Текст книги ""Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Юрий Иванович

«Прости меня, дедушка Ленин» – вздохнул Санька и со всей возможной истовостью часто-часто закивал. Здесь православная принадлежность намного важнее национальной. То, что ты русский, мало значит, главное: в правильного бога верить и верить в него тоже правильно. Более того, к русскому, в другую веру ушедшему, относиться будут гораздо хуже, чем к простому инородцу.

– Да, Ерофей Павлович! Конечно, крещеный! Только за эти годы все молитвы почти позабыл, – покаянно добавил беглец, в душе радуясь, что придуманная легенда и это объясняет.

В действительности, в голове бывшего пионера из всего церковнославянского имелось только «паки, паки, иже херувимы». Но и эту цитату из «Ивана Васильевича», наверное, вслух говорить не стоило.

– Да ты и речь родную запамятовал, – скривился Хабаров. – Откуда сам-то?

– Родился в Твери, – охотно выдал заготовку Санька, решивший, что раз один тверской купец до Индии добрался, то другой и до Амура сможет. – Но оттуда отец меня еще дитем вывез. Так, по Сибири и ездили, торговали помаленьку, а потом на Шилку пошли…

– Братья, сестры есть?

– Нет, – парень решил семью реальную за образец взять, чтобы на лишней лжи не попасться.

– Как так? Мать, штоль, померла?

«Получается, померла» – вдруг резко загрустил Санька и молча кивнул.

– Ну, вот что сирота, – покряхтел Хабаров. – Не бросать же тебя… Покуда покоштуешь при войске, чай, не объешь. А коли польза от тебя прибудет, то и на службу поверстаем.

Приказной человек явно намекал, что неплохо, если бы такая польза от Саньки появилась. А то ссадят на берегу и ручкой не помашут.

Как-то не совсем так мечталась Извести встреча со «своими». А с другой стороны: кто он им? В целом, чужак. Странный, подозрительный даже. А они все-таки позаботились. Более того, из общих запасов Саньке справили рубаху, порты, колпак, да отрез шерсти, чтобы в него заворачиваться. Подпоясаться пришлось веревкой.

– Обутков нет, так что пока так, – хмыкнул «завхоз» (только позже беглец узнал, что это был знаменитый племянник Хабарова – Артемий Петриловский).

Пришлось оставить старые чуни из мягкой кожи. Да, в принципе, Санька все аборигенские обноски сохранил, ибо в этом мире всегда имелся дефицит всего.

Хабаров приказал вернуть найденыша на прежний дощаник, где его и подобрали. «Ален Делон» только фыркнул, а старик, которого все вокруг так и звали – Тимофей Старик – коротко бросил:

– Скидай пожитки вон тама, под навес, подле меня заночуешь.

После первоначальной эйфории, охлажденный суровостью Хабарова, Санька стал вести себя предельно скромно и сдержанно. Почему-то среди русских он чувствовал себя еще более чужим. Да, в принципе, понятно почему: у хэдзэни он был самим собой – человеке в беде; а тут приходится кем-то притворяться. Особенно, страшно стало говорить. Вроде и слова почти те же, только все вокруг их словно специально корявят, произносят по-другому… Санька сразу понял, что его речь местным кажется дикой. Речью сумасшедшего. Слова приходилось подбирать осторожно, ведь огромная часть из них появилась в языке позже XVII века.

Поэтому невольный шпион предпочел молчать и слушать. Чтобы доказать свою полезность, парень попросился за весло – и навострил уши. Слушал, как вокруг перешучивались-переругивались казаки, запоминал интонации и тихонько повторял одними губами. Вскоре Саньке стало понятно, почему его имя вызвало смех на атаманской лодке. Здесь царил свой строгий этикет. Полным именем – Ярофей, Игнат – называли только вышестоящих. Ну, или таких уважаемых стариков как Тимофей Старик. Равных же или более низших – только уничижительно. Вместо Ивана, даже не Ваня, а только Ванька или Ивашка. Ну, или по личному прозвищу, каковые были у многих. А уж с отчеством! Или фамилией! Так могли именоваться только самые титулованные особы, каковых на этой дикой земле совсем не было. Так что заявление Саньки, что он «Михайлович» да еще и «Коновалов» – это было максимально дико и нелепо. С его статусом ниже плинтуса, он тут максимум Санька.

