулся темноводский атаман. – Так вы его за зиму и съедите. Вот ты сначала в Албазине поля обустрой, а перед севом я и привезу. Чтобы точно уже.

Кузнец долго с прищуром рассматривал беглеца из будущего.

– Эвон, как всё спровернулось… Ровно и не тот ты Дурной, какова из речки изловили. Ладно! Таков уговор: мы пойдем на Албазин, а чтоб места энти без догляду не оставлять, я тебе почтенного сына боярского Пущина оставлю!

– Зачем он мне сдался? – скривился Дурной.

– А мне?! – не сдержался приказной. – Житья от него нету… И никак его взад не отправлю. Так что давай! А то ишь схотел, чтоб тока тебе жисть всласть была. Не пойдет! Такой уговор: принимай али нет.

Дурной долго мялся, жуя губу. Покачал головой. Но, вздохнув, ударил по рукам.

Год 24-й от рождения/1655
Внучка Бомбогора

Чакилган не любила лоча. Черные тени выплывали из самых тайных мест ее души и окутывали сердце, когда рядом оказывалось слишком много этих больших, шумных носачей с выпученными глазами и волосатыми лицами. Но она любила Сашику. Всем сердцем, которое начинало бешено колотиться, когда тот прикасался к ней – с неизменной заботой и трепетом. Когда говорил с ней тихим голосом, когда касался губами губ.

Такую вот шутку учудило с ней мудрое Небо: весь народ она не любила, а без одного из них жить не могла. Когда далекой темной ночью Сашика пришел за ней, разрезал путы и вернул свободу… это было… это было такое чудо! Каждый раз, вспоминая, Чакилган холодела и пылала огнем, а по ее коже бегали невидимые букашки.

Впрочем, лоча (или казаки, как они сами себя называли) тоже были разные. Самые первые, кто с Сашикой строили Темноводный городок, казались не такими уж и страшными. Они любили Сашику, защищали его, сражались за него. Из всех тех, Чакилган опасалась лишь Козиму да Ивашку. Но первый погиб весной, а Ивашка… Девушка чувствовала между ним и своим мужем какую-то странную связь. Дружбой это назвать было нельзя, но эти двое с недавних пор стали друг другу доверять.

Новые лоча, что поселились в Темноводном позже, нравились ей гораздо меньше. Были они, как те, что держали ее в плену у злого Хабары. Но это могучие воины, что слушались приказов ее мужа. И Чакилган понимала, что они ему нужны.

Но недавно в городок приехали еще лоча. Слишком много их. Совсем чужие. Многих из них жена атамана не только не любила, но и боялась. Они бросали на нее липкие взгляды, шутили гадко и похабно, не смущаясь, что она слышит их шуточки. Конечно, и у ее отца бывали разные батары. Воинский путь тяжел и мрачен, люди, идущие им, легко ожесточаются. Но Чакилган и помыслить не могла, чтобы кто-то из них, хотя бы, один такой взгляд бросил на дочь Галинги.

А смотрели новые лоча не только сально. Всегда смотрели свысока. Не только на нее, но и на всех дауров и бираров, живущих в Темноводном. Их не волновало ни то, что Чакилган – жена атамана, ни то – что она дочь могучего князя. А ведь девушка спрашивала у мужа, и тот рассказал ей, что большинство из пришлых в своей родной земле были голытьбой, не имевшей ни личных стад, ни своей земли. И все поголовно они – преступники, которых Белый Царь непременно казнит, если поймает.

Зачем они нужны Сашике? Чакилган старалась понять, но не могла. Новые люди либо казались жалкими, либо пугали. Они постоянно просили или требовали. Устраивали склоки, как со старыми казаками, так и между собой. Конечно, не все. Но на виду как раз эти.

– Я кого-нибудь из них прирежу, – в сердцах восклицал маленький тигр Аратан, сидя у нее в гостях. – Зачем они Сашике?

Чакилган молча вздыхала. Хорошей жене полагается защищать мужа, но друг озвучил ее собственный вопрос. И Чакилган не знала нужных слов для ответа.

Аратан часто заходил к ней в гости. Ведь именно он когда-то принял испуганную пленницу из рук Сашики. Совершенно чужой человек, но он честно довел ее до владений рода Чохар и передал отцу. Маленький тигр происходил из рода хэлэг, что раньше жил выше по Черной Реке. Его мокон был полностью уничтожен казаками-лоча, и парень принял род Чохар, как родной. А спасенную девушку считал своей сестрой, и не переставал о ней заботиться… Делгоро даже ревновал. Аратан не пытался приблизиться к княжеской семье; к таким вещам человек, лишившийся всего самого ценного, был полностью равнодушен. В маленьком тигре скопилось очень много ненависти, но, если уж кого тот любил, то любил изо всех сил.

Маленьким тигром Аратана называл Сашика. Однажды в разговоре он проговорился, и Чакилган поразилась точности сказанного! Невысокий худощавый даур был очень горячим, и в ярости взрывался, как пороховница, брошенная в костер. Княжна была рада, что такой опасный человек считает их с мужем своими близкими людьми. Сашика рассказывал, как в весеннем сражении тот спас ему жизнь.

– Какая была жизнь хорошая! – не унимался Аратан, возмущаясь переменами. – Сытная! Славная! Тут ведь и лоча подобрались не самые ужасные. Разумные, с которыми можно иметь дело! А теперь…

Теперь – не такая хорошая. Даже в самом простом: Темноводный голодовал. На столько ртов запасов не имелось. Летние леса и реки уже становились щедры на свои дары, но и этого не хватало. Пришлось пустить под нож несколько лошадей. По счастью, Тютя встал грудью и не дал забить лишнее.

