Текст книги ""Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Юрий Иванович

Саша довольно усмехнулся, наслаждаясь достигнутым эффектом, после чего ответил уже без всякого пафоса:

– Да в школе этому и не учили так углубленно. Просто сейчас книги по теме читаю в магазине, когда клиентов нет. Вот, в частности, «Эмигрант. Испанская война» Калинина… Написано, может, немного сыровато, одна из первых книг автора, но очень интересный материал, тем более что гражданскую войну в Испании в художественной литературе очень редко освещают…

Немного помолчав, старший брат продолжил, чуть сбросив скорость на грунтовке:

– Короче, немцы вовсю изображали, что готовятся к нападению Советов. Наращивали ПВО у железнодорожных узлов, строили на границе долговременные укрепления… А когда начали войну с греками, в войска поступили немецко-турецкие словари. Мол, фюрер на самом деле выбрал главной целью Турцию, а там и Сирию с заходом к британскому Суэцу с севера… Ну, коли английские летчики и прочий франко-польско-американский интернационал смог выиграть воздушную войну над Ла-Маншем!

Тут Саша зло цокнул языком:

– Еще бы, на «харрикейнах» и самых современных «спитфайрах», что в СССР по ленд-лизу пошли лишь с сорок третьего года, когда наши и так переломили ход войны в небе… А в боях с англичанами и «интернационалом» пилоты люфтваффе, кстати, серьезно набили руку и освоили в боевой обстановке самые современные из своих «мессершмиттов». Поздние модификации истребителей серии «Эмиль», включая пулеметно-пушечные, с бронированием кабины пилота, и, конечно, новенький «Фридрих»…

Глотнув минералки из бутылки, чтобы чуть смочить горло, Саша продолжил «лекцию»:

– В Германии простой народ даже не догадывался, что грядет война с СССР, хотя фюрер отдал приказ разработать план вторжения в СССР «Барбаросса», едва разбил Францию! Фактически за день до официальной сдачи французиков… А в войсках, повторюсь, главной была легенда о грядущем нападении большевиков. Собственно, сами нацисты обосновали вторжение именно превентивным ударом… Ну а до двадцать второго июня немецкие самолеты-разведчики регулярно висели в воздухе над расположением советских частей.

Старший брат невольно прервался, засмотревшись на парящего в небе хищника из соколиных, после чего добавил:

– Сталин-то надеялся, что немцы пытаются выяснить, готовится РККА к нападению или нет, потому действовал жесткий приказ не сбивать разведчики, не занимать предполья, не покидать расположения частей. Не проводить мобилизацию… Хотя скрытно ее все же начали – этакую частичную, под видом военных сборов. И учения проводили перед самым двадцать вторым июня, все же выведя часть приграничных соединений из мест постоянной дислокации… Но не все.

Грустно вздохнув, Александр наконец-то закончил:

– Но двадцать второго июня, конечно, фрицы наших жестко «нежданули», ударив по расположению танковых, артиллерийских и обычных пехотных частей, складам ГСМ не только авиацией, но и ствольной артиллерией! И уже непосредственно с воздуха по аэродромам подскока. Да и по прочим советским аэродромам, даже в глубоком тылу… Как в песне Бориса Ковынева, помнишь? «Киев бомбили, нам объявили, что началась война»…

– Ну, я уже понял. Немецкий гопник сумел наших «неждануть», но не нокаутировал. Пусть тяжелый нокдаун, но не нокаут… А интересно все же… Выходит, попаданец мало что смог бы изменить?

Александр согласно кивнул:

– Попаданец в сорок первый – да. Но знаешь, что я думаю… Ведь когда немцы напали на Польшу, их армия вторжения была вдвое меньше, чем при атаке на СССР. Вдвое меньше практически по всем позициям, включая численность войск, количество самолетов и танков… И что куда важнее, вермахт был слабее качественно! Пусть часть офицерского корпуса прошла «стажировку» в Испании, но рядовые-то зольдаты еще без боевого опыта…

У Саши от неподдельного возбуждения аж глаза загорелись, он даже за дорогой следить перестал, обернувшись к брату:

– Более того, в Польше вовсю воевали танкетки-«единички», представляешь? А существенную часть парка боевых машин составляли чешские трофеи со слабым бронированием. Более-менее современные «тройки» и «четверки» были представлены в количестве всего трехсот штук! Причем «тройки» ранних серий, с пушкой-огрызком калибра тридцать семь миллиметров и броней всего три сантиметра! Да и в авиации самые современные истребители – это «мессершмитты» первых модификаций серии «Эмиль». Ну то есть еще не бронированные и вооруженные лишь пулеметами винтовочного калибра.