Так к нему и обращались – Сашко – правда, в основном, ругательными интонациями. Потому что греб беглец из XX века ужасно, в шаг не попадал, соседнее весло цеплял, за что получил до вечера с десяток подзатыльников. От весла досталось тоже – все ладони в волдырях. Суровая жизнь среди хэдзэни никак не помогла; гребец – профессия специфическая, поначалу волдыри у каждого появляются.

В общем, ничего удивительного, что после ужина именно его послали отмывать котел. Санька отнесся к этому философски и лишь молча подхватил котелок. По крайней мере, его пузо до звона было забито горячей кашей с мясом, что уже неплохо. Закончив работу, он уже собрался было отрубиться без задних ног, но тут в него вцепился Старик.

– Тверди за мной, неслух! – дернул Тимофей парня за рукав и стал неспешно напевать. – Благаго Царя благая Мати, Пречистая и Благословенная Богородице Марие, милость Сына Твоего и Бога нашего излей на страстную мою душу…

«Это полезно, – решил Санька и залепил сам себе пару пощечин, чтобы не засыпать, а выучить молитву. – Надо быть, как все, а то наживу себе неприятности».

Уже следующим утром беглец узнал, что теперь он не просто Сашка.

– Эй, Дурной! Вставай давай! – твердый сапог крепко, но без злобы приложился к его ляжке.

Вот и кликуха. На ахти, конечно. Но, опять же, а как еще? Выглядит неправильно, говорит неправильно, всё делает неправильно. Дурной какой-то.

Однако, когда перед отправкой Саньку снова послали мыть посуду, он понял, что переборщил с покорностью.

«В терпилы записали» – недобро нахмурился Известь и даже не наклонился к котлу.

– Я вчера мыл, сегодня не мой черед, – заявил он, понимая, что в противном случае ждет его участь пожизненной шестерки.

Его избили сразу. Никаких предисловий, навроде «ты чо – а ты что». Подошли трое и начали высекать искры из глаз. Уронили и попинали еще. Опять же, без злобы. Здесь это, кажется, называется красивым словом «правёж». И, хотя, избиение длилось совсем недолго, Извести показалось, что он попал в ураган. Он умел драться, и на улицах Хабаровска нередко выходил победителем. Но здесь совершенно ничего не мог противопоставить противникам. Смели, подавили, разметали! Да, от них не исходило настоящей ярости, но Санька обосрался (фигурально) по полной. Потому что в каждом ударе чувствовал, что его бьют люди привыкшие убивать. Которые не видят ничего ужасного в возможности зашибить человека насмерть. Это как волка в лесу встретить: теоретически это всего лишь собака (причем, не самая большая), но ты всей своей обезьяньей натурой чуешь, что на тебя скалит клыки убийца, для которого выдирать глотку – рутина.

Санька изгибался на сырой траве, сплевывая кровь, а все спокойно шли мимо него, готовя дощаник к отплытию. Даже заботливый дед Тимофей.

«Я должен сам встать. И сам залезть в лодку» – приказал себе Известь.

Удалось не с первого раза. Левая щека быстро опухла, сильно болели бока, но фатальных повреждений вроде не было. Перевалившись через борт и отдышавшись, он пополз на четвереньках к веслу.

– Да будя уже! – раздраженно отпихнули его под навес. Не пожалели. Просто поняли, что с таким гребцом дощаник от всех отстанет. Дурной и вчера-то греб через пень-колоду. А сейчас…

– Ну и похер, – прошептал Известь, заползая в тень драной парусины. – А котел я все-таки не помыл…

Утешившись этой иллюзорной победой, Санька продолжил работу ушами. И уже к полудню она с лихвой окупилась! Исчезла главная неопределенность: где он оказался. Вернее, в «когде». Казаки на дощаниках, красномордый Хабаров во главе – всё это ясно намекало на 1650-е годы. Только любитель истории хорошо знал, что события здесь шли такой густой вязью, что каждый год и даже месяц имеет значение. Он уже пару раз слышал о только начавшемся 161 годе, только подобное летоисчисление было ему совершенно незнакомо.

