Текст книги ""Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Юрий Иванович

– Ну, вот, Бахай, настал главный миг для тебя. Сделаешь всё верно – сразу тебя отпускаю. И вот этот кошель с золотым песком – твой, – Дурной покачал в ладони небольшой, но увесистый мешочек. – Можешь бежать и докладывать начальству, но я бы тебе посоветовал не губить жизнь. Найди тихое место и проживи ее в комфорте и удовольствии. Тут должно хватить.

Сын Шархуды смотрел на главного лоча мрачно, но молчал. Ему подвели лошадь, усадили и связали снизу ноги, от узды лошади тоже шла веревка, которая заканчивалась в крепких ладонях Удбалы.

Монгола вырядили в пух и прах, ему предстоит изображать начальника не ниже командира чалэ. Чахарец сам когда-то служил в Восьмизнаменном войске, так что мог выглядеть убедительно. Но ворота открыть сможет только Бахай. Он тут бывал, он понимает местные порядки, его, в конце концов, могут знать. Для пленника сочинили убедительную легенду; главное, чтобы у маньчжура желание жить пересилило прочие чувства.

С Бахаем и Удбалой оправились полсотни дауров, самые одоспешенные и максимально похожие на восьмизнаменников. Остальное войско остановилось в полуверсте от городских стен. Большак старательно организовывал мизансцену. На переднем плане драгуны старательно изображали сцены долгожданного отдыха: спешивались, расстилали войлочные коврики, сидели и валялись, изображали, будто расседлывают лошадей… А за их спинами пушки спешно ставили на лафеты, пристегивали свежих лошадей, подводили обоз с порохом и ядрами.

– Если не откроют, попробуем пробить ворота, – объяснял Дурной задачу. – Дадим залпов пять-шесть, если створки поддадутся – то попробуем захватить. Ну, а если нет…

Большак вздохнул. Если нет, то от самой авантюрной части плана – спасения Абуная из плена – придется отказаться. Ядер в дорогу они взяли совсем немного, рассчитывая чаще картечью пользоваться, так как каменный дроб можно прямо с земли собирать…

– Открывают! – заорал бдительный дозорный, да Дурной уже и сам заметил: даурская полусотня клещом вцепилась в приоткрывшиеся створки ворот; вгрызалась, ввинчивалась в них.

Уж неясно, почему маньчжуры утратили бдительность, может просто вышли проверить «верительные грамоты», которыми размахивал Бахай, может, впечатлились величественностью, которую мог напустить на себя чахарец… Неведомо. Да и не важно!

– По коням! – русская полусотня уже мчалась на помощь братьям-чернорусам, бившимся у ворот. Драгуны, побросав пожитки, запрыгивали в седла и неслись вслед. При пушках, которые неизбежно отстанут, остались люди Индиги, не любившие быструю езду.

– Помогите дотащить орудия! – крикнул им Большак, настегивая свою лошадку. За спиной остался огромный табун заводных коней, который стерегли буквально несколько десятков погонщиков. Любая внезапная атака на них – и «экспедиционный корпус» останется без транспортных средств и без обоза… Но тут остается только молиться, чтобы пронесло.

Когда Дурной добрался до ворот, дауры с казаками уже пробились внутрь. Стражи здесь было меньше сотни, кто не успел сбежать, помер. Но от центра уже раздавался грозный шум… И тут как раз подоспели драгуны. Они начали спешиваться за воротами. В каждой пятерке воинов один – молодой и зеленый – пищали не имел. Его задача – увести лошадей пятерки с линии огня и подвести обратно в случае необходимости. Остальные же четверо хватали пищали и неслись бегом к рубежу, который определял командир сотни. Тот надсадно орал команду: «В одну линию! В две! В четыре!» – и бойцы уже знали заранее, как строиться.

Вежливо потеснив казацко-даурскую конницу, драгуны махом перекрыли улицу. Когда впереди появилась латная конница, первая шеренга разрядила пищали и спешно ушла в тыл: каждый вдоль своего ряда. Тут же залп дала вторая шеренга, затем третья… четвертой уже не по кому было стрелять.

– Заряжай! – зычно крикнул Яков Сорокин, который в походе получил в командование весь драгунский «корпус».

Уже и пушки подошли, и запасных лошадей поближе подогнали – а врага всё не было.

– Отсидеться хотят, суки, – с хищной улыбкой пояснил Сорокин.

– Это не пойдет, – покачал головой Дурной. – У нас и без них дел по горло. Надо приступом брать.

– Штыки примкнуть! – тут же заорал Яков. – Вперед!

Полторы сотни драгун двинулись вглубь улицы – больше не помещалось. Казаки спешились и прикрывали боковые улочки, остальные держались сзади. За очредным поворотом на пехоту посыпались стрелы.

– Назад! – заорал Большак. – Расступись! К стенам, к стенам!

В образовавшийся проход двинулась даурская конная сотня под командованием Аратана. Маленький тигр хотел воевать только верхом, потому сам, с охотой, уступил Сорокину командование драгунами. Конница сочилась, как масло – медленно, натужно. Уж больно узко было в Мукдене. Но вышла на простор и одним ударом смела, противостоящую ей пехоту. Там имелись копейщики, но явно в недостаточном числе.

Маньчжуров гнали квартала два, а потом наткнулись на баррикаду. Ее собирали прямо на глазах, но для лошадей та стала уже непреодолимым препятствием. Аратан рисковать не стал и быстро увел сотню в боковую улочку. Там тоже случилась небольшая стычка, но дауры порубали врага, потеряв всего троих, и пошли дальше – искать обход.

А Большаку уже доложили о баррикаде.

– Ну, и славно! – улыбнулся тот. – Пушкарям тоже нужно тренироваться.

Пушки на колесных лафетах от пехоты почти не отставали. Их выставили на максимально возможное расстояние прямой видимости… Орудия грянули – и защитники баррикады схлынули с нее сразу. Второй залп – и на остатки завала двинулись драгуны. Впереди оказалась большая площадь, а за ней – цитадель.

«Мучил-мучил я Бахая, требовал с него план города, – усмехнулся Дурной. – А эти защитнички сами привели нас, куда надо».

Атакующие быстренько соорудили уже свою небольшую баррикаду, разместили за ними стрелков, расставили пушки – и принялись в упор расстреливать бедное-несчастное глинобитное сооружение. Драгуны и казаки лупили по защитникам на стенах, пушки колотили по воротам и основанием стен. Все силы для этого не требовались, так что свободные чернорусы радостно жгли городские ворота, шмонали покойников и и окрестные дома, да отлавливали местных лошадок.

Меньше чем через час защитники выброслии белый флаг. На переговорах Дурной, вращая страшными глазами демона-лоча велел отдать ему «всё и еще маленько». Когда местное начальство уперлось рогом, смягчился и сошелся на запасах пороха и свинца, «да хлеба немножко».

– Но за то отпустите всех пленников из темницы!

Выпустили почти шесть десятков человек, половина из которых оказалась монголами. Те сразу попросились в «банду удачливого нойона». Только вот Абуная среди них не оказалось.

«Неужто зря всё?» – побледнел Большак. Но дал дополнительный залп из пушек – и недоразумение быстро разрешилось. Даже сундучок серебра подкинули в качестве моральной компенсации.

Абунай выглядел плохо. Видно, что человек поставил крест на своей жизни. Но, когда Дурной через Удбалу объяснил ему, для чего старого князя освободили, и что непобедимое чернорусское войско идет на помощь его сыну, который готовит восстание против подлых Цинов – как-то сразу воспрял и даже слегка плечи расправил.

В захваченном Мукдене победители заполучили три пуда пороха, пуд свинца, почти двадцать пудов зера (причем, риса!) и кое-что по мелочи. В принципе, этот город можно было хорошенько ощипать… но времени в обрез. Да и опасно. В самом Мукдене настоящих войск не оказалось: меньше тысячи стражи (из которых немалая часть даже не стала в бой ввязываться) и пара сотен ветеранов-инвалидов. Последние героически полегли, атаковав в лоб драгунов. Однако нельзя поручиться, что где-нибудь поблизости не расположены настоящие гарнизоны. Две-три ниру восьмизнаменников могут легко запереть «экспедиционный корпус» в крепости и, тем самым, поставить крест на главной цели похода.

– Не за тем мы здесь, – кивнул своим мыслям Дурной. – Нам на закат надо. Спасти чернявого Бурни.

14 год эпохи Канси/1675
Уджа

Могучее войско, призванное спасти столицу Великой Цин, практически стояло на месте. Вернее, оно шло… Но конница подошла к воротам Гунбэйкоу и сейчас мучительно долго втягивалась в них, перебираясь за пределы Великой стены. Все десять тысяч лошадей (пройдоха Тухай записал их, как воинов, пообещав Удже, что поделится с ним сэкономленным жалованием).

Впрочем, войско и до этого не спешило. Пусть мятежник Бурни поволнуется сильнее, пусть наполнит печень желчью. А прочие вожди монголов пусть поскорее узнают, что воины Великой Цин уже вышли в Степь. Узнают и перестанут отсиживаться в своих юртах, а пришлют уже подмогу.

– Ехэ-цзяньцзюнь! – донеслось со спины. – Ехэ-цзяньцзюнь, вам письмо из Столицы!

«Это же я! – опомнился Уджа. И месяца не прошло, трудно было привыкнуть к новому званию. – Полководец, ведущий за собой! Звучит?».

Конечно, звучит. Особенно, когда, казалось, навеки застрял на жалкой ступени «верного и надежного воина». Да, попал в Столицу. Но это в Сюаньфу желание выбраться из гарнизона было пределом мечтаний. А, когда ходишь в Запретный город чуть ли не каждый день – хочется уже большего. Причем, так, чтобы не отправляться на самоубийственную южную войну с мятежными никанскими полководцами. Там гораздо легче получить копье в бок, нежели повышение.

И тут, на счастье, появился чахарский глупец Бурни.

«Когда я с ним расправлюсь, найму двенадцать лам, чтобы пели мантры по душе покойного» – снизошел Уджа до милосердия.

Он прекрасно помнил день, которые изменил его жизнь. Только наступал средний весенний месяц, когда во дворец потекли вести из великой степи: циньван Бурни, императорский родственник Бурни, обласканный высшей милостью чахарский князь Бурни намерен подло воткнуть нож в спину своему благодетелю. Глупец! На что он надеялся? Точнее, понятно, что он надеялся на войну Саньфань, на то, что все силы Великой Цин отправлены на юг.

Это да… Но как он надеялся сохранить подготовку мятежа в тайне? Его предали в собственном доме – княжеская наложница подслушала, передала сведения начальнику своей маньчжурской охраны, а тот послал весть в Пекин. И, если бы он один. Как только к монгольским князьям стали приходить вестники от Бурни, призывавшие подняться против власти Цин, половина нойонов тут же послала людей в Столицу с известием об измене. Харачинский князь Джаши отправил за стену ближайшего побратима-телохранителя. Оннигудский тайджи Очир не только послал весть, но и бежал в дальние земли со всеми подвластными ему девятью родами – подальше от бешеного Бурни.

Но также стало известно, что кто-то и откликался на зов чахарского циньвана. Например, халхасец Чойджаб. Хотя, с ним всё понятно: еще отца его вместе с его родом выгнали из Большой Халхи, и пришлось тому кочевать в чахарской степи. Как тут откажешь? А вот найманский ван Джамсан присоединился уже по своей воле. И сам стал рассылать вести о грядущем восстании. Джамсан – хитрая лиса. Он писал князьям, что за Бурни встало уже десять племен! Причем, среди них даже хорчины. Хорчины! Давние враги чахарцев.

Но кто-то верил. И полетели в Столицу вести: кто-то клялся в верности, кто-то обличал других в измене. И все наговаривали друг на друга.

Вот в этой тревожной обстановке Энхэ-Амулуган… то есть, император Канси и созвал всех воинских предводителей, что оставались в Столице. И было их так мало, что даже «верного и надежного» Уджу вызвали. Юный император поведал собравшимся об измене своего двоюродного брата циньвана Бурни, о готовящемся восстании и предложил спасать Великую Цин. Сложность ситуации все оценили сразу: практически все Восьмизнаменные войска находились далеко на юге и сражались с подлым У Саньгуем. В столице имелись крупные отряды, но всё это – Зеленое знамя. Пешие китайцы, совершенно неспособные сражаться с монголами. Немалый отряд восьмизнаменников находился неподалеку – в гарнизоне Сюаньфу. Но, по иронии судьбы, там служили почти одни чахарцы! Этих не то, что использовать нельзя… как бы от них самих удар не получить! Кто может положиться, что эти чахарцы не в сговоре со своим князем.

Столичные командиры смущенно молчали, стыдливо утыкались в пол при взгляде императора. Кто-то предлагал оборонять Столицу, покуда с юга не прибудут Восемь Знамен. Юный Канси выслушивал их и лишь гневно раздувал ноздри… Тут-то Уджа и понял, что настал его шанс. Выскочил на пустое место, распрастался на золотых кирпичах и принялся умолять императора о слове.

«Нельзя ждать, мой император! Надо бить, пока у Бурни нет сил, а кони его не отъелись. Он ждет только свежей травы. А прочие князья Великой Степи ждут, кто проявит слабость – и встанут на сторону сильного! Прошу нижайше позволить мне истребить мятеж! Я найду воинов, я принесу голову неблагодарного Бурни!».

Юный император был впечатлен. Тут же наделил счастливого Уджу новыми полномочиями, возвысл до ехэ-цзяньцзюня – и повелел подавить мятеж. Правда, позже поговорив со своей бабкой, с Амба-Мамой, немного изменил решение: назначил в помощники к Удже пройдоху Тухая. Впрочем, кажется, это пошло к лучшему.

Уджа в тот же день кинулся собирать войска. Он знал всех восьмизнаменников в Столице и в округе. Знал, кто какие поместья получил, кто избежал похода на юг. В течение трех дней в лагере у стен Императорского города собрались уже почти шесть сотен маньчжуров. Это были не две подготовленные ниру, а сводный отряд мало знающих друг друга людей. Но это были хорошие воины. Также удалось собрать до полутысячи монголов – джарудов, оннигудов, хорчинов и других. Были те, кто отказывался, кто считал, что Бурни вправе бороться за свободу своего отца. Кто-то негромко, но твердо отвечал Удже, что чахарские князья – вот истинный род богдыханов (и Уджа запомнил их лица на будущее). Но большинство охотно шли в войско, узнав, что император пообещал за разгром мятежников щедрую награду.

Сам император тоже не сидел сложа руки. Он отправил вестника в Сюаньфу с приказом отослать большую часть чахарцев в крепость Датун – далеко на запад, подальше от их неверного князя. Кроме того, в Степь поехали его посанцы с тремя письмами. В одном Канси писал Бурни, что простит его, если тот покается. Второе он написал брату князя – Лубдзану. Мол, отговори брата от его изменнических мыслей и будешь прощен. Третье письмо было к чахарской знати: чтобы гуны, ваны и тайджи схватили своего предводителя и выдали его. Наконец, долгим обходным путем в Великую Степь отправился Мала – большой чиновник по делам Знаменных войск. Все эти годы он вербовал монголов в Восемь Знамен. Мала знал всех князей Внутренней Монголии, и ему было поручено полнять багаринов, аоханов, оннигудов, харачинов и тумэдов против бунтовщиков.

Поможет ли это? Вряд ли – думал Уджа. Монголы мало ценят простые слова. Еще меньше – слова записанные. Им важны сила и реальные дела. Поэтому мало кто отозвался на призывы Бурни и наймана Джамсана. Но и Малу мало кто послушается. Нет, конечно, князья соберут отряды – из того народа, что еще остался в Степи, а не поливает кровью далекие земли юга. Соберут… Но вот куда пойдут эти воины? Ударят в спину чахарцам или вольются в их ряды?

«Это теперь зависит от меня» – внезапно понял Уджа. И пальцам его рук внезапно стало холодно.

Первое, что сделал новоиспеченный ехэ-цзяньцзюнь, едва собрал более-менее крупный отряд – перевел лагерь в долину, неподалеку от Сюаньфу. Он надеялся, что присуствие войска императора сдержит мятежные мысли в головах чахарского гарнизона. И оказался прав! По крайней мере, по крайней мере, тамошние командиры Чанэрджи и Ада всячески уверяли Уджу в своей верности. И даже, когда Бурни таки начал мятеж и попытался захватить Великую стену возле Чжанцзякоу – гарнизон в Сюаньфу сидел тихо. А ведь Бурни явно пробивался к ним!

Это был несомненный успех. Но успех, который не покажешь монголам, и о котором не сообщишь императору. Надо воевать. И побеждать. Но для сражения в Степи у Уджи было совсем мало воинов – менее полутора тысяч. Это уже больше, чем у мятежника. И кони у него откормлены гораздо лучше… Но ехэ-цзяньцзюнь не хотел рисковать. Нужно больше людей… только вот взять их больше неоткуда.

Тут-то на помощь командиру и пришел пронырливый чиновник Тухай.

«Мы возьмем рабов» – заявил он.

Уджа скривился. Рабы встанут в один ряд с благородными воинами?

«Монголов-рабов, – уточнил Тухай. – Тех, кого ваши гуны и тайджи рассовали по поместьям».

Командиру всё еще не нравилась идея его заметстителя, который вообще мало что понимал в воинском деле.

«Разве не каждый монгол – это воин?» – хитро поинтересовался Тухай.

«Каждый» – невольно подбоченился ехэ-цзяньцзюнь.

«Вот и я так считаю, – тоненько засмеялся чиновник. – Значит, от твоих батыров рабов отличает только то, что у них нет коня, лука и копья. А мы всё это им дадим».

Надо признать, у Тухая всё вышло отлично. Перед ним – выдвиженцем самой вдовствующей императрицы Амба-Мамы – раскрывались ворота всех конюшен и арсеналов. Он забирал рабов сотнями и вооружал их за считанные дни. К концу месяца у Уджи было четыре тысячи воинов на десяти тысячах конях. Тухай же сообщил в Столицу, что у них уже полный тумен (то есть, по воину на каждой лошади). На севере от города возник тайный склад, где лежали тысячи доспехов, сабель и копий для воинов, которых не было.

«Не боись, – подмигивал чиновник. – На этом мы тоже заработаем. Вместе. Но потом».

Конечно, потом. Сначала надо убить Бурни, разорить его становища. По счастью, четыре тысячи – это уже очень неплохо. Это в несколько раз больше, чем мог собрать чахарский циньван. К тому же, имперские кони питаются зерном, а не жухлой травой из-под снега. И свежей травы дожидаться не стоит.

Последней каплей как раз стало письмо из Столицы. В котором сообщалось, что четыре знамени чахарского войска, которых послали в далекий Датун, взбунтовались. Они сожгли крепость и рассеялись по округе. Конечно, до них еще почти четыре сотни ли, но ждать теперь точно не стоит. Если Бурни окажется повержен, эти мятежники сами приползут на брюхе – молить о прощении.

Войско выступило. Уджа все-таки проявил осторожность и решил не идти в лоб через опасный Сюаньфу и Чжанцзякоу. Еще загодя, вместе с хитрым Тухаем, они выбрали ворота Гунбэйкоу – к северо-востоку от Столицы. Обойти Бурни и внезапно атаковать его земли с востока.

Через Гунбэйкоу великое войско проходило почти целый день. На ночлег встали всего в двух десятках ли от Великой стены. Вокруг простиралась Великая Степь. Точнее, пока вокруг были горы Тайханшань, но это уже Внутренняя Монголия. Теперь предстоит по дуге обойти самые высокие хребты Тайханьшаня и вторгнуться в чахарские земли.

Войско шло десять дней в хорошем темпе. Пока с лихвой хватало запасов провизии, взятых загодя, но скоро они закончатся. Надо уже скорее захватить чахарские становища, чтобы было чем поживиться.

– Где этот Бурни? – веселились вчерашние рабы. – Нам нужна добыча!

И накликали. Войско шло по очень широкой долине, настолько широкой, что можно было двигаться не колонной, а широким строем. Горы вокруг были уже довольно низкие, глубоко изъеденные многочисленными рытвинами. Вот из одной такой рытвины и выскочил враг. Хитрый враг. Дождался, пока мимо них пройдет всё несметное войско – и ударил в спину. Прямо на ничего не подозревающую молодежь, что шла себе спокойно и собирала кизяк, оставшийся от десяти тысяч коней.

Враги налетели с леденящим душу визгом, порубали сборщиков, обстреляли основные части из луков – и скрылись в каком-то боковом проходе. Уджа заволновался было, но тысячник арьегарда его успокоил:

– Просто бандиты, мой господин. менее пяти сотен. Они нам не страшны. Проще плюнуть на них, чем преследовать по этому лабиринту ущелий.

– Ты узнал, кто это?

– Я видел бунчаки Халхи…

– Значит, это люди Чойджаба. Собака уже цапнула нас за ногу… Где же ее хозяин?

Хозяин появился очень скоро – прямо впереди. По широкой долине навстречу отрядам императора неслось уже настоящее войско. Пусть небольшое, но войско. В центре – ударный кулак латников, над которыми реяли не родовые бунчуки, а вышитые шелковые знамена. Ехэ-цзяньцзюнь узнал знаки чахарцев и найманов.

– Добро пожаловать, Бурни, – криво усмехнулся Уджа. Его мечты начинали сбываться.

Рядом испуганно верещал Тухай.

– Сделай! Сделай что-нибудь! – кричал штатский, перепуганный конной лавой.

Он ничего не смыслил в степной войне.

– Успокойся, Тухай. Всё сделается само собой. Бурни надеялся, что мы развернемся на его халхасских шавок. И планировал ударить нам в спину. Но, по счастью, наше войско не повелось на его уловку. И отряды наши стоят широко… Да смотри сам!

Многочисленные монголы – батыры и бывшие рабы – уже настегивали своих боевых лошадей, оставив заводных самым младшим. Не дожидаясь команды, многие сотни рванули вперед, заметив, что врагов намного меньше. Стрелы тысячами взмывали в небеса, падая на оба войска. Конечно, люди Бурни дрогнули первыми. Ведь их было не больше тысячи. Чахарцы и их союзники даже не сошлись в рукопашную, перепугались и принялись заворачивать лошадей. Еще несколько вдохов – и люди Уджы врубились бы прямо им в спину, но этих нескольких вдохов не хватило.

Чахарцы во всю прыть мчались на запад, а следом за ними вытягивающейся каплей неслось войско императора. Уджа велел дуть в рога, чтобы его монголы вернулись назад – но это оказалось бесполезно. Воины почуяли вкус победы, аромат близкой добычи – и ничто уже не могло их удержать. К обозу вернулись не более сотни монголов и большая часть маньчжуров.

– Ничего, – улыбнулся ехэ-цзяньцзюнь. – Наши люди вцепились в ляжку Бурни и теперь ее уже не отпустят. Отрубим голову мятежнику и закончим эту войну даже быстрее, чем рассчитывали.

Обоз двинулся по дороге из трупов, осторожный Уджа лишь велел командирам поглядывать за спину, где таились халхасские разбойники Чойджаба. Но что-то пошло не по плану. Солнце стояло еще высоко, когда вдруг командир увидел, как его непобедимое воинство несется назад. Монголы яростно нахлестывали своих лошадей, и от них явственно воняло кровью и страхом.

– Стоять!

Видно было, что многие из беглецов, прежде всего, вчерашние рабы, готовы нестись прочь – вплоть до самой Великой стены. Но, по счастью, долина оказалась не настолько широкой, чтобы трусам удалось убежать, обойдя обоз и конные табуны. Уджа и его командиры остановили белгецов, сбили их в какое-то подобие отрядов. Те вопили о засаде, о старшных врагах, но времени разбираться не было. Подпираемые латными маньчжурскими воинами, монголы снова пошли вперед. Собрали даже коноводов, чтобы никто не отсиживался в тылу. Похоже, Бурни готов дать сражение. Так он его получит!

Потери после первой атаки пока неясны, ехэ-цзяньцзюнь пытался окинуть общим взглядом перестраивающиеся отряды. Выходило больше трех тысяч. Но насколько? Непонятно. Неужели Бурни заманил в засаду и перебил почти тысячу воинов? В груди Уджи проснулся колючий страх. Страх, недостойный истинного воина!

– Вперед! – прорычал предводитель, и огромная конная масса стронулась с места – теперь уже не спеша.

Широкой рекой конница вытекла на открытое пространство, усыпанное телами первого натиска. Конечно, тут лежали не только воины Уджы, наверняка, немало чахарцев полегло в этой сече! А вон и сами чахарцы с найманами – выстроились тонкой волной. Что там было за их спинами – посланник императора разглядеть не мог, но по всему выходило, что мятежников немного: семь или восемь сотен.

Уджа подозвал старшего из тысячников.

– Атакуй их, – повелел ехэ-цзяньцзюнь. – Не увлекайся наступлением. Просто заставь их двигаться. Я хочу понять план мятежников.

Неполная (уже очень неполная!) тысяча начала разгон. Бурни вновь не принял схватки и начал отступать. Чахарцы уходили вглубь долины, и вдруг стало видно, что за их спинами, чуть правее, стоял немалый отряд.

Стоял! На ногах!

Эти мятежники, видать, пережили настолько тяжелую зиму, что вовсе без лошадей остались.

«Добьем их последними» – решил Уджа.

И тут Великое Синее Небо разразилось небывалым громом!