Выехав к плотине искомого пруда, Саша сбросил скорость до минимума.

– Так что если бы наши столкнулись с немцами именно в тридцать девятом, когда зашли в Восточную Польшу, то шансы наверняка были бы выше…

Однако закончить свою мысль водитель не успел. Заехав на плотину, ограничивающую пруд, он не учел ни вес надежного «паджерика», ни тот факт, что плотину крепко подмыло. О последнем он, собственно, и не знал, ибо сам уже лет пять не выезжал сюда на рыбалку, причем ни разу на тяжелом внедорожнике.

Но плотина неожиданно осыпалась под передними колесами, и, прежде чем водитель сумел среагировать, машина резко нырнула в пруд! На удивление глубокий пруд в самой глубокой его точке… Но самое страшное даже не то, что тяжелый «паджерик» стал стремительно погружаться в воду. Увы, в момент падения лобовое стекло авто пробил толстый длинный сук некогда растущего у плотины дерева… Этот сук пробил грудь Александра, задев легкое, и, когда Валера схватился за ремень безопасности старшего брата, надеясь освободить его, Сашка вцепился в его руку, из последних сил прохрипев:

– Не надо… Я все. Уходи, а то вместе… Только дитя оставьте… И о моих позаботься… Обещай!

Глава 2

– Товарищ комбриг! Товарищ комбриг, Чуфаров докладывает: разведрота обстреляна пулеметно-пушечным огнем немцев, в засаде потеряны два бронеавтомобиля. Также подбит танк младшего лейтенанта Малютина, ответным огнем уничтожены три немецких орудия. Наши потери – трое убитых и четверо раненых. Немцы также понесли потери…

Закончив доклад, крепкий мужик лет пятидесяти в гимнастерке защитного цвета, с тремя шпалами в петлицах и желтенькой эмблемой в виде танка БТ-5, на мгновение замялся. Лицом командир, кстати, прямо вот похож на актера Александра Коршунова, сыгравшего майора Гаврилова в культовой «Брестской крепости»…

Впрочем, мгновение смятения было кратким. Собравшись с мыслями, полковник (три шпалы!) обратился ко мне чуть менее официально и при этом очень проникновенно:

– Что делать-то будем, Петр Семенович?

Точно ко мне? Однако, обернувшись назад, я никого за спиной не увидел, только редкие, хорошо просматривающиеся посадки… Зато рассмотрел собственную форму – точно такую же гимнастерку защитного цвета и синие командирские бриджи. Любопытный факт: на рукаве имеется шеврон в виде одной золотой «галки». Ну точно комбриг… И это точно не я.

В одно мгновение голова взорвалась воспоминаниями последних минут жизни: разговор с братом, обсуждение «внезапного» нападения Германии на СССР в июне 1941-го, затем авария… Острая, жгучая боль в груди и быстро заполняемая водой кабина «паджерика». А еще растерянное лицо Валерки, когда я просил пообещать мне, что сохранит ребенка… Не помню, правда, что он ответил. Но это и не столь важно, куда важнее было просто осознать тот страшный факт, что я умер!

Умер, твою налево!!! А как же Настька с девчонками? Додумать я не успел – слово взял другой командир, плотный такой мужик с умными серыми глазами и глубокими складками, пролегшими от носа к губам. В петлицах также три шпалы, но на рукаве выше обшлага нашита красная звезда с серпом и молотом, единая для всех политработников. Если не ошибаюсь, слово взял полковой комиссар, замерший справа от меня.

– Нужно срочно выходить на связь с немецким командованием. Очевидно, это ошибка. Возможно, даже польская провокация…

– Какая, к хренам собачьим, провокация?!

Точно не я. Голос совсем другой – резкий, громкий, можно сказать, поставленный командирский рев! Но что это? Рай, ад? Да не особо похоже… Чистилище? Хотя у православных никакого чистилища нет, а я ведь православный… Впрочем, особо размышлять над ситуацией я не стал, ибо слова про немцев и провокацию в контексте недавнего разговора о 22 июня 1941 года сработали мощнейшим триггером.

