Текст книги ""Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Юрий Иванович

– Иосиф Виссарионович, возвращение в строй осужденных командиров именно сейчас могло бы стать настоящим спасением. Для них начавшаяся война – это шанс очистить свое имя, убрать пятно позора со своей чести, проявить себя. Уверен, что такие люди будут воевать честно и храбро. Наконец, мы сейчас в них просто нуждаемся. На полмиллиона бойцов нужно как минимум двадцать пять тысяч командиров, и это число никак не покроют уволенные в запас командиры Гражданской. Да и курсанты наших военных училищ, даже если прямо сейчас выпустить первокурсников! Что само по себе будет в корне неверно…

Сталин уважал и ценил исключительно преданного ему командарма, а тактичный, точно выверенный тон Шапошникова сумел погасить пожар ярости, что вот-вот выплеснулся бы на Берию, погубив его совершенно верное и благое начинание… Подумав еще немного, хозяин кабинета ответил негромко, с легкой хрипотцой:

– Хорошо, Лаврентий. Но если вдруг кто из освобожденных тобой командиров сдастся и перейдет на сторону врага… Отвечаешь за них лично.

– Слушаюсь, товарищ Сталин!

– Остался последний вопрос, товарищи. Как преподнести народу начавшуюся войну? Немцы ударили первыми, ударили внезапно, но на территории Польши. Боюсь, не все граждане смогут верно понять, что мы шли защищать мирное население Западной Белоруссии и Украины…

Вячеслав Михайлович Молотов поднял важный вопрос, но уже уставший от бесконечных обсуждений вождь ответил просто:

– Вот именно это мы и объявим народу. Красная армия вошла на территорию исконных областей УССР и БССР, захваченных белополяками. Она вошла туда для защиты наших братьев от германского нацизма, но была вероломно атакована врагом, рвущимся к границам СССР! И теперь мы обязаны постоять за наших людей и нашу землю… А поэтому эта война для нас – за Отечество. Отечественная война…

– Вторая или все-таки третья?

Берия задал неизбежный вопрос, ведь Второй Отечественной называли прошлую войну с германцами в самом ее начале. И пусть теперь ее величают империалистической или просто германской, но ведь старшее поколение еще помнит переломный 1914 год, изменивший все…

Немного подумав, Сталин коротко ответил:

– Ни вторая, ни третья. Чувствую, что легкой победы над немцами не будет – с обеих сторон такие силы схлестнутся… Великие силы. Так что и война будет Великой… Великой Отечественной.

Глава 18

– Каковы результаты воздушных ударов, Герман?

Геринг, предпочитающий не тянуться в неформальной обстановке деловых обсуждений, на этот раз поднялся из-за стола, демонстрируя отменную выправку кадрового офицера. В тон был и официальный доклад, зачитанный хорошо поставленным командирским голосом:

– Мой фюрер! С воздуха атакованы колонны большевиков, следующих к Лембергу, Бресту и Стрыю. Враг понес значительные потери, движение по шоссе Тарнополь – Лемберг полностью парализовано, целиком уничтожен передовой отряд русских танков, следующих к Стрыю.

Фюрер довольно заулыбался, наслаждаясь хорошими новостями, однако генерал-фельдмаршал от авиации не побоялся омрачить радость своего вождя. В конце концов, он был изначально против войны с Советами!

– Однако наиболее эффективен был именно первый удар по врагу, мой фюрер. Авиация большевиков ожидаемо оказала сильное, упорное сопротивление; неприятный сюрприз для нас – у русских уже принята на вооружение «крыса» с пулеметно-пушечным вооружением.

Геринг недобро покосился на невозмутимо улыбнувшегося в ответ Канариса, после чего продолжил:

– Самолеты большевиков из дерева и перкаля загораются после первой же точной очереди, но русские дерутся с упорством и яростью фанатиков. Как и в Испании, были зафиксированы случаи воздушных таранов… И если первый налет люфтваффе прошел успешно, то последующие два обернулись большими потерями, мой фюрер. Всего за этот день огнем вражеской ПВО и истребителями большевиков сбито двенадцать стодевятых «мессершмиттов»… И неожиданно много двухмоторных стодесятых, сильно уступающих «крысам» в маневренности, – семь истребителей. Учитывая же незначительное число Ме-110 на фронте, считаю целесообразным избежать их дальнейшего участия в боях с русскими.

Герингу действительно удалось поубавить радость невольно заерзавшего на стуле хозяина вагона, чье лицо исказила недовольная гримаса.

– Это все потери наших самолетов, Герман?

– Нет, мой фюрер. Целиком уничтожены два звена штурмовиков «Хеншель» из пяти самолетов, а в воздушных боях сбито двадцать семь бомбардировщиков, еще четыре «юнкерса» подбиты огнем с земли. Следует также учесть, что все сбитые самолеты были представлены моделью Ю-87, наиболее эффективной при штурмовке вражеских колонн… Это восьмая часть всех имеющихся у нас пикировщиков, и это практически в полтора раза больше, чем сбито поляками за весь сентябрь! В свою очередь нами уничтожено около сорока красных «крыс».

Пальцы на руке хозяина вагона заметно дрогнули, но пока что он сумел сдержать рвущиеся наружу эмоции.

– Герман… Почему так высоки потери среди бомбардировщиков? Разве вчера я не приказал обеспечить их достаточным истребительным прикрытием? И разве сегодня утром ты не получил разрешение переправить истребительные авиагруппы от границы с Францией?

Геринг резко кивнул, с каким-то даже рывком:

– Так точно, мой фюрер, и приказ выполняется. Но чтобы перебазировать несколько авиагрупп, нам требовалось разработать маршруты движения, определить как время перелетов, так и очередность дозаправки на промежуточных аэродромах в Германии…

В настоящий момент большая часть истребителей с французской границы уже переброшена в Польшу, и завтра я планирую использовать против врага две сотни «хейнкелей», прикрыв их равным числом «мессершмиттов»! Причем эта армада пойдет против большевиков второй волной, а в составе первой атакует еще две сотни стодевятых. Очевидно, большевики вовремя заметят их и поднимут свои истребители в воздух… Но после воздушного боя, когда русские будут вынуждены посадить оставшиеся самолеты на дозаправку, по врагу ударит вторая волна, уже в составе бомберов. Наконец, третьей волной пойдут пикировщики, они обрушатся на аэродромы противника, местоположение которых определят наши дальние разведчики, проследив за выходящими из боя «крысами»… Кроме того, еще сотню «хейнкелей» и Ме-110 я предлагаю бросить на Лемберг. Правда, прежде стоит предложить полякам ультиматум о сдаче города и изгнании из него большевиков… А вот если они откажутся, сжечь его, сровнять с землей, словно Гернику!

Глаза генерал-фельдмаршала хищно блеснули. Поведав сперва плохие новости, он с легкостью маневрирующего истребителя избежал гнева своего вождя, представив ему завораживающий в своем масштабе план «удара возмездия». И ведь фюрер, воодушевленный речью своего друга, уже был готов позволить ему варварскую бомбардировку и уничтожение Лемберга, однако тут поднялся с места Канарис.

– Мой фюрер! Прошу вас тщательно подумать о целесообразности бомбардировки Лемберга. Это древний немецкий город, в нем осталось множество архитектурных памятников периода австрийского владычества. Наконец, в Лемберге нет достаточного количества военных целей, чтобы просто сровнять его с землей! Наоборот, в городе укрылось огромное число гражданских беженцев – по предварительным оценкам, до ста тысяч человек…

Хозяин вагона прервал главу абвера ленивым жестом руки:

– Вильгельм, разве стоит нам беспокоиться о каких-то там славянах? Это уже унтерменши, число будущих рабов и так избыточно… Тем более что большинство беженцев – это еврейская грязь, спасающаяся от доблестных зольдат рейха! А город? Город мы после отстроим.

Канарису осталось лишь подобострастно кивнуть, принимая волю своего вождя, а последний уже обратился к Кейтелю:

– А что расскажет нам генерал-полковник? Чем порадуете нас, Вилли?

Начальник верховного командования вермахта прокашлялся, тщательно прочистив горло, после чего, поднявшись, начал свой доклад:

– В настоящий момент зафиксированы три очага столкновений с русскими: Стрый, восточные подступы к Бресту, Лемберг. Несмотря на то что передовая группа русских, следующих к Стрыю, была уничтожена с воздуха, танкисты большевиков все же вышли к городу. Они действовали без поддержки пехоты и в целом несли значительные потери, но все же сумели закрепиться на окраинах. Однако в настоящий момент я считаю, что сил Двадцать второго армейского корпуса вполне достаточно, чтобы измотать большевиков в обороне. Пятая же танковая дивизия нанесет фланговый удар с севера и зайдет красным в тыл, перерезав русским пути снабжения.

Хозяин вагона согласно кивнул, одобряюще улыбнувшись Кейтелю.

– В районе Бреста на настоящий момент столкнулись лишь передовые отряды противника и наша разведка. Потеряно несколько броневиков и пара легких танков, но эта стычка никоим образом не повлияет на ход сражения. Гудериан будет действовать разумно: перейдя к обороне у Бреста, он измотает наступающие части большевиков, в то время как его собственные танковые клинья нанесут сходящиеся удары на флангах… А в получившемся котле мы легко разобьем большевиков и вынудим их к сдаче.

И вновь довольный кивок фюрера. После чего последовал вполне ожидаемый, но такой неприятный для генерал-полковника вопрос:

– А что там у Лемберга, Вилли? Как показала себя в боях с русскими Вторая танковая дивизия? Господствующие над городом высоты уже захвачены?

Канарис и Геринг застыли, обратив напряженные взгляды в сторону Кейтеля. Последний, немного побледнев, с усилием вытолкнул застревающие в горле слова:

– Вторая дивизия панцерваффе разбита, мой фюрер. Русские «Микки-Маусы» имеют лишь противопульную броню, но вооружены сильным противотанковым орудием. Они в высшей степени эффективны против Т-1 и Т-2, на равных дерутся с Т-3 и даже Т-4… Кроме того, враг выстроил крепкую оборону, закопав свои танки и пехоту в землю. Ни воздушный налет, ни сильный артобстрел эту оборону не подавил.

Кроме того, летчиками не был обнаружен сильный резерв врага из более чем двух десятков танков, а также польский бронепоезд. Введение резервов врага в бой, совпавшее с ответным налетом русских бомбардировщиков, отбросило наших танкистов и мотопехоту, хотя схватка в тот момент шла уже на высоте… И я подтверждаю слова генерал-фельдмаршала: русские дерутся с упорством фанатиков. В ближнем бою с панцерами их пехота не бежала, а жгла наши машины бутылками с зажигательной смесью и гранатными связками.

Хозяин вагона буквально побагровел от негодования, услышав о поражении своих танкистов.

Заметив это, Кейтель поспешил довольно бравурно и даже несколько пафосно завершить доклад:

– Тем не менее, мой фюрер, большевики будут разгромлены. Завтра Восемнадцатый армейский корпус начнет штурм Лемберга, а удар пехоты поддержат оставшиеся танки Второй дивизии.

Быстрый взгляд в сторону вождя позволил генерал-полковнику определить, что последний все же немного успокоился, хотя он был совершенно точно недоволен услышанным. Тем не менее Кейтель решился озвучить самое важное:

– Мой фюрер! Я прогнозирую победу во всех трех сражениях с большевиками. Однако считаю необходимым отметить, что запасов топлива и танковых снарядов, как и прочих боеприпасов, выделенных на Польскую кампанию, совершенно точно недостаточно для ведения войны с Советами. Да, мы можем использовать трофейные польские пушки и запас снарядов к ним, а также боеприпасы подходящих калибров к нашим орудиям. Равно как и винтовочные патроны польских маузеров, а также захваченное у поляков топливо… Однако трофеев все равно не хватит для развертывания широкомасштабного наступления по всему фронту. В силу этого считаю целесообразным нанести удар именно по Украине, перебросив корпус Гудериана на юг – естественно, уже после разгрома большевиков под Брестом. Я уверен, что до наступления осенней распутицы мы сумеем занять Киев и богатые, плодородные земли Украины, добравшись до Днепра, после чего русским можно будет навязать мир наподобие Брестского.

Хозяин вагона, однако, лишь криво усмехнулся:

– Никакого перемирия или мира теперь быть не может, Вилли. От русских нам нужна лишь полная капитуляция! Или ты забыл, что большевики нарушили условие Брестского мира спустя всего восемь месяцев, начав воевать против наших зольдат как раз на Украине? Они использовали подаренное им время для передышки, чтобы создать собственную армию, и теперь также используют перемирие, чтобы без лишних сложностей провести мобилизацию… Нет, нужно бить их сейчас, пока враг слаб! Выпуск боеприпасов форсируют на заводах, пусть набирают новые смены и работают круглосуточно – я дам требующиеся указания. А топливо? Топливом нас обеспечат румыны.

Фюрер бросил красноречивый взгляд в сторону Гесса, и тот несколько даже рисовано, вальяжно кивнул. Ведь Чемберлен с радостью принял все условия немцев, вступающих в войну с большевиками, и дал указание лишить всякой поддержки румынского монарха Кароля II, а также потребовал от находящихся в Румынии представителей польского правительства не признавать захват восточных областей республики большевиками и ни в коем случае не разрешать своим воякам драться против немцев заодно с русскими. Также были даны гарантии и о воздушной неприкосновенности западной границы рейха…

Пуля ударила под ключицу, не сломав кость и не задев легкое. Простое, неопасное для жизни ранение? Да как бы не так… Антибиотиков в настоящий момент нет нигде, запас антисептиков – того же стрептоцида – ограничен. А любая пуля вбивает в рану волокна грязной гимнастерки и вспотевшей майки под ней… И удалить все нитки с первого раза крайне проблематично. Следовательно, нагноения и воспаления мне обеспечены, к тому же ни поляки, ни даже наши собственные медики пока еще не убедились в том, что первичный шов после ранения зачастую ведет к осложнениям.

Хорошо было бы предупредить об этом наших врачей, хотя бы на уровне дивизионного или бригадного медсанбата можно приказ дать. Ведь положен же медсанбат в бригаду? А уж там распространить передовой опыт в РККА, что без Финской кампании (и ленинградских госпиталей в тылу фронта) может и не утвердиться в 39-м… Ага, а еще командирскую башенку на Т-34, и чтобы к 43-му году возобновили выпуск «тридцатьчетверок» с длинноствольным орудием калибра пятьдесят миллиметров. А еще… Еще бы выжить неплохо. Хотя бы просто выжить. А где сейчас находится дивизионный медсанбат? Все равно неизвестно.

В очередной раз я прихожу в сознание после тяжелой дремы ближе к рассвету… И первое, что я чувствую, это ноющая, пекущая боль в груди. Хочется пить, но после этого захочется и в туалет, а поход до отхожего места в настоящий момент вызывает такие трудности… Альтернатива – металлическое судно, что приносят молоденькие медсестры. Лучше бы немолодые мужики-санитары, хотя бы не так сильно стеснялся… Но все имеющиеся санитары заняты эвакуацией раненых. А раненых очень много…

Ловлю себя на мысли, что мне еще повезло при падении с «паджериком» – на адреналине боль не так чувствовалась, да и отключился я практически сразу… Раненые ведь нередко продолжают вести бой, потому что адреналин притупляет боль, потому что не отпускает напряжение схватки. Потому что в бою или дерись, или умри.

Но в окопе зенитчиков я отключился быстро, поймав в грудь тяжелую пулю полноценного винтовочного калибра – не пистолетную или с промежуточного патрона, а именно винтовочную, маузеровскую. Входное отверстие вроде небольшое, аккуратненькое такое, но на выходе пуля вырвала добрый клок мяса из спины, так что лежать сейчас приходится на животе… Потом я пришел в себя уже в госпитале, перед операцией, потом – наркоз, вроде полегчало.

Но наркоз постепенно отпускает, и мне становится все жарче, муторнее, тяжелее… То проваливаюсь в забытье, где мне чудится всякий бред, что лишь иногда сменяется склоняющимися надо мной лицами родных. То вновь прихожу в себя в наполненной больничными ароматами палате с совершенно пересохшим горлом. Едва хватает сил попросить принести попить, а заодно уже и попоить… Тонкие нежные девичьи пальчики придерживают мою голову, аккуратно поднося стакан с водой к губам, а от белокурой медсестрички сладко пахнет недорогими духами.

Эти прикосновения приятны, но были бы еще приятнее, если бы этой же самой девушке не приходилось после выносить из-под меня утку с мочой. И потому сперва я стесняюсь просить попить, потому что это неизбежно приведет к очередному свиданию с судном… Но ведь печет так, что в конце концов я срываюсь на полукрик-полустон, прося еще сладкого теплого чая.

Ах да! Пока медсестра находится в палате, я никак не могу заставить себя сходить в туалет, вот просто не могу расслабиться, и все. Со страхом размышляя о том, что есть вообще не буду или же заставлю себя дойти до нужника во что бы то ни стало… А ведь это еще мне не стало по-настоящему плохо! Первый день после ранения, и свежий шов еще не загноился.

Думал, что меня положат с Дубянским, но его в палате нет, и где сейчас находится раненный в плечо начальник штаба, я не знаю. Вдвоем-то ведь было бы не так тоскливо и муторно… Умирать-то я передумал. Вот в горячке боя пожертвовать собой было даже как-то логично, что ли. В конце концов, я ведь сделал все от себя возможное, правда? И теперь все мое послезнание обнулилось, а как дальше крутанет маховик истории, уже никому на земле не ведомо.

Да, геройская смерть тогда казалась едва ли не выходом, но сейчас, когда мне стало особенно худо, жить вдруг хочется куда сильнее. Смысл? Да сколько угодно смыслов, хотя бы ради парней, служащих под моим началом. Сохранить как можно больше бойцов – для отцов и матерей сохранить… И младших командиров – для их жен и деток.

Ведь в ходе Великой Отечественной наши старшие командиры с потерями особо не считались. И комбаты да полковники, лично в атаках не участвовавшие, не утруждали себя фланговыми обхватами и хитрыми ударами, когда небольшие штурмовые группы хорошо подготовленных и вооруженных бойцов наступают под прикрытием всех возможных средств усиления. Так воевать начал только Чуйков в Сталинграде, да и то его опыт переняли по всей армии, дай бог, к 45-му…

Немцы умели (умеют!) выстроить крепкую оборону в несколько эшелонов, прикрывая ее отдельные узлы продуманной системой огня. Одни только их скорострельные пулеметы способны выкосить атакующий батальон со станков! А там обязательно включатся и минометы, и вражеская артиллерия, и имеющиеся в пехотных частях штурмовые орудия… Последних, слава богу, пока еще нет, но к 40-му году уже появятся.

А в ходе советских наступлений враг упрямо цеплялся за каждую вторую высоту, за любые деревеньки или узенькие, но илистые речушки. И ведь немцев упрямо били в лоб! Не всегда, конечно, но в большинстве случаев именно в лоб, с соответствующими потерями…

Вот и хорошо бы на уровне своей бригады (хотя бы на ее уровне!) научиться драться с врагом, сберегая людские жизни. А уже там наработанный опыт можно как-нибудь распространить через средства печати в виде тех же статей-заметок… Или брошюр, как у Чуйкова в 1943-м. Да и если уж на то пошло, командирская башенка на Т-34 ведь также вещь нужная. Опытный образец танка уже существует, и было бы неплохо донести до Кошкина сию простую мысль…

От неторопливых размышлений меня вновь сморило, но тут в палату стремительно вошел, буквально ворвался высокий плечистый кавалерист с туго перетянутой портупеей и шашкой на левом боку. На правом покоится кобура с наганом… Синие галифе, черные сапоги, а в петлицах крепкого командира (лет сорок пять ему или около того) виднеется один красный ромб. Комбриг?

– Здравствуйте, Яков Сергеевич.

– И тебе не хворать, Петр Семенович… Ну и заварил ты кашу, а мне придется ее расхлебывать!

Глава 19

– Не обессудь, но твои танки, пушечные броневики и батарею сорокапяток мне придется раздербанить. ПТО прикроет высоту 374, «бэтэшки» и пушечные БА-10 раскидаю с северного и западного направлений – по одной, самое большое по две машины на батальон поляков. В резерве остаются бронепоезд, оба моих полка и химические танки по три штуки на полк. Сам понимаешь, лишними не будут! Против бронетехники вражеской слабы, сам говоришь, что всего на тридцать пять метров струя бьет… Но ежели с живой силой доведется схватиться, то тут-то они фрицам покажут! Ну и моя артиллерия против пехоты в основном годна.

Шарабурко, присев на стул напротив, вещает короткими, рублеными фразами, активно жестикулируя так, словно рубит рукой воздух – настоящий конник, одним словом! Как оказалось, комбриг сумел дойти до Львова за прошедшую ночь, но не рискнул брать с собой уцелевшие «бэтэшки» моей бригады. Во-первых, само шоссе разбито, во-вторых, следуя в обход, по пересеченной местности (да еще и ночью, без света фар!), танки могли и не выдержать скорости всадников. Ну а в-третьих, Голиков пока еще не сумел толком организовать тыл; подвезенный бензин запасают для машин 10-й танковой, вооруженной Т-28. А вот собственный танковый полк Шарабурко, приданный 5-й кавалерийской, безнадежно отстал на марше и только-только добрался до Тарнополя… И очередной марш-бросок он просто не одолел бы.

Так что комбриг привел с собой два из трех оставшихся полков, хотя третий, в сущности, разделили между двумя первыми, чтобы закрыть потери после бомбежки немцев.

Со слов Якова Сергеевича, на шоссе прошедшим днем творилась форменная мясорубка… Кроме того, красноармейцы 5-й кавалерийской пригнали двенадцать уцелевших «полковушек» на конной тяге. К слову сказать, Шарабурко неправ – бронебойные снаряды короткоствольных «полковушек» вполне себе годны и против имеющейся у немцев бронетехники… До тридцати миллиметров за полкилометра – не так и мало! Но в целом решение придержать «полковушки» в резерве абсолютно верно.

Кстати, Яков раскидал по своим полкам и всех приданных мне кавалеристов, уцелевших в прошедших боях.

– Сегодня заваруха намечается будь здоров! Немцы вон Сикорскому и Лангрену ультиматум выдвинули: оставьте город или начнем штурм! Да еще красных выбивайте своими силами… Лангрен вроде даже заколебался. Но он как бы старший над всеми, однако на самом деле никем не командует! Стоит во главе участка фронта, которого уже нет, и руководит войсками, что уже разбиты. Остался только Львов, но во главе Львовского гарнизона Сикорский! – Крепкий комбриг с оглушительным смехом хлопнул себя по колену, после чего добавил, широко улыбаясь: – А Сикорский не дурак, понимает, что мои кавалеристы сей же миг его запасников разгонят, одной конной атаки хватит!

Тут Яков Сергеевич, бывший донбасский шахтер и ветеран еще Первой мировой, приосанился и с изрядным самодовольством огладил действительно потертую рукоять шашки. Что вызвало у меня невольную улыбку…

– Однако Сикорскому, что называется, кинули леща: наше командование предложило ему возглавить польскую народную армию в статусе верховного командующего. Ну, взамен бежавших генералов… В Кремле-то молодцы! Не чухаются, времени на экивоки не теряют. Теперь всем польским военнопленным предоставят выбор: или идешь в народную армию, чтобы сражаться за родину с немцами, или добро пожаловать в лагеря военнопленных! Холодно и голодно, зато не убьют – трусам самое оно… Ну а коли смелый, винтарь в руки – и в окопы, с германцами воевать.

Пожалуй, я перебил Шарабурко впервые за время нашего общения – шумный, энергичный и жизнерадостный кавалерист вещал без умолку.

– А что сам Сикорский, Яков Сергеевич? Предложение принял?

Комбриг самодовольно улыбнулся:

– Взял время подумать. Но уже по лицу было понятно, что рад и явно не против примерить новенькие золотые погоны на плечи…

Я вновь невольно улыбнулся: ведь получилось же, получилось! Война началась – теперь уже официально объявленная, де-факто и де-юре. И началась она в куда более худших для немцев условиях, чем 22 июня 1941-го… А в Кремле-то действительно не чухаются – вон как быстро выкатили предложение Сикорскому! Я мыслил в очевидно верном направлении, когда общался с бригадным генералом и прикармливал его различными посулами. Впрочем, ничего нового я не придумывал, ведь в схожих условиях в реальной истории начали формировать армию Андерса, а потом и народное войско польское.

Единственное, что удивляет, это тот факт, что московское руководство даже не попыталось заключить договор с бежавшим польским правительством… Хотя, возможно, его сейчас никак и не заключишь. Бежавшие политики еще не оформили польское правительство в изгнании, а ведь сам факт их бегства сделал возможным ввод РККА в Восточную Польшу. По крайней мере, дал логическое обоснование… Ведь раз бежали, то утратили легитимность, верно? Ну и потом, как выйти на связь с беглецами, если те находятся то ли в Румынии, то ли уже держат путь во Францию?.. А народную армию нужно формировать уже сейчас, пока война с фрицами в Польше в самом разгаре.

Вопрос только один: как на это среагируют наглосаксы и следующие в кильватере Чемберлена французские политики? В реальной истории Черчилль вывел армию Андерса из СССР через Иран, чем здорово подгадил Сталину, ведь тогда шли тяжелейшие бои в Сталинграде. С другой стороны, тот же Черчилль утерся и запросто проглотил тот факт, что границы Польской республики крепко перекроили и сама Польша стала красной.

Но это в реальной истории – после разгрома Франции и битвы за Британию, после морской войны в Атлантике и коренного перелома на Восточном фронте. Наконец, после открытия Второго фронта союзниками… И во главе английского правительства стоял лидер партии войны с Германией, а не тот, кто вскормил ее Австрией, Чехословакией и Польшей как дорогого и горячо любимого бойцовского пса…

От размышлений меня оторвал легкий хлопок по плечу:

– Да не куксись ты, Петруха! Считай, тебе крепко повезло – за твою самодеятельность ведь могли запросто и голову с плеч. И Голиков тебя уже снимал, а тут приказ из Москвы – оставить на бригаде, не двигать! Разве что я наконец-то до Львова добрался и принял командование сводной группой на себя, как изначально и было задумано Костенко… А в остальном… Ведь ты, получается, был прав. Мы думали, немцы слово сдержат, а они вон как подло ударили! – Тон веселого комбрига переменился, взгляд стал тяжелым, а пальцы рефлекторно сжались в кулаки…

Решившись чуть разрядить обстановку, я невесело усмехнулся, аккуратно поведя левым плечом:

– Да я бы не сказал, что легко отделался.

– Хах… Ну, это война, Петруха. Что тут скажешь? Война никого не щадит и не спрашивает, кто там простой красноармеец, а кто бригады и дивизии в бой водит…

Словно в ответ на слова Шарабурко за окном вдруг взвыла сирена воздушной тревоги. Комбриг подскочил, словно ошпаренный.

– Ну, бывай, Петруха. Пошел я кашу твою расхлебывать!

– Смотри не подавись!

Яков улыбнулся и кивнул мне, на мгновение замерев в дверях. Спустя секунду за стеной послышались быстрые, торопливые шаги, а в палату заглянула медсестра, удивительно похожая на молодую актрису Магдалену Мельцаж из фильма «Тарас Бульба».

– Пойдемте, пан генерал. Я помогу вам спуститься в бомбоубежище…

– Господи, помоги…

Как и многие молодые советские командиры, старший лейтенант Чуфаров был комсомольцем и кандидатом в партию. И естественно, он также был очень далек от религии, веры и Бога. Религия – это опиум для народа, а мы строим прекрасное светлое будущее! Этакое Царствие Божье на земле… Люди в городе в это искренне верили. А вот в деревне уже не особо – после коллективизации, «головокружения от успехов» и вспышек голода тридцатых годов. И в деревне все еще молились – в основном бабы, но бывало, что и мужики становились перед иконами.

Потому что голод – это страшно. И жить приходится не в «светлом, прекрасном будущем», а здесь и сейчас, на земле. За счет которой молодое советское государство это самое будущее и строит, ударными темпами проводя индустриализацию и наращивая военную мощь!

Но это на уровне государства, а когда собственные дети увядают на глазах, поневоле встанешь к иконам и начнешь горячо молиться… Ну или за вилы схватишься, или обрез из-под полы достанешь, что еще с Гражданской остался. Вот только крепка советская власть, так за горло схватить может, что никакой обрез не выручит! Одно только и остается – к иконам встать, уповая на Божью милость…

Сибиряк из уральского Кыштыма Федор Чуфаров крепко верил в мудрость партии, а о перегибах коллективизации слышал лишь краем уха – реальной обстановки в деревне он не знал. Да и сами сибиряки больше лесом питаются, чем с худой земли, это же не белгородский чернозем! Зато в тайге и зверя добыть можно, и птицу дикую, и грибов с орехами в ней не счесть… Правда, в училище были деревенские ребята, но их политруки крепко держали в кулаке – попробуй лишнее слово сказать! А когда Федор служить начал, голод и перегибы на местах вроде бы сошли на нет, деревенским стало дышаться полегче, как-то вольнее… Зато какова теперь мощь танковых войск РККА? А сколько самолетов поднимается в небо?

Вот только сегодня в небе надо Львовом «сталинских соколов» что-то не видать, зато «коршунов Геринга» так много, что сердце невольно сжимается от ужаса… На Львов обрушилась целая армада германских самолетов, бомбящих город с высоты. Они сбросили уже тысячи тонн фугасных осколочных бомб. Удары некоторых отдаются за километр с лишним, жестко встряхивая укрытую в капонире «бэтэшку»! А многострадальную Кортумову гору, как кажется, сровняли с землей, заодно перепахав снарядами высоту у Збоища. Сильно взрывалось и в районе железнодорожного вокзала – не иначе, нащупали стервятники смелый польский бронепоезд… И конечно, немцы вдоволь проутюжили позиции польских пехотных батальонов на севере города и с северо-запада, где ляхи прилично так нарыли окопов.

Теперь же город вовсю горит. К небу поднимаются столбы многочисленных пожаров – немцы сбросили на жилую застройку зажигательные бомбы. Местным еще относительно повезло, что у них не так много деревянных построек, в противном случае жилые кварталы охватил бы не просто пожар! Там закрутились бы огненные смерчи, уничтожая все живое на своем пути, как в 1937-м в Гернике басков, что на севере Испании… Но и так, конечно, мало никому не показалось.

Зенитчики, к слову, стреляли до последнего, но армаду в сотню самолетов несколько зениток и крупнокалиберных пулеметов остановить, естественно, не смогли. Может, сбили пару-тройку бомберов, после чего смелых польских зенитчиков закидали бомбами… Как устоять против такой мощи, как спастись? Только на чудо в такой ситуации и уповаешь. Вот и срываются сами собой с губ заветные слова известной, как кажется, каждому русскому человеку молитвенной формулы: «Господи, помоги». Срываются с губ убежденного атеиста, комсомольца и кандидата в партию… Впрочем, разве атеизм – это не та же самая вера? Вера, что Бога нет? Знанием на этот счет все равно ведь никто не обладает…