– Не будет здесь ничего хорошего, Чакилган, – мотал головой Аратан. – Ты ведь знаешь, как твоего мужа казаки прозывают? Дурной. По-нашему, Ходол. Иногда мне кажется, что они правы…

– Э, нет! – этого жена стерпеть уже не могла. И здесь у нее были нужные слова.

Сашика был странным. Он говорил и делал такое, что не укладывалось в голове девушки. Беседуя с Тимофеем Стариком или с Мезенцем, она узнала, что это и в головах лоча плохо укладывалось. Ее муж был такой один на весь свет. Странный. Порой очень уязвимый. Нередко ошибающийся. Но он упорно шел своим собственным путем, словно, понимал что-то важное об этом мире. Он был будто шаман. Только без магала и унтура, не входящий в чоркир. Недаром же казаки прозвали его не только Дурным, но и Вещим. Только последнее прозвище обычно использовали между собой. Чувствовали, что Сашике оно не нравится.

– Ты не прав, Аратан, – не злясь и не обижаясь, ответила Чакилган. – Ты просто не видишь так, как он. Впрочем, я тоже не вижу.

– Чего я не вижу? – нахохлился маленький тигр.

– Вот представь, что ты пошел на охоту. Встал перед ельником. Ни следов нет никаких. Ни запахов. И ты идешь дальше лосиной тропой, надеясь, что по ней выйдешь на рогатого быка. А Сашика… он по лесу не умеет правильно ходить, лук у него плохонький, да и стрелок он неважный. Зато для него эти ёлки будто прозрачные. Наш Ходол отлично видит, что совсем недалеко за деревьями свежая лежка, в которой притаилась жирная кабарга. А еще он видит, что тропа лосиная, которой пошли прочие охотники, ведет в топь… Понимаешь?

– С чего это лосям тропу торить в топи? – нахмурился Аратан.

– Да не в этом дело, – расстроилась княжна, что все-таки нашла недостаточно верные слова. – Главное, что любой из нас пройдет мимо ельника, а Сашика двинется прямо туда. И для всех будет выглядеть глупым. Но в итоге добудет кабаргу именно он.

– Если попадет.

– Верно… – Чакилган опустила глаза. – Всегда есть шанс не попасть. Но это не значит, что он шел неверно. Просто мы не понимаем.

– Ну, и зачем тогда ему и нам все эти лоча?! – взвился маленький тигр, уставший от иносказаний.

– Не знаю, брат, – вздохнула девушка. – Я ведь тоже вижу также мало, как и ты.

– Я, конечно, сквозь елки не вижу, – ноздри Аратана раздувались широко, но он принял правила игры. – Но и такой слепой, как я, может понимать кое-что. И дать совет. Неужели Сашика не понимает, что ему не нужны все эти лоча! Ну… не все. Есть тут неплохие батары. Но, в основном, они ж его поедом едят! Дай то, дай это! Ты вот не знаешь, а на севере те лоча его едва не убили. Дархан-Кузнец его не любит и норовит засудить. Зачем Сашике это всё? Ведь он твой муж! Зять Галинги! У него пектораль Бомбогора и целая ладонь князей, что готова ходить в бой под его началом. К нам ему надо идти! Дауры ценят и мудрость, и храбрость, и поддержку онгоров. А у него всё есть. Теперь, когда старый Балдачи ушел, когда Лавкай и Гуйгудар пали, на Черной Реке не осталось великий князей. Вот к чему надо идти Сашике! А не к какой-то жирной кабарге…

Выпалив одним духом наболевшее, Аратан остановился, чтобы отдышаться. Чуть успокоившись, добавил:

– Он, конечно, чужой крови. Но Сашика ведет себя, как настоящий даур. Уж я-то вижу. Вот, если бы у него родился сын… Настоящий внук Бомбогора! Отца такого наследника приняли бы многие роды!..

Чакилган вспыхнула и уставилась в пол. Не от показной скромности. Все эти месяцы, после свадьбы, она старательно прислушивалась к своему телу: не зародилась ли в нем новая жизнь. Видит Небо, она желала этого сильнее кого бы то ни было. Но никаких признаков…

А у нее уже был ребенок. Почти.

Когда совсем юная Чакилган попала в руки злого Хабары, то забеременела очень быстро. Но страшный лоча терзал ее снова и снова – и ребенок вышел, не созрев. Мертвым. С той поры девушка ни разу не чувствовала в себе новую жизнь. Она молила онгоров, чтобы те дали ей дитя с новым – настоящим – мужчиной. Но пока не получалось.

Чакилган очень надеялась, что это только «пока». Хотя, безумно боялась, что тело ее проклято окончательно и навсегда.

Заглушая боль, девушка заговорила, чтобы сменить тему.

– Ты говоришь: какая-то кабарга. Потому что ты видишь только кабаргу. И я тоже. А может быть, это и есть самое главное? Просто мы не видим… не так видим. А Сашика – видит верно. Я помню, каким увидела его у злого Хабары: глупым, ничего не умеющим, ничего не понимающим. Потом он приехал свататься ко мне – уже вольным батаром, со своим домом. Теперь я стала женой большого вождя, под рукой которого ходят и лоча, и воины многих наших родов. Онгоры помогают ему побеждать богдойцев. Как думаешь, стоит ли довериться такому человеку?

Аратан тогда ничего не смог возразить. Но уже через несколько дней Чакилган сама перестала верить своим словам.

Потому что в Темноводный пришел князь из земли Белого Царя – Федор Пушчи.