– Какая, я спрашиваю, провокация?! Немцами обстреляны советские военнослужащие! Вы слышали, товарищ полковой комиссар?! Это война, и враг нанес первый удар! И разведчики правильно сделали, что открыли ответный огонь!

Полковой комиссар осекся при моем крике и весь аж поменялся в лице, налившись красным от негодования. А вот второй командир, полковник, судя по наметившейся на его лице довольной улыбке, мою реакцию одобряет.

Но тут же в глазах его зажглись обеспокоенные огоньки.

– Со стороны немцев действует передовой отряд Первой горнострелковой дивизии, механизированная группа численностью до двух батальонов. Наших силенок против них вроде и должно хватить, но как только немцы получат подкрепление, ситуация наверняка осложнится. Запросить ли поддержку у Шарабурко, подтянуть танки Ермолаева? И что тогда с поляками? Продолжаем переговоры?

Шарабурко… Что-то отдаленно знакомое, но, хоть убей, не могу сразу вспомнить, когда про него слышал… И при чем тут поляки? Разве что речь идет о польских партизанах? Правда, в 1941-м не было – точнее, пока нет! – ни боевых бригад гвардии Людовой, ни Армии Крайовой. Но какие-то отдельные партизанские отряды из числа не сложивших оружие солдат и офицеров Войска Польского все еще могут действовать в непосредственной близости к границе… Ну, вроде танкового аса Романа Орлика, подбившего в 39-м тринадцать германских «панцеров».

– Да, переговоры однозначно вести, пусть помогают, враг-то у нас один! А вообще нужно их переподчинить, чтобы действовать под единым командованием. Моим командованием…

– Так точно… Тогда передаю приказ комбату-один о выдвижении к городу?

Словно в подтверждение слов озадаченного моим ответом полковника – не иначе это кто-то из замов или сам начштаба – где-то в стороне справа грохнули орудия, чьи выстрелы так похожи на раскаты грома… А потом еще и еще. Повернув голову от офицеров (хотя стоп, какие еще в 1941-м офицеры-то, только командиры доблестной РККА), я проследил взглядом по хорошей шоссейной дороге в сторону гремящих выстрелов и разглядел впереди симпатичный такой город с высокими пятиэтажными домами и шпилями столь далеких отсюда церквей. Довольно крупный на вид город! Общее впечатление портят лишь поднимающиеся над ним дымы…

Стоит ли выдвигаться в его сторону? В 1941-м наши практически не сражались за города, предпочитая оставлять их, дабы не допустить окружения армейских частей. С другой стороны, могу биться об заклад, что на марше по этому самому добротному шоссе нас в три счета раздолбает вражеская авиация…

Я наконец-то проследил взглядом в обратную сторону, рассмотрев в непосредственной близи от нас легкий пулеметный броневик БА-20, а следом за ним и съехавшие с дороги танки-«бэтэшки», подкатившие к самым деревьям. Ну так себе маскировка, конечно… Следы гусениц прекрасно отпечатались на земле, да и посадки, повторюсь, довольно редкие.

Сколько всего у меня танков, пока непонятно, так как близкий поворот дороги скрыл бригадную колонну. Но вообще, если я реально стал попаданцем после физической смерти в своем времени, мне очень повезло, я ведь не просто рядовой боец и очнулся не под вражеской бомбежкой!

А еще мне известен секрет успеха Катукова с танковыми засадами… Хотя на самом деле никакого секрета в нем нет, последний прием наши реализовали еще в 1937-м, отражая итальянское наступление под Гвадалахарой. Да и танкисты 22-й танковой дивизии под Брестом здорово шуганули Гудериана, находившегося в штабной машине в момент удара советских Т-26 из засады… Впрочем, учитывая, что «быстроногий хайнц» тогда уцелел, засада в целом была малорезультативной.

Ну и, наконец, главное: танковые засады хороши, когда враг наступает танковыми частями. Нет, конечно, и против механизированных колон мотострелков они весьма эффективны, но тут против нас действует какая-то горнострелковая часть, пусть ее наступление и возглавляет механизированная группа. Но самое главное, нет у меня опыта в организации подобных засад, только голая теория… Зато чуйка вовсю кричит, что, рискни я разместить бригаду в засаде на данном участке дороги, в этих вот жиденьких посадках, ее уничтожат с воздуха. Тем более что-то не вижу я на танках турелей с зенитными пулеметами… С другой стороны, мне также известна тактика боев в городской застройке, выработанная «генералом Штурмом» Чуйковым. Включая и минимизацию потерь от ударов с воздуха…

– Да, выдвигаемся к городу. И, товарищ полковник, сообщите мне численность находящихся в строю танков на данный момент времени.

Начальник штаба с лицом киношного Гаврилова (ставлю именно на начштаба!) вытянулся, словно на плацу, после чего браво отрапортовал:

– Из тридцати пяти танков, выдвинувшихся передовой группой ко Львову, два потеряно, итого в строю тридцать три. Из шести бронеавтомобилей БА-10 один потерян, еще два отправлены в восточном направлении установить связь с подходящими частями РККА. Связи с ними нет… Итого в настоящий момент в строю три машины. А также два бронеавтомобиля БА-20, свой я отдал старшему лейтенанту Чуфарову. – Тут начштаба чуть почернел с лица: – Как и говорил, зря.

Ага, тут полкан меня словно упрекнул; не иначе это было решение комбрига – выделить штабную машину разведчикам… Но ведь прямое назначение легких броневиков – вести разведку и обеспечивать связь!

А начштаба между тем продолжил:

– Кроме того, нас поддерживают шестьсот кавалеристов комбрига Шарабурко в составе двух эскадронов.

М-да… Чей-то как-то совсем негусто. Нет, я понимаю, что тридцать с лишним машин для танковой бригады в 1941-м еще не так уж и плохо. Мой родной Елец, например, в декабре 1941-го пыталась отбить 150-я танковая бригада в количестве аж двенадцати исправных танков! Хотя у них все же было три сильных «тридцатьчетверки»… Да и Катуков вступил в бой с танкистами Гудериана под Мценском, имея в составе собственной бригады чуть менее пятидесяти боевых машин. Но на то он и Катуков, знаменитый танковый гений! Воевал из продуманных засад, а в составе бригады хватало и «тридцатьчетверок», и КВ… «Бэтэшку» же бьет хоть в борт, хоть в лоб любое противотанковое орудие фрицев. Нарвались на засаду – и привет… А мелких, приземистых 37-миллиметровых пушек, что так легко маскировать и в посадках, и в городской застройке, у гансов на дивизию порядка семидесяти с лишним штук. Привет отечественной сорокапятке, с немецких орудий и скопированной, с учетом модернизации, конечно…

Это не говоря уже про штук восемьдесят бронебойных ружей, вполне способных прошить противопульную броню БТ-7 в борт или корму… И про как минимум двадцатикратное численное превосходство пехотной дивизии гансов. Ну что там было пройти от границы до Львова, где потерять людей?

Понятно, что именно сейчас у врага нет численного и качественного превосходства, но к немцам подкрепление наверняка подойдет, а вот о том, придет ли уже мне подкрепление в виде дополнительных танков и кавалеристов, рассуждать не приходится. Не придет, учитывая господство немцев в воздухе… Это вообще какое-то чудо, что мои «бэтэшки» добрались до Львова! Нет, решено: отступаем в поисках удобного места для засады, а там…

– Но если действительно удастся переподчинить поляков, мы сможем перейти в наступление до подхода наших подкреплений.

Я прослушал часть доклада начштаба (нужно обязательно узнать, на какой все же должности служит этот командир!), но последние слова его вызвали некий диссонанс.

– В наступление? Товарищ полковник, а напомните, какими силами располагают… наши возможные союзники?

Полковник как-то странно на меня взглянул под глухое ворчание комиссара, но все же уточнил:

– По данным разведки, в настоящий момент польский гарнизон Львова насчитывает одиннадцать батальонов пехоты, кавалерийский дивизион и пять артиллерийских батарей.

В первое мгновение я просто не поверил своим ушам. Одиннадцать батальонов пехоты? Пять артиллерийских батарей? Это же полнокровная пехотная дивизия, если брать состав из трех полков трехбатальонного состава… Точнее, даже больше! Но таких сил у польских партизан отродясь не было, по крайней мере, сосредоточенных в одной точке. Все боевые бригады и партизанские отряды Армии Крайовой до восстания в Варшаве составляли всего один процент от общей численности армии. Да и те были созданы исключительно для того, чтобы как-то обозначить боевую активность и не растерять сторонников, реально желающих бороться с немцами. Популистический шаг в пику просоветской Армии Людовой…

Да и что взять со пшеков из Крайовой, если те сделали ставку на выживание? И ведь так и выжидали, пока Красная армия не переломит хребет вермахту, начав наступление уже непосредственно в Польше… После чего пшеки жидко обгадились в ходе плохо продуманного и так же плохо подготовленного Варшавского восстания.

Хотя задумка была хитра: дождаться, когда советские войска подойдут вплотную к столице, кратно ослабив вермахт и столичный гарнизон, после чего самостоятельно освободить Варшаву (особенно если немцы начнут вывод войск!) и пригласить в нее польское правительство в изгнании. То самое, что позорно бросило свою страну и свой народ в 1939-м… После чего объявить о независимости и фактическом возрождении Польской республики, в целом враждебной по отношению к СССР. Наверняка еще и в государственных границах на 1 сентября 1939 года.

Ладно, с Армией Крайовой все понятно. Но и все партизаны Армии Людовой насчитывали как раз порядка десяти тысяч человек. Но и их никогда не сводили вместе в одной точке! И уж тем более в советском Львове… Не говоря уже о том, что и АК, и АЛ обрадовались в 1942-м, а подавляющая часть партизанских отрядов из военных, не сложивших оружия и не принявших капитуляцию, были разбиты к 1940-му. И если до того я мог допустить, что на связь с советским командованием вышел какой-то недобиток в сотню штыков максимум, то теперь я уже крепко сомневаюсь, что попал в 22 июня 1941 года.

Последняя мысль вызвала у меня нервную дрожь: наконец-то вспомнил, на чем именно закончился наш с братом разговор о Великой Отечественной и в целом о возможности переписать ее историю! Боясь ошибиться, я решил уточнить ситуацию наводящим вопросом (прямо спросить про текущую дату было бы совсем уже странно):

– Польский гарнизон представлен регулярной армией или ополчением?

Немного даже растерявшийся начштаба неуверенно пожал плечами, но, опережая его ответ, заговорил комиссар:

– В отличие от Варшавы, во Львове нет рабочих бригад обороны, организованных местными коммунистами. Там лишь полки пограничного корпуса, маршевые батальоны, саперы, зенитчики, пограничная стража… Сборная солянка под началом офицеров, служивших при Пилсудском еще австрийцам. С кем договариваться будете, товарищ комбриг?

Последнее замечание прозвучало крайне ядовито, с повышением голоса. Но я уже услышал все, что хотел, и, убедившись в своей догадке, внутренне возликовал. Серьезно, осознание того, что после физической смерти меня забросило аж в сентябрь 1939 года (да еще в цельного комбрига!), что я получил шанс действительно изменить историю Великой Отечественной… Да меня просто эйфорией накрыло – эйфорией, притупившей боль от потери близких, с которыми я уже никогда не встречусь…

Последняя мысль больно царапнула сердце, но выбора у меня нет никакого, верно? Рефлексию – на потом, когда останусь один, когда будет время все осмыслить. А пока – действовать, действовать, нужно выиграть время!

Чуть успокоившись, я твердо приказал тоном, не терпящим никаких возражений:

– Срочно собрать командиров машин и пеших эскадронов! Связаться с Шарабурко, запросить подкрепление! И мне позарез нужен канал связи с командованием польского гарнизона…

– Есть связь!

Начальник штаба бодро порысил к броневику, что, как кажется, оборудован мобильной радиостанцией. Но меня придержал за рукав комиссар, внимательно посмотрев в глаза. Он начал говорить не сразу – видно, что тщательно подбирает слова, но при этом не желает идти на прямой конфликт.

– Семеныч, ты у Голикова, конечно, в фаворе, орденоносец… Но сам хоть понимаешь, какую кашу завариваешь? Ведь был же комиссаром в Испании, и не мне доводить тебе политику партии, сам все прекрасно знаешь… Есть приказ с немцами в бой не вступать, на провокации не поддаваться! Ты же понимаешь, что это трибунал? И если что, тебя даже командарм прикрыть не сможет!

Комиссар упрямо сверлит меня взглядом, не убирая руку с локтя, словно ищет в моих глазах следы безумия, помутнения рассудка…

Аккуратно освободив локоть, я постарался ответить как можно более спокойно:

– Уничтожение трех советских боевых машин – это не провокация, а открытая агрессия врага, с которым в Испании мы и воевали. Послушай… Мы можем сколько угодно избегать драки с фашистами и не отвечать на удары врага, но это его лишь раззадорит. А руководство, что отдает приказы… уж извини, оно-то по земельке не ходит, нам же с земли видно получше будет. И пока наверху, – для наглядности я задрал указательный палец в небо, – решатся на драку, у меня всю бригаду раздолбают! И вот тогда… Вот тогда уже никто не вспомнит, что был отдан негласный приказ не поддаваться на провокации и не открывать по фрицам огонь. Тогда с нас тобой – к слову, с обоих! – спросят за поражение в первом же бою с немцами, спросят о наших действиях согласно уставу! А по уставу мы должны ответить врагу на агрессию…

Комиссар заметно стушевался, не зная, что мне ответить. Ведь нутром же чует, что я прав! А я знаю, что прав, разве что знание это касается июня 1941 года. Тогда ведь сотни, тысячи советских командиров начали действовать на свой страх и риск, открыв по немцам огонь, несмотря на все негласные распоряжения не поддаваться на провокации… В Москве-то очухались сильно позже, когда война уже вовсю шла на границе несколько часов кряду.

И все же политработник попробовал и далее гнуть свою линию:

– Не дури, Семенович, договоримся мы с фрицами! Выйдем на связь, все обсудим…

Ну этого еще не хватало! Так ведь действительно можем договориться о прекращении огня, как оно и было в реальной истории. Проблема только в том, что через два года враг нападет на СССР, будучи примерно в два раза сильнее по всем позициям… И война нам, как ни крути, куда более выгодна именно сейчас!

– Я отдал боевой приказ, и вся ответственность на мне. Ты же, если хочешь, пиши рапорт, прикрой себе задницу!

– Ты за кого меня держишь?!

Кажись, комиссар – мужик все же неплохой, и, судя по всему, с комбригом он был действительно дружен… А ведь в противном случае мог бы и оспорить мой приказ – в 39-м строевые командиры обязаны согласовывать свои действия с политсоставом, если мне память не изменяет… Впрочем, судя по интонациям, когда мой товарищ говорил о протекции командарма Голикова и про Испанию, к комбригу (то есть ко мне!) он относится с большим пиететом и уважением. И возможно, не решился бы оспорить мое решение при любом раскладе.

Но в любом случае мне удалось посеять в его душе ростки сомнений, что стремительно взошли и дали свои плоды. В конце концов, одно дело попасть под раздачу за то, что сделал все необходимое на свой страх и риск! Насколько мне известно, товарищ Сталин мог простить подобную удаль и оправдать спорные решения командиров… И совсем другое – получить по шапке за то, что не выполнил требования устава, испугавшись уже потерявших актуальность указаний. Причем в июне 1941 года за подобную нерешительность жестко расправились со многими высшими командирами Западного военного округа/фронта. Павлов, Оборин, Коробков… Список фамилий на самом деле весьма значительный, но иных я просто не помню.

Между тем после недолгой заминки (и явно тяжелых раздумий) политработник протянул мне руку:

– Ладно, Семеныч, я тебе верю. А если что… Значит, вместе и ответим.

Теперь понятно, почему комбриг был дружен с комиссаром… Но, крепко пожав протянутую мне руку, я все же решил не рисковать.

– Спасибо тебе, друг. И поверь, я знаю, что так будет лучше… Но у меня к тебе огромная просьба. Подкрепление нужно уже вчера, сам понимаешь. И от того, насколько быстро оно подойдет, зависит исход первого, самого принципиального боя с немцами! Потому я прошу: возьми штабной броневик, я тебе еще два пушечных выделю в сопровождение. Доберись до Шарабурко, ускорь подход наших!

Комиссар даже как-то облегченно улыбнулся:

– Все сделаю как надо! И подкрепление обязательно будет… А в сопровождение мне и одного БА-10 достаточно.

Мне осталось только с чувством хлопнуть товарища по плечу (эх, знать бы еще его имя!):

– Спасибо тебе, друг! Крепко выручишь, очень крепко!