А тут прислушался к болтовне казаков, что-то высматривающих с носа дощаника, и понял!

– Стешка, а у той протоке иуды сокрыться не могут?

– Да не, рази там три дощаника скроешь!

– Или проверить, брате?

– Да надо ли… Поляковцев-то там тринадцать десятков. Кабы вони нас не проверили.

– Струханул, Стеша? Да брось! Нешто они на нас лапу подымут?

– Коли живота лишиться страшишься, то и на хозяина лапу подымешь. А нас-то немногим поболее будя…

– Да не трусись цуцыком, Хабаров их в бараний рог согнет – не пикнут даже!..

Впередсмотрящие еще препирались, а Санька их уже не слушал. Он понял, что попал в отряд Хабарова в самый момент его раскола. Уже прошел бурный 1651 год, когда «полк» Хабарова прокатился по всему Амуру. За несколько месяцев были захвачены крепости всех сильнейших даурских и дючерских князей. Казаки убивали сотнями, пленяли десятками, ничто не могло противостоять их огненному бою и воинской выучке. Всех, до кого русские дотянулись, они привели в русское подданство и обложили ясаком. На зиму Хабаров увел свою орду в некие ачанские земли в низовьях Амура. Там завоеватели зимовали на пустом месте, почему-то пренебрегая покоренными городками. На исходе зимы на них впервые напали маньчжуры – несколько сотен восьмизнаменного войска империи Цин с тысячным ополчением дючеров и ачан.

…Тот самый бой, который так ясно привиделся Саньке во время школьной экскурсии…

Разбив врага, Хабаров оставил зимовье и пошел вверх по Амуру. Весна, заканчивался сезон пушной охоты и пора было собирать ясак – пушное «золото» Сибири и Дальнего Востока. Летом 1652 года добрались до самой Зеи. Здесь, на слиянии двух великих рек Хабаров, наконец, замыслил ставить острог. Место стратегически выгодное – в любую сторону рукой подать, всех контролировать удобно. И в российские пределы можно и по Амуру, и по Зее добираться.

Но именно здесь в августе 52-го случился бунт. Часть войска отказалась подчиняться Хабарову, захватила три больших дощаника и ушла вниз по реке. Именно с ними и встретились на Амур-реке хэдзэни с глупым найденышем. Сто тридцать с лишним человек (правда, часть из них чуть ли не силком увезли) во главе со Степаном Поляковым, Иваном Москвитиным и Логином Васильевым. Передовая марксистко-ленинская наука учила, что вольнолюбивое казачество не желало жить в условиях деспотичного абсолютизма, жаждало вольной жизни. Однако, Шаман, в разговоре наедине, пояснил Саньке, что дело было не совсем так.

«Они бежали именно от Хабарова, – пояснил учитель. – Он ведь всю экспедицию снарядил в долг. И деньги надо было возвращать воеводе Францебекову. Так что у Хабарова главная задача была – окупить поход. И он делал это как мог, а предпринимателем был первоклассным. Настоящий капиталист – совершенно в духе эпохи. Он не только грабил дауров, дючеров, тунгусов, ачан, натков, гиляков, но и своих людей. Продавал им алкоголь, сдавал в аренду имущество войска. Легче всего было загнать в кабалу служилых, так как охочие за свой счет снаряжались, и всё личное имущество у них было собственное. Вот служилые бунт и учинили. Не против власти, а только против Хабарова. Потому что, едва сбежав в низовья, сразу принялись собирать ясак для государя. Только уже сами. Понимаешь? Мы, царь-батюшка, твои верные слуги… тогда говорили «холопы»… А вот Хабаров враг и злодей. В общем, типичная грызня за богатство и власть».

«Нашли время грызться, – недоумевал тогда Санька. – Кругом враги, все племена против себя настроили, а рядом еще и маньчжуры».

«Да, Хабаров и остальные казаки неправильно оценили момент, – кивнул Шаман. – Они-то думали, что будет, как в Сибири: придут и подомнут слабые племена. А на Амуре вдруг почти все подминаться не захотели. И богдойцев-маньчжуров недооценили. Думали это какое-то очередное княжество, которое легко развалят пищалями и пушками. А это оказалась могучая империя Цин».

Сейчас, пожив среди казаков всего несколько дней, беглец наглядно понимал слова учителя. Для любого казака конкретная шкурка, которую можно халявно прибрать к рукам, была важнее геополитических интересов Русского царства. И Хабарову важнее всего было рассчитаться с воеводой, поиметь свой барыш и сохранить власть над всем своим войском, нежели думать о том, как оборонить новые рубежи от грозного врага. Да он еще и не знал, насколько тот враг грозен.

И потому, забыв обо всём прочем, Хабаров разъяренным вепрем катил сейчас вслед за «ворами»– поляковцами, чтобы вернуть «неразумных» под свою власть и продолжить «бизнес». Катил медленно, боясь пропустить предателей в каком-нибудь рукаве Амура. А река в низовьях была похожа на косу потасканной бабы: вся растрепанная и торчит во все стороны. Санька знал, что до конца сентября Хабаров поляковцев настигнет… Но даже не задумывался, что ему с этой информацией делать.

Потому что, как и у казаков, у него в голове сидели более прозаические, но насущные задачи: как ему выжить в этом суровом мире первопрохоцев. Он наглядно понял, что попал в волчью стаю. Суровую, сильную и почти бесконтрольную. Порядок здесь поддерживают только длинные клыки и яростный оскал вожака. Любой закон, любые нормы морали остались очень далеко. Можно, конечно, сколько угодно негодовать и возмущаться несправедливостью уклада – да толку от этого?

Известь рос прагматиком и понимал, что казаков такими сделала среда. Перед ним люди, которые суровый жизненный экзамен сдавали не раз и каждый раз – на уверенную пятерку. И ему – избалованному цивилизацией жителю XX века – ох, как нелегко будет влиться в эту среду. Единственный плюс: привитые ему с детства законы дворовой жизни здесь работают. Правда, помноженные раз в двадцать. Но это лучше, чем ничего. С гоповским миром нельзя бороться, с ним можно только сосуществовать. Для чего необходимо правильно себя поставить. Найти тонкую грань между «не прогнуться» и «не сломаться».

…Вечером «старшие товарищи» снова протянули найденышу грязный котел.

– Завтра почищу, а сегодня не буду, – встал и ответил Известь, сжав кулаки. Господа-казачество похмурили брови, оценивая затраты и риски. Ну, рисков-то не было. А вот затраты. Тем более, Дурной работать не отказывается…

В общем, на этот раз «переговоры» завершились благополучно. С одной стороны, Санька согласился подчиняться, но обозначил свои условия. Конечно, иллюзии строить рано. Этот «договор» придется передоговаривать раз за разом, снова и снова.

И как в воду глядел. Матерые казаки изо дня в день проверяли его не прочность. Молодые – просто искали повода почесать о найденыша кулаки. С последними Санька заставлял себя драться. Заставлял – потому что каждый раз это был обреченный бой. Потому что все они – вплоть до самой мелкой сопли – готовы драться до смерти. А у беглеца из будущего страх умереть намного сильнее. Слишком уж привыкли ценить жизнь в его родном времени.

Как ни странно, но в гноблении Дурнова почти не участвовал красавец «Ален Делон», который так холодно встретил появление найденыша. Ивашка (именно так звали сероглазого, и это имя ему категорически не шло) вообще предпочитал не замечать «убогого». Зато здоровяк с драным рукавом, которому обломилось разжиться пятком ценных шкурок, свой облом не забыл. Главным зачинщиком всех проверок на крепость почти всегда оказывался именно Драный. И молодых парней (особенно, с других дощаников) на драки подначивал именