Текст книги ""Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Юрий Иванович

Вдвоем они быстро расправились с парочкой из кучи-малы. Дурной развернулся к коням: там оставался последний похититель. Он держал в руках Чакилган, которая не стояла на ногах и всё норовила завалиться, что мешало подлецу вскочить на коня и убежать.

– Это Джагда! – испуганно кричал тот, прячась за девушку. – Это он нас заставил.

Дуланец махал головой в сторону всадника, который корчился от боли с раной в лице.

– Просто отпусти ее и беги, – максимально твердым голосом велел Известь. Он молил всех богов, чтобы средневековому преступнику не пришла в голову передовая идея взять Чакилган в заложницы.

Не пришла. Последний из похитителей швырнул пленницу на Дурнова, белкой взлетел на коня и припустил вниз по ложбине. Следом, неровно сидя в седле, припустил раненый Джагда. Но Санька на них даже не смотрел. Он бросился к Чакилган, помогая девушке подняться.

– Ну, вот и свиделись… – только и смог вымолвить Дурной.

Княжна подняла на него глаза, полные слез. Ее потихоньку начинало трясти. Вдруг девушка ринулась ему на грудь, прижалась к Саньке… И изо всех сил стала бить его маленьким кулаком по плечу.

– Где… Ты… Был… Так… Долго! – рыдала она, а тулупчик лишь слегка заглушал ее крик.

– Прости, – только и мог отвечать Санька, прекрасно понимая, что Чакилган говорит не про эту ночь. – Я был такой дурак…

Близость любимой сводила его с ума. Пусть бьет его до скончания веков – только пусть стоит вот так близко, прижавшись к нему… Он бы и стоял так вечно, но невольный зритель слегка портил идиллию. Дурной повернулся к Суиткену, который демонстративно встал спиной к влюбленной парочке и приводил себя в порядок.

«Нда, неудобно получилось, – вздохнул Дурной. – Я-то первым делом на него плохое подумал. А он сам кинулся Чакилган спасать. Один. Даже людей своих не стал ждать… Блин, да он молодец!»

Найденыш подошел к «мажору» и прокашлялся.

– Благодарю тебя, Суиткен… За то, что спас Чакилган.

– Я не для тебя это делал, лоча, – дернул плечом внук Балдачи, не поворачиваясь. – Я хотел…

Не договорив, он поднял пышную шапку, отряхнул ее от снега и водрузил на голову.

– Возвращаться надо. Давай лошадей ловить.

– А я… Я не умею верхом ездить, – растерянно выдал Дурной.

Тут даже Чакилган на него уставилась, как на чудо неземное… Нет, конечно, зимой Санька прокатился пару раз на «собаке» Аратана. Но ее в поводу держали. А так у беглеца из будущего не было ни малейшего навыка в верховой езде. И садиться здесь, да на чужого перепуганного коня! Нет, он не рискнет.

В итоге решили, что Суиткен отвезет Чакилган, а помощь направит сюда. Девушка уперлась, заявив, что останется с Сашком, но вдвоем они ее все-таки уговорили. Две мохнатые даурские лошадки затрусили вверх по пади, а Дурной сел на какой-то мешок – дожидаться подмоги от чохарцев. Честно говоря, он быстро пожалел, что отпустил любимую с «мажором».

«Еще все решат, что это он ее спас…» – травил себе душу парень. Но потом отмахнулся от детских мыслей и принялся дожидаться дауров.

Только вот первыми к месту побоища пришли не они. Санька загодя услышал лихие посвисты, улюлюканье и грубые угрозы на чистом русском образца середины XVII века. Совсем близко бахнул выстрел. Уже начало светать, и Дурной ясно видел, как с низов к нему широким шагом несутся трое бородатых лыжников, потрясая оружием.

– А что «Динамо» бежит? – негромко спросил Известь и сам себе ответил. – Все бегут.

В глазах предательски защипало.

Казаки лихо въехали на поле яростно перепаханного снега, обильно политого кровью – и застыли.

– Охр… – Козьма даже слово договорить был не в силах. – Дурной… Это ты их так?

Подростковая гордость невольно раздула паруса в груди беглеца из будущего. Очень хотелось сказать: да! я! И только назло гордыни Дурной покачал головой.

– Это мы с Суиткеном.

– С кем?! – Гераська аж опростанную пищаль из рук выронил.

Эту ночь казаки запомнят надолго.

– Ты это, Сашко… – потупя взор, но строго заговорил Митька Тютя. – Ты тово, не делай так боле. Мы ж тебя по следам еле нашли в этом лесу.

Повисла пауза.

– Мы ж не знали, что ты у нас чистый Илья Муромец, богатырь, – улыбаясь, добавил Козьма. – Волновались мы…

И все казаки дружно грохнули раскатистым смехом.

– Слушай, Дурной! – озарило вдруг Тютю. – Так это что же выходит? Энто всё – твой дуван? Казаче, айда лошадок ловить!

Когда классически опаздывающая кавалерия во главе с Делгоро прибыла на место побоища, деловитые казаки уже сгребли в кучу всё, что имело хоть какую-то ценность. Выживших дуланцев перевязали и связали, а затем передали воинам-чохарцам. Но только это. Боевой добычей своего Дурнова они делиться не собирались.

– Славный бой, – хмуро кивнул Делгоро. – Ты удачливый воин, Сашика.

…Суиткен уехал на следующий день, ясно поняв после обнимашек Чакилган с лоча, что делать ему у чохарцев нечего. Саньке было даже немного жаль. Столько времени он думал о «мажоре» плохо и не скрывал своих чувств. Хотелось как-то исправить это… а как, если вся «делегация мердэнцев» уехала?

Галинга, которого похитители огрели чем-то по голове, едва встал на ноги, заявил, что род Дулан – не жильцы на этом свете.

– Видать, люди вокруг позабыли, что такое род Чохар, – клекотал он, восседая на своей кошме и хищно растопырив локти. – Летом, как кони на зеленой траве отъедятся – я сам поведу поход на Дулан! Ты со мной, Сашика?

– Конечно, – слегка испуганно ответил Санька, не очень-то желавший лить кровь целого рода; но говорить «нет» Галинге в его берсерковом состоянии было боязно.

– Я пришлю к тебе вестников! – хлопнул себя по ляжке довольный старик. – Они еще узнают гнев Чохар и лоча!

В общем, в течение суток Санька остался единственным действующим кандидатом в мужья Чакилган. Вернее, де-юре Суиткен от своего статуса не отказался, но он явно махнул рукой на это дело. Увы, ситуация для беглеца из будущего не изменилась: Галинга настаивал на прежнем условии женитьбы.

– Еще ничего не закончилось, Сашика. Появятся новые женихи – и пектораль защитит мою дочь них. А твоя забота – будущее. Вот и занимайся этим.

Забавно звучал приказ старика, учитывая, откуда Дурной сюда явился. Да и чем занимался.

«Может, я и вправду должен перекроить это будущее?» – задумался Санька.

Но задумался неглубоко… Галинга после случившегося, наконец, позволил ему видеться с Чакилган. Каждое утро в стойбище теперь несло Дурнову радость – радость новой встречи с любимой. Впервые за все эти месяцы и даже годы он мог всласть насмотреться на нее, наговориться с ней. Тут же вскрылись и первые проблемы: неловкое молчание, когда оба не знали о чем говорить. Они ведь совершенно не знали друг друга. Но проблема стала и решением: они теперь могли друг друга узнавать.

Здесь тоже не всё было гладко: Чакилган любила рассказывать о своих юных годах, но только не о периоде плена. Санька наоборот: по понятным причинам он не мог говорить про свое детство и юность, а лишь про время, проведенное у хэдзэни и русских казаков. С особой любовью он расписывал, как за зиму его ватага обустроила маленький острожек, как там здорово живется… и еще лучше зажилось бы… если б вместе с ней… с черноглазой Чакилган.

Неожиданно для себя Дурной осознал, что душа его разрывается: ему неохота разлучаться с любимой… но и на Усть-Зею страшно хочется. В свой маленький мир, который они с такой любовью и заботой строят.

Поэтому, когда казаки недвусмысленно стали намекать, что пора бы и домой, Санька поломался, но довольно легко дал себя уговорить.

Прощание вышло трогательным. Санька с Чакилган держались за руки, не в силах их разомкнуть, игнорируя казаков, похохатывающих в бороды. Девушка принесла с собой нож. Тот самый.

– Пусть побудет у тебя, – улыбнулся жених. – Вон как у вас тут неспокойно. А я за ним обязательно к тебе приеду.

Чакилган опустила глаза и улыбнулась, радуясь их общей маленькой и милой тайне.

На юг тронулся целый поезд. К лошадке Аратана и дареному коню Тюти добавились еще одиннадцать трофейных лошадей. Вместе с казаками поехали трое дауров, которых Дурной пообещал учить стрельбе, а у тех еще шесть коней было. Хорошо, что даурские лошади могли кормиться тебеневкой, свои, русские у ватажников с голоду бы померли.

Дурной после недавних событий осознал важность верховой езды и стал прилежно учиться этому искусству на самой смирной лошаденке. Только долго сидеть в седле у него сил не хватало – и часть пути он нагло проводил на нартах, ссылаясь на то, что перенес тяжелую болезнь.

– Хорош больной, – хмыкал Козьма-толмач. – Шестерых в пень порубил.

А нарт с собой у них имелось уже трое – некуда было упихать добро, наторгованное да захваченное у дуланов. Когда этот караван прибыл к острожку, ватажники встретили их, вытаращив глаза.

– Похоже, зря я не поехал, – протянул Тимофей Старик. – Вы там случайно чохарцев этих не перебили, обормоты?

Дурнову эта невзыскательная шутка, как бальзам на сердце пришлась. Хоть, и шутейно, а русский казак осудил нападение на дауров. Лед тронулся?

Кстати, речной ледоход был уже совсем на носу. Весна брала своё: на солнечных склонах снег целиком истаял, да и в тени лежал съежившийся, ноздреватый. До шуги успели съездить за Зею на очередную встречу с дуванскими дючерами. Индига честно вернулся из «отпуска» с некоторым количеством гороха на прокорм. Он о чем-то коротко перешептался с братом, и Соломдига, повернувшись к Дурнову, тихо сказал:

– Я не поеду домой, господин. Мы оба у вас останемся.

От Саньки не ускользнуло, как болезненно отреагировал на эти слова Индига, но в тот момент он об этом не задумался. Однако близнецы, целыми днями ходили по острожку бледными тенями самих себя; всё послушно исполняли, но ничем не увлекались с душой. Ну, бывает. Все-таки они официально здесь пленники, хоть, и живут почти на равных с русскими. Только время шло, а состояние их всё ухудшалось. Уже на исходе мая Старик все-таки взял парнишек за грудки и вытряхнул правду.

– Князь решил по чистой воде уходить на юг, – опустив глаза, признался Индига. – Как и повелел богдыхан. Они, наверное, уже далеко в пути…

– А вы оба остались? – ахнул сердобольный Тимофей.

– Я сказал ему уходить, – еще тише ответил Индига.

– Куда я без брата? – буркнул Соломдига.

Так и поселились дючеры в острожке. Но это было уже после, а с началом ледохода Дурной собрал почти всех (даже дауров) и повел их в холмы, где лежали нарубленные за зиму бревна. Несколько дней их скатывали к берегу, увязывали в звенья. А, когда Зея более-менее очистилась, начали они спихивать плоты в ледяную еще воду и увязывать в единую длиннющую «змею». Ватажники забрались на нее с шестами и сплавляли километров восемь – до устья Бурхановки. Туда «змея», конечно, не впихнулась: пришлось снова размыкать звенья и по отдельности тащить бечевой до самого острожка. Много дней на это ушло, зато строевого леса имелось столько, что легко на тарасы хватит!

Правда, Дурной посоветовал с этим не спешить.

– Надо балаганы подновить, – сказал он ватаге. – И хотя бы один барак большой построить. Можно по-быстрому, не конопатя.

– А на кой? – нахмурился Старик. – Башня достроена, там снизу и поверху три десятка людишек напихать можно. Зачем еще?

– Пригодится, – улыбнулся Санька. – Да, и еды нужно подсобрать. Ты уж Старик выйди на Зею на дючерском кораблике – надо рыбки наловить. А Тютя с Гераськой пусть на кабаньи тропы в дубняке сходят – набьют свинины, сколько смогут.

– Пропадет же, – с укоризной глянул на Дурнова Гераська. – Холодов уже нету.

– Закоптим, – отрезал беглец из будущего. – Долго не залежится – не бойтесь.

Озадаченные казаки только плечами пожали. Но послушались. К охоте с радостью присоединились дауры. Вообще, трое людей Галинги плохо вписывались в ватажную жизнь. Даже аманаты Индига с Солондигой были на острожке более своими. И, конечно, с новичками сразу возникли проблемы – едва весенний поезд прибыл от рода Чохар.

– Ты чего удумал, Дурной? – накинулся на него Ивашка. – Дауров стрелять учить? Чтобы они нас потом…

– Откуда ты это так быстро проведал? – изумился тогда Санька.

– А вот ведаю, – хмыкнул «Делон». – Ты не виляй, по спросу моему отвечай! А то я быстро казаков подыму…

– А ты подымай! – Известь ощерился весело и зло. – Давай-давай! Не перед тобой же лично мне ответ держать!

В тот же вечер ватага устроила круг, на котором Ивашка в красках живописал, на какое предательство «русского дела» покусился болван Дурной. Мужики хмуро уставились на найденыша.

– Всё так, – улыбнулся тот. – Да не совсем. Видели их самопалы?

– Старьё, – фыркнул Старик. – Токма не дело то, чтобы дауры могли оружье на нас направить!

– А, если не на нас? Пищали их фитильные – это маньчжурское оружие. Таких у Галинги семь штук. Я лично видел. Ну, и подумайте, откуда это у него?

Ватажники озадачились. И Дурной, пользуясь паузой, вкратце пересказал историю князя Бомбогора и обрисовал роль Галинги, которую тот в войне сыграл.

– Вот это да… – протянул Рыта.

– Выходит, до нашего прихода почти все дауры на богдойцев исполчались? – докрутил мысль Козьма-толмач. – Это… это можно было б так поворотить… что мы б вместе против богдыхана ратились?

– В точку, Козьма! – обрадовался Дурной тому, что не ему самому эту мысль говорить пришлось. – Если бы Поярков да Хабаров иначе себя повели – дауры не врагами нам стали, а союзниками! Многие уже дань маньчжурам платили, но далеко не все им подчиняться хотели. Но случилось так, как случилось… Понимаете теперь, почему я людей Галинги на обучение взял?

– Дак и ранее понимали: ради юбки даурской, – развалившись на медвежьей шкуре, заявил сероглазый «Делон».

– Ивашка, ты-то дураком не прикидывайся! Ты же всё слышал и понимаешь лучше многих. Я хочу исправить ситуацию! Потому что еще есть шанс!..

– Чего? – не понял Рыта.

– Ну, возможность. Еще можно исправить всё. И сделать дауров нашими друзьями. Скоро нам каждая сабля, каждый самопал в надежных руках – ценнее золота станут.

– Опять вещает… – шепнул коваль Корела; шепнул слишком громко, явно желая, чтобы его все услышали.

– В корень зришь, Дурной! В надежных руках нам нужны сабли с самопалами! – возвысил голос Ивашка и добавил. – В надежных!

– Чтобы даурам доверять – нам первым нужно вернуть им доверие.

– С чегойто? – нахмурился Старик. – Я нехристям ничего не должен!

– Должен, Тимофей, – мягко возразил Дурной. – Мы пришли на их землю и даже не пытались хоть как-то договориться. Галинга люто ненавидит богдойцев – до сих пор! Да и его самопалы фитильные явно не 20 лет назад захвачены. Значит, чохарцы и после с маньчжурами дрались. Только вот Хабаров его дочку два года за собой возил и… и насильничал. Так что должны мы, Тимофей. За Ярко, за многих других. Да и за себя…

– Бабские речи ведешь, Дурной, – заявил Старик уже без прежней уверенности, но с еще большим недовольством. – Может, нам еще на коленях перед инородцами ползать? Молить о прощении?

– Бабские, говоришь? – Известь сунул пальцы за пояс за неимением карманов в штанах и снова ощерился. – А я вот слыхал, что этому Христос учил.

Старик, гордящийся своей набожностью, распахнул рот… и захлопнул его. Побагровел лицом, снова раззявил пасть, чтобы покрыть найденыша словесными помоями, но испуганно перекрестил рот.

– Я буду учить дауров стрелять. Не заради христианских заповедей. Я просто хочу, чтобы в будущих битвах они с нами бок о бок сражались. Закончен разговор!

Действительно, с той поры к теме никто не возвращался. Кто-то даже сдружился с даурами, некоторые всё еще сторонились чужаков, но не задирали. Ну, а в мае дела так завертелись, что не до того стало.

Началось всё с того, что Санька приказал установить новый наблюдательный пункт – прямо на берегу Амура.

– Надобно внимательно смотреть на верх Амура, – пояснил он задачу, еще больше всех удивив. – Если заметите наши дощаники – зовите в гости.

Разумеется, так далеко ходить никто не хотел и стали гонять на пост поочередно Ничипорку да Гераську. Последний и увидел, как по темной воде реки с верховьев катят два потрепанных дощаника. Вскоре юный зверолов привел на острожек целую толпу. Гостям дивились все, кроме беглеца из будущего, который про этих ребят читал в умных книжках. И Дурной ясно видел, что ватажники прекрасно заметили эту странность в его поведении.

Вперед группы вышел осанистый дядька с черной вьющейся бородой. На нем был добротный бурый кафтан. Длинный, почти по щиколотку – так в Сибири не носят. Греет такой кафтан хорошо, но в лесу больно мешает. Не то что на городских улицах. Дядька снял колпак с лисой, слегка поклонился, водрузил обратно и властно поинтересовался:

– Где тут у вас старшой?

Санька моментально почувствовал, как полтора десятка взглядов скрестились на нем.

«Ну, смотрите! – обвел он хитрым взглядом ватажников. – Потом не пеняйте!»

– Я за старшего, – шагнул Известь вперед. – Сашко Дурной, толмач.

Бородач скептически оценил собеседника, но все-таки вступил в переговоры.

– Я – государев человек, Михайла сын Артемьев Кашинец. Со мной – пять десятков служилых людей. Идем к приказному на амурской земле Онуфрию сыну Степанову. Есть тут таковой?

– Ну, – улыбнулся Дурной. – Был бы он тут, я б с тобой не разговаривал… Кузнец со всем полком на низу Амура зимовал. Но вы с ним непременно встретитесь попозже. Нас же тут всего дюжина.

– И чего вы тут деете? – еще более по-хозяйски поинтересовался Кашинец.

– Так волю государеву исполняем! – гордо расправив плечи, с улыбкой заявил стоявший рядом Ивашка сын Иванов. – Как велено было – строим острог на усть Зеи.

– Острог? – кисло обвел взглядом постройки гость. – Нешто Кузнец не мог настоящий острог справить?

– А при чем тут Кузнец? – ухмыльнулся Известь. – Это мы сами, своими силами.

– Это как это? – опешил Михайла Кашинец, шаблоны которого внезапно были поломаны.

– А вот так это, – развел руками Санька и поспешил сменить тему. – Ты, мил человек, приводи к нам всех своих людей. Видно, что вы устали в пути. Поспать где под крышей всем найдется. Ну и накормить вас тоже сможем.

Если честно, отряд Кашинца вообще мало подходил под описание «служилые люди». Они не только выглядели страшно голодными и изможденными. Снаряжение их тоже оставляло желать лучшего. Одеты, кто как, многие – явно в туземные одежды. Брони совсем мало, а та, что имелась, вызывала чувство брезгливости. Из оружия – копья да топоры, сабель почти нет. Пищали – хорошо если у каждого третьего, у некоторых даже карабины попадались. А статус «служилого» подразумевал, прежде всего, что снаряжался такой человек за счет казны. Порой рублей на 20 снаряжался. За среднего «кашинского» и пятерку не дашь. Да и выглядело их снаряжение не как купленное, а собранное с бору по сосенке. В общем, если бы не представительный предводитель, больше всего эта полусотня походила на банду разбойников… Причем, в самом начале своего романтически-криминального пути.

Служилые оборванцы накинулись на копченое мясо, свежую рыбу, зимние остатки орехов и северных ягод так, что ватажники забеспокоились о своем будущем. Дурной же ничего не боялся и даже предложил Кашинцу передохнуть с его людьми недельку-другую.

– Кровом и едой обеспечим, – уверял он. – Но взамен хотели бы попросить твоих людишек помочь нам в работах. Надобно стены острожку возводить, подсеку осеннюю распахать… Хватает работы, в общем.

Михайла заявил, что не возражает, по его мнению, служилым безделье вообще во вред идет. Так что с утра ватажники кашинских запрягли за вчерашний пир по полной. Около десятка оставались дежурить на дощаниках, а вот остальные закатали рукава. Причем, вполне себе с охотой. Большая часть поступили в распоряжение к Старику и стала возводить стены: тарас за тарасом. В такие невероятные сроки, что Санька аж забеспокоился – а хватит ли леса? Небольшие группы служилых голодранцев ходили с Тютей и Гераськой на охоту. Шестерых Рыта Мезенец забрал на осеннюю делянку. Выжженный участок, да с сохой с железными наральниками, да на конской тяге пахался просто отлично. Рыта бороздил землицу, а подмога старательно корчевала корни, коими изобиловала целина, выбрасывала редкие камни.

Острожек преображался на глазах.

Уже в первый день работ Санька подметил еще одну странность гостей. Они со своим командиром Кашинцем почти не общались. Тот поутру отдал приказ и счел свою миссию выполненной. А по всем вопросам казаки-разбойники обращались к другому человеку… Признаться, тот был оборвышем поболее многих, но вся полусотня его охотно слушалась и шла за советом. Звали мужика Якунька сын Никитин. Этот не только командовал, заместо отдыхающего Михайлы, но и сам охотно впрягался в любую работу.

Санька сразу стал подбираться к этому человеку: зазнакомился, по возможности останавливался поболтать. Увидел, что обутки у Якуньки прохудились, и подарил ему новые, из ватажных запасов. В общем, на пятый день «вываживания» Дурной решил, что пора «подсекать». Отвел босяка подальше от сторонних глаз, чтобы вывести на откровенный разговор.

– Знаешь, Якунька… А мы тут не совсем Кузнецовы люди. Были мы ими, но по осени от Онуфрия ушли. Тайно. Никого не убивали, ничего не воровали… разве по мелочи. Но, по сути, мы бунтари считаемся и воры. Вот так…

Кашинский служилый вообще никак не отреагировал. Чуял, что всё это – присказка.

– Я к чему тебе это рассказал-то, – продолжил Дурной. – Хочу, чтобы ты понял, что я с тобой честен. Но и мне от тебя нужен честный ответ. Знаешь, не бывает такого, чтобы гусь по небу клин утячий вел. А у вас ровно так и выходит. Мишка Кашинец средь вас, как гусь среди уток. Чужой он. Как же так вышло, что вы под его рукой ходите?

Якунька долго молчал. Только стройплощадку острожка оглядывал. Будто бы по-новому.

– Странно вы живете, брате-казаки. То сразу видно было. Теперича понятно, почему… Ладно, слухай. Наша полусотня теперь-то служилая. Но изначально мы на Амур-реку своеволием пошли. Как охочие люди. Разные тута у нас. Кто-то шел сюда за хорошей жизнью… а кто от плохой бежал. Не знаю, слыхали ль вы тута, что воевода Ладыженский запретил людишкам на Амур уходить? Дозоры даже расставил. Но мы исхитрились. Добрались к осени до Тугир-реки, перевалили волок и по Урке до Амура спустились… И наткнулись прямо на Зиновьева. Государева человека. Да стрельцов ево…Похватал он нас. Всех, как одного повязал, стал винить, что воры мы и беглые. Отобрал и брони, и оружье. Некоторым вообще правёж учинил, ровно вины наши уже доказаны. Несколько дней нас так мучал. А потом подсказали нам палачи же наши: киньтесь де дворянину в ножки, в службу поверстайтесь – он вас и простит. Что делать – пошли в ножки падать. Вот так служилыми и стали. Только никакой платы нам за то не дали. Только надуманные долги простили. Даже брони и пищали вернули не всем. Может, стрельцы утянули, а мож и сам Зиновьев. В общем, обобрали нас, как липку, и повелели на Урке-реке пашню завесть. Чтоб, значит, пять тыщ воев прокормить смогли.

«Знакомая песня, – грустно усмехнулся Санька. – А пахать им чем? Ножами?»

– А чтобы наказ тот мы сполняли ретивее, поставил над нами своего человека – Мишку Кашинца. Энтот начальник лют бывает. Но мужик с пониманием. Увидел, что на Урке земли толком нет, и повел наши дощаники пониже. На усть Торы мы встали, там Кашинец и захотел пашни заводить… Но прознали про нас дауры тамошние – и життя не дали! Держали в осаде – меньше чем десятком за ограду не выйти. Какая уж тут пашня. Решил Кашинец к вашему приказному Кузнецу пробиваться. Еле дотянули до ледохода, подобрали двух казаков на плоту…

– Что за казаки? – удивился Санька.

– Тож Зиновьев послал. Послал восьмерых, да шестеро утопли. Только Вторко да Ивашка выжили. Ну, их приняли, да по Амур-реке бегом кинулись… И вот у вас оказались.

Он снова оглядел острожек.

– А вы тута, как в сказке…