Текст книги ""Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Юрий Иванович

Большой дощаник, набитый людьми, неспешно плыл вдоль левого берега, а до зейского устья даже притормозил. Гости явно различали вдали стены острога, но не понимали, куда им надо двигаться.

– Видать, не тихушники, – улыбнулся Дурной, глядя с башни. – Надо пригласить.

– Мнится мне, то подоспела расплата за твою выходку, – нахмурился «Делон». Сколько у них споров было про то, как вести себя в Албазине! Но Дурной категорически не слушал своего хитромудрого товарища.

– Мы – люди богатые! – шутканул в ответ Санька, но все-таки призадумался.

Дощаник вошел в Бурханку, встал на приколе, и оттуда посыпались казаки – все в броне, с рогатинами и пищалями. Вышло их с два десятка, но на кораблике оставалось не меньше – и тоже все воины. Воротная башня еще только восстанавливалась, так что впустили гостей через «калитку».

– Который тут вор Сашко Дурной? – зычно крикнул долговязый казак в нарядном, но уже потрепанным временем жупане.

Веселые темноводцы, стоявшие поблизости, враз посмурнели.

– Сам-то кто таков будешь? – раздалось в ответ неприветливо.

– Пятидесятник казачий Бориско сын Ондреев! – подбоченился долговязый. – Послан сюда вашим новым воеводою – боярином Пашковым! Сразумел ли?

– Тута я! – Санька спешил на площадь, чтобы не дать разгореться сваре с пустого места. За ним спешили есаулы, да и многие иные ватажники из старых… кто еще уцелел за прошедшие годы. Все шли хмурые и лишь один Дурной улыбался.

– Здрав будь, пятидесятник! – поприветствовал он хамоватого гостя и даже легкий поклон выдал. – Меня прозывают Сашком Дурным. И вором тоже звали, было дело. Но последние годы – всё больше атаманом.

Долговязый Бориско сдержал смешок от корявой дикции атамана. Потом приосанился, разжег огонь ретивый в глазах и громко приказал:

– Воевода Афанасий Филиппович повелеша тебе, вору, явиться к нему для суда! Сбирай книги ясачные и следуй за мной!

– Нет.

Бориско сын Ондреев ровно на стену налетел – настолько неожиданным был ответ. Тут же рыскнул быстрым взглядом – нет ли где опасности? Убедившись, что местные стоят мирно, надул грудь воздухом:

– Воевода тебе повелеша…

– Я слышал, – оборвал парламентера атаман. – И сказал уже: не поеду.

Алгоритмы в голове пятидесятника ломались и осыпались, как плохо собранные леса вокруг стройки.

– Пошто это? – бессильно выдал он.

– Во-первых, чего это я вор, если суда еще не было?

Тишина всеобщего ступора зазвенела уже над всем острогом.

«Ну, вот ты и познакомил человечество с презумпцией невиновности, Санек, – усмехнулся он про себя. – Доволен?».

– Обвинили тебя в деяниях преступных! Кто ж ты ныне, как не вор?

– А если оправдают на суде?

– Значитца, прощение тебе будет.

– За что ж тогда прощение, Бориско, если я невиновен? – теперь уже Санька раздувал ноздри, полный гнева на весь этот убогий мир господ и холуев, мир бесправия и лизания сапогов вышестоящим. – Пусть тогда у меня прощения просят! За вины облыжные!

Пятидесятник смотрел на него, как на сумасшедшего. Дурной малость поостыл и сам продолжил.

– Скажи хоть, в чем меня обвиняют?

– То не мое дело, – хмуро бросил Бориско Ондреев. – Да и так всем ведомо. Ворвались вы в острог Албазинский, да, по твоему наущению, пояли государеву казну. Лишили острог и пушек, и зелья порохового…

– И мы за всё сполна заплатили! Уж злата мы за всё выдали в разы поболее! Или докладчики об этом не сообщили?

– Да кто ты таков, чтобы справу государеву покупать? И златом наворованным распоряжаться!

Вот тут загудели все вокруг. Пятидесятник снова рыскнул глазами и положил руку на рукоять сабли. Вокруг собралось уже сотни полторы темноводцев. Русские, дауры – все бездоспешные, но с оружием.

– Успокойся, казак, – Санька выставил вперед ладони. – Никто вас не тронет… Если сами не начнете. А я всё ж тебе отвечу, кто я такой. Я – атаман Темноводский. Я тот, кто поставил первый острог на Амуре – с дюжиной товарищей! Я помог возвести здесь первые пашни, примирил наших с даурами и многими иными племенами! Мы исправно шлем в Албазин ясак со всего низа, поощряем у местных службу государю, защищаем рубежи! Этим летом все, кто здесь есть, даже дауры, проливали кровь, защищая острог от богдойцев! И что-то я ни воеводы твоего, ни приказного с его полком тут не видел. А я считаю, что государевы пушки и пищали должны быть для защиты Руси! Понял? Вот поэтому я пошел наверх и забрал это! Потому что здесь то оружие послужит общему делу! А, стало быть, виноватым я себя не считаю.

Дурной тяжко выдохнул от непривычно длинной речи.

– И с тобой, Бориско, никуда не поеду.

– Своеволишь? – пятидесятник недобро прищурился.

Санька на миг призадумался, обкатывая на языке красивое слово.

– Своеволю.

– Ну, гляди, Дурной! С огнем играешь!

– Не грози мне, пятидесятник. И воеводе передай, чтобы подумал. Договариваться всегда лучше, чем воевать. У нас тут четыреста казаков, и все с пищалями. Почти все только-только большую войну прошли… И к новой готовы. Мы от своих обязанностей не отказываемся. И исполняем их получше многих. Но здесь твой Пашков на обычной телеге не проедет. Темноводье – это Русь. Но особая Русь.

«Что-то я увлекся речами» – Санька остановил сам себя, глядя на мрачного пятидесятника. Тяжко ему придется, когда начнет он всё это Пашкову пересказывать. Ох, устроит ему злобный воевода!

…Парламентёры уехали. Темноводцы выдохнули с облегчением, но боевой выучкой занялись с удвоенным усилием. Все-таки в остроге появилось немало народу, незнакомого с местным воинским уставом.

– Ничо! – беззаботно отмахивался Мотус. – Чорна Река стаёть, теперя их до квитеня индо травеня не будет.

А «до травеня» по меркам XVII века – это еще дожить надо. Народ здесь далеко не планировал. Мрачным ходил только Ивашка.

– Слышь-ко, атаман… Можа, отпустишь меня? Хоть, на Хехцир, за гиляками приглядывать. А Яшку Сорокина в есаулы приймёшь.

– Чего так, Иван Иванович? – прищурился Санька.

– А на кой я тебе?! – взвился «Делон». – Коли тебе все мои советы до…

И всегда спокойный красавец грязно выругался.

– Вон чего, – протянул Дурной. – Осуждаешь меня?

– Ну, ты ж всё рушишь! Сам живот на то положил – и сам же рушишь! Оно понятно: ты в лесу вырос и поконов наших не ведал. Но тут-то должон был выучить! На своем хребте! Уж Ярко-то тебя славно учил… Москва не терпит своеволия! Не Пашков, так другой тебя изничтожит. И нас всех заодно.

– Неужто изничтожат? – притворно удивился Санька. – Что ж, им и защитники рубежей не нужны?

– Да! – заорал в исступлении «Делон». – Да! Любой власти нужно лишь единое – власть! Что Царю, что воеводе, что сраному пятидесятнику!

«Никогда еще Ивашка не раскрывался сильнее, чем сейчас, – Санька с интересом и испугом смотрел на перекошенное лицо соратника. – Что же все-таки он скрывает… Дожать сейчас? Выпытать?».

Но не решился. Из уважения к былому врагу, ставшему за эти годы другом.

– Всё ты верно говоришь, Ивашка. Извини, коли тебе казалось, что не ценю я твои советы. Только воевода Пашков пришел – и с этим ничего не попишешь. И с ним не договориться полюбовно, поверь мне. Наше Темноводье ему не нужно. Ни ему, ни Москве – тут ты прав. И отстоять его мы сможем, только разговаривая на равных. Чуть склонимся – нас сразу скрутят. И на дыбу.

Ивашка успокоился. Непроницаемая маска снова покрыла его красивое лицо.

– А ты, значит, путь знаешь?

– Откуда? – улыбнулся атаман. – Но глядишь, нащупаем! Так что, Иван Иванович, ты не спеши на Хехцир уезжать. Коли начнем с Пашковым договариваться – ты самый нужный будешь!.. Да и лед уже встает.

И глупо хихикнул.

Лед и впрямь встал, успокоив даже самых мнительных. Зима неуклонно приближалась, а значит, жизнь становилась всё спокойнее, всё размереннее, всё тише. Правда, Тютя таки исполнил свою угрозу: едва лед стал прочным, он поднял конную сотню со всеми «комсомольцами» и увел ее за Амур. И через месяц с хвостиком привел в Темноводье более пятисот дауров – хорчинских рабов. Здесь были уже всякие: старики, бабы, крепкие мужики. Даже шестеро хорчинов прибилось.

– Вы ополоумели, что ли? – выпучил глаза Дурной. – Врага к дому привели?

– Не боись, атаман! – захохотал Тютя. – Людишки наши, проверенные!

Вместе с пополнением приехал и Номхан-Кроткий.

– Тугудай просил передать тебе благодарность за предупреждение, – первым делом сказал Номхан. – За то, что не пришлось даурам убивать дауров.

Затем перешел на шепот.

– Тугудай говорит, что его люди вернулись и рассказали хорошее о том мире, что ты здесь строишь. Он считает, что князья родов всё равно не согласятся. Но некоторые бошко готовы рискнуть: со своими верными людьми и их семьями. Примешь?

Дурной бросился на даура и обнял его от радости.

Беглые рабы, кстати, решили отселяться. Полусотник Хабил ради этого даже отказался от «казачьей карьеры». Он, оказывается, еще летом, во время войны, присмотрел за Зеей отличные места и для пастбищ и для пашни. Оставив детей и баб в Темноводном, вчерашние рабы ушли за Зею – строить свой город. Даже некоторые из «комсомольской» бригады с ними подались. Хотя, большинство уже привыкли жить в остроге. А потом…

А потом оказалось, что Васька Мотус ошибся. Все ошиблись. Еще не начались крещенские морозы, когда по амурскому льду спустился огромный обоз и на развалинах старого хабаровского лагеря вырос новый.

Воевода Пашков пришел. С войском.

«Вот гад, – вздыхал Дурной со смесью злости и восхищения, глядя с дозорного гнезда, как обустраиваются люди воеводы: сотни и сотни людей. – Конечно, надо было предвидеть. Знал же ведь, что это за человек. Такой оплеуху не спустит».

Беглец из будущего знал, что Афанасий Пашков привел с собой на Шилку 300 служилых, которых больше года собирал со всей Сибири. Со скрипом, с возмущениями, с попытками казаков послать вместо себя какую-нибудь голь перекатную. Но собрали. И снарядили 50-ю пудами пороха. Конечно, эти 50 пудов были больше года назад. Но сейчас в лагере было явно больше трех сотен человек. Ощутимо больше. Значит, как минимум часть албазинцев тоже пришла. Вишь, как за честь воеводову радеют.

Внизу темноводцы деловито готовились к приступу. До зимы острог был полностью отстроен, хотя, новая воротная башня слегка уступала в размерах разрушенной. На раскатах уже лежали 23 пушки.

– Посылать за даурами? – спокойно спросил Тютя.

Санька только головой покачал. Нет, его не мучила совесть. Типа: как можно натравливать дауров на своих? Уже давно, верные и преданные дауры стали для него более своими, чем вот эти каратели, что пришли выжигать на Амуре своеволие. И не только для него. Вон, для Митьки тоже. И для многих иных. Он бы с радостью сейчас выставил тысячу дауров, чтобы Пашков семь раз подумал, прежде чем, решился лезть нахрапом. Но сейчас этой тысячи нет. А пока она подойдет, здесь уже либо рубилово вовсю будет, либо…

– Надо бы пойти, – неуверенно предложил Старик. – Поговорить…

– Обождем.

«С чем идти-то? – спросил он сам себя. – Эх, Санечка-Санёк, не тем ты эти пять лет занимался. Надо было внедрять технологии: бумагоделание, печатный станок. Сейчас бы засыпал их лагерь листовками! Мол, товарищи казаки! Бейте жирных господ и приходите к нам! В Темноводье – никаких бояр, никаких оброков! От каждого по способностям – каждому по труду! Социализм с человеческим лицом!».

От ледяного ветра морда лица раскраснелась. Или это от волнения?

«Нда… Дурным ты был, Ходолом и остался. На любом языке. Мечтатель… Думаешь, сюда пришли угнетенные с развитым классовым сознанием? Люди труда? Щас! Сюда пришли волки, которым пообещали богатую добычу. Темноводный – хлебный. Темноводный – пушной. Темноводный – золотой. Утрутся они твоими листовками, всё равно читать не умеют».

– Идут, – сказал кто-то на стене. Не крикнул тревожно, а именно сказал слегка удивленно.

Посольство. Человек с двадцать. Встали недалеко от ворот. Ждут. Санька, когда вышел с ватажниками, опознал долговязого Бориску. Но речь завёл не он. Вперед вышел… крохотный (особенно, на фоне пятидесятника) чернец Евтихий.

– Отче! – искренне изумился Дурной и повернулся к Бориске Ондрееву. – А что ж вы Евтихия послали? А где ваши Леонтий с Сергием? Чего их Пашков не направил?

– А ты отколь об них ведаешь? – выпучил глаза долговязый.

Так, еще один пятак в копилку Вещуна. Да пофиг!

– Не такая уж и тайна, – усмехнулся Санька. – Так что, бережет своих Афанасий Филиппович? Или в их силу слова не верит?

– Сашко, не ввергайся во грех, – Евтихий говорил благолепо, но без прежнего огня в глазах. – Покайся, бо смиренье воздашеся на небеси…

– А мы тебе церкву срубили, святой отец, – ни к селу, ни к городу вздохнул Дурной. – Еще до войны с богдойцами… Слушай, ну почему ты за Пашкова просишь? Ты ведь знаешь, кого он на Амур привез? Слыхал поди? Аввакума! В оковах привез!

Маленький чернец дернулся.

– Негоже лити кровь хрестьянску…

– Да разве ж я ее лью, батюшка? – изумился атаман. – Это они пришли, оружием бряцая. Мы только кровь ворогов льем. За всех, кто в Албазине отсиделся. За приказных и за воевод! Мы пашни заводим – два острога кормили. Мы тебе местных крестить помогали. Вот и рассуди, Евтихий, в чем же нам виниться? Рассуди по-христиански!

Монашек тяжко вздохнул. Посмотрел в небо. Потом оглядел своих сопровождающих – и твердо шагнул к темноводцам. Молча.

– От то дело, отче! – обрадовался Старик, даже в бороздах его лица под глазами предательски заблестело.

– Чернец истину зрит! – задорно крикнул Тютя.

– Эй, казаки! – подмигнул остальному «посольству» Дурной. – Видали, за кого Бог? А то – давайте сами к нам! У нас хорошо. По совести у нас.

Долговязый пятидесятник стал кричать какие-то команды, настороженно глядя на местную делегацию.

– Ступай, Бориско, без страха, – кивнул ему Дурной. – Да воеводе передай: мы поговорить готовы. Но пусть уже сам приходит, а то мы так все посольства в Темноводный переманим!

…Встретились на следующий день. На нейтральной полосе поставили большой шатер, Санька утыкал его китайскими трофейными жаровнями. Договорились: по десятку охраны снаружи и по три переговорщика – внутри. Атаман взял с собой Ивашку… и некого больше! Старик больно на слово крепок, Тютя – лихой да горячий… Ну, не Ваську же Мотуса, обалдуя.

И позвал Аратана. Пусть видят, что у них тут любой человек в цене. Независимо от языка и разреза глаз.

Послы расселись. Какое-то время молчали… И вдруг воеводу прорвало.

– Страх потеряли! – подскочил Пашков. – Ворье! Я ваш острог по бревнышку разметаю!..

– Валяй, – максимально спокойно (что было очень трудно – боярин поневоле внушал трепет) ответил Дурной. – Летом уже приходили такие же. Рать – не чета твоей, воевода. Полста пушек, триста пищальников, латников – более тысячи.

Пашков поневоле прислушался, и Санька выдержал театральную паузу.

– Кровушкой умылись!

– Грозишь мне, вор! Ты не мне, ты царскому воеводе грозишь, паскуда! Самому царю-батюшке!

– Я только с тобой разговариваю. А грозишься тут ты!

– Я волю государеву явлю…

– Ты пограбить нас пришел, воевода! Знаем мы, как у вас, бояр водится…

– Чавой ты знаешь?!

«Да уж читал – знаю, – хмыкнул беглец из будущего. – За каждым опальным боярином потом такое находили…».

Ивашка повернулся к атаману и сделал круглые глаза.

– Ты точно договариваться пришел? – шепнул он.

«И в самом деле… Опять понесло».

И, предваряя новый поток ругани от Пашкова, заговорил:

– Мы люди честные. Здесь, на Амуре, для Отечества сделали поболее других. Трудимся, ясак собираем, рубежи от богдойцев держим! И вины за собой никакой не видим! Так что, многоуважаемый воевода, либо принимай нас такими, какие мы есть – и давай сотрудничать. Либо…

– Мы можем вместе захватить Нингуту! – оборвал вдруг атамана Ивашка, подавшись вперед.

– Чего?!

Санька аж задохнулся от услышанного… Но багровеющий воевода моментально сделал стойку. Резко махнул рукой, затыкая дальнейшие вопли Дурнова, и кивнул «Делону»:

– Ну-тка, молви.

– Афанасий Филиппович! – со страстью принялся сыпать словами Ивашка. – Нингута – то град богдойский. Немалый. И единый на всю землю Шунгальскую. Земли там тучнее здешних, народишко хлеборобный и живет густо. А в самом граде воевода ихний сидит. Шархуда. Ево мы тем летом и побили. Много людишек он потерял, а пушек и пищалей и того боле. Нету у Шархуды прежних сил. И ежели, мы всем скопом навалимся – то возьмем Нингуту на копье. И град богатый поимаем, и всё ево воеводство после приступа наше станет – инда нет у них боле крепостей в той землице!

Санька, напрочь лишившийся голоса, только возмущенно кряхтел и откашливался. Боже, что он несет!

– Нет! Нельзя туда идти! – наконец, прорвало Дурнова. – Это же империя! Мы ведь потому и сидим спокойно, что суетимся на самом пределе их внимания.

Афанасий Пашков смотрел на Дурнова с полным непониманием.

– Пойми, воевода, наше Темноводье – почти чужая для богдойцев страна, а вот Нингута – нет! Это уже начало их земель. Причем, самой их родины! Там родные владения их боярства, там святыни их предков… Нельзя! Если богдойцы почувствуют угрозу своим исконным землям – то обрушатся на нас всей своей силой! А это десятки, сотни тысяч воинов…

– Уж не сам ли ты баял, будто богдойцы еще ратятся с недобитыми никанцами? – спросил «Делон». Треклятый «Делон», который всё так хорошо запоминает. – И те рати далече на полудне.

– Баял, – скрипя зубами рыкнул Санька. – Вот они и вернутся! Или не вернулись бы русские полки из дальнего похода, узнай они, что ляхи к Москве подошли? Так до вас доходит?! Нельзя идти на Нингуту!

Атаман не хотел войны еще и потому, что так и не получил ответа от Шархуды на свое взаимовыгодное предложение. Крайне выгодное. Тут любая склока может помешать, а уж поход на Нингуту! Но этого говорить нельзя. И при Пашкове… И при Ивашке, получается, тоже…

– Боярин, позволь мне с Сашком отойти и словом перемолвиться, – «Делон» поднялся на ноги и переломился в нижайшем земном поклоне.

Пашков нервно жевал черный ус и дергал острым носом. Глаза его из-под набухших бровей перебегали от одного вора к другому.

– Дозволяю! – каркнул он и откинулся на подушки, которые притащила его свита.

Ивашка тут же дернул атамана и почти силком потащил наружу. Стража с обеих сторон дернулась на это движение, но казак успокоил всех и поволок своего командира к ближайшим кустам.

– Ты что творишь? – прошипел Дурной, вырывая рукав.

– Я-то нас спасаю, – «Делон» практически уперся лбом в лоб и говорил глухо, но с плохо скрытой яростью. – А ты чего творишь? На кой нужны эти твои речи бархатные? Инда мнится тебе, что той боярин во твою веру перекрестится? Одумается и расцелует тебя троекратно?

Санька пыхтел недовольно, но молчал.

– Он прийшел на воеводство! Разумеешь! Всё, что потребно ему – власть без меры и мошна тугая! Опричь же ничего! Воевод все дарами засыпают за ради мелких радостей. Воеводам все сапоги лижут – и за просто так! А ты яво сам мордой тычешь в то, что ничего тута ему не отсыплется!

– Но ему придется принять нашу волю! – резко бросил атаман. – Я же тебе говорил: только так мы сможем выстоять!

– Ноне – можа и примет, – сбавил гнев Ивашка. – Ноне сил у воеводы маловато. Токма душой не примет. Напротив, злобу затаит. Уйдет и примется искать пути, як нас живота лишить. И найдет, Сашко! Он же боярин, воевода. За им – Кремль и Царь-Батюшка. Облыжными изветами приказ Сибирский засыплет, ворами всех нас назовет…

– Кремль далече…

– Далече, – кивнул есаул. – Но руки у яво длинные. Не ноне, так опосля – сковырнет он нас. Тута два пути маются…

– Какие? – невольно подался вперед Санька.

– Сковырнуть Пашкова раньше, – грустно улыбнулся Ивашка. – Есть ли у тебя, атаман, люди верные в царских палатах? Есть чем купить бояр высоких, чтобы поверили они не ево, а твоим изветам?

– Нет, конечно, – глаза Дурнова потухли. – Чтоб Москву купить – такие бабки нужны! Да и зачем… Уберем Пашкова – другой воевода придет.

– Верно мыслишь, атаман, – теперь улыбка «Делона» стала более веселой. – И остается лишь другий путь. Купить Пашкова. Не осыпай его своими речами! Пустое то, неужто сам не зришь? Поднеси ему то, что он хочет. А взамен возьми – что ты желаешь. И мы все. Он нам оставит наше своеволие. А мы ему – победу великую, большой дуван и прирост к воеводству!

– Да не будет прироста! – заломил руки Санька. – Не удержимся мы там. Поверь мне, как раньше верил. Как Вещуну… Богдойцы за те земли озлятся так, что мало не покажется! По всему Амуру ордой пройдутся!

– Пусть так. Нынче важно то, во что Пашков поверит. А не удержит Нингуту – то уже его беда…

– Да не только его… Как бы нам все острожки не потерять. И не только их… – тяжко выдохнул беглец из будущего, душу которого тяготило послезнание.

– Бывает и тако, – пожал плечами Ивашка. – Выходит, остается тебе, атаман, измерить и взвесить, с кем лучше ратиться: с богдойцами или с Москвой…

Казаки вернулись хмурые и уселись на свои места. Аратан, которого оставили в шатре одного, заметно выдохнул и расслабился. Пашков молча сканировал своими глазенками мрачного атамана.

– Надумал ли чего, Сашко? – мерзко хмыкнул воевода. – Зрю: надумал. Токма и я не запросто так во шатре сидеша. И вот какие думы у меня, Ивашка сын Иванов.

Пашков демонстративно обратился к красавцу есаулу, который не ленится ему поклоны бить, отвернувшись от шепелявого «вора-атамана», который только и может, что хамить.

– За скаски твои про Нингуту я тебя благодарю, – неожиданно тепло начал тот, но сладости в его речах хватило ненадолго. – Но измыслил я: а на что мне вы? Ужо прийму я в полк албазинцев, коих в остроге сотни многие – и с ими Нингуту порушу! Ты сам баял, что сил у их воеводы мало. На кой мне тогда ваш воровской острожек?

– Мудр ты, боярин, – кивнул Ивашка. – И за слова прямые благодарствую. Но, мнится мне, что неверно тебе о Темноводном поведали. Дозволь правду молвить?

И, не дожидаясь «дозволения», Делон выдал все стратегические данные!

– Темноводье наше может выставить пять сот воев, из коих сотня – конные. Все с самопалами: немало кремневками да с жагрою, у всадников и карабины маются. Все стрельбе выучены, а многие обучены аки полки иноземного строю…

– Ишь ты! – вскинулся Пашков. – Да откель тут таковым взяться?

Ивашка посмотрел хитро на Дурнова.

– Средь нас есть служилые литвины и черкашенины. В ляшкой и немчинской выучке сведущие…

– Сам-то откель про иноземные полки ведаешь? – не унимался Афанасий Филппович.

– Воевал. Видел, – неожиданно сухо выдал «Делон».

И столько за этими двумя словами осталось недосказанного, но жутко интересного! Воевода даже по новому взглянул на переговорщика. Да, признаться, Санька и сам смотрел на своего есаула так же.

– Дальше дозволишь, боярин? – с ноткой недовольства продолжил Ивашка.

– Дозволяю.

– Пушек ладных и крепких у нас более двух десятков. Аще дрянных, у богдойцев надуваненных – десятками. Пушкари обучены, зелья порохового… имается. А в Албазине же… Уж прости меня, Афанасий Филлипович, но дурное там воинство. От полка Кузнеца мало кто остался, а прочие – всё больше людишки гулящие, а не ратные люди. Допрежь вот две сотни темноводцев супротив всего Албазина стояли – и токма тявкали оне. Даже саблю никто не вынул. Вот и думай, воевода, с коим воинством тебе победа в руци падет.

Пашков снова стал недоволен. Теребил торчащую во все стороны бороду и тыкал острым взором во все стороны.

– Значитца, неможно мне без темноводцев… А скажи-тко, Ивашка: а без одного темноводца можно?

Воевода хитро улыбнулся, тогда как в шатре повисла давящая тишина. Ивашка ухватил с лёту и дерзко посмотрел на своего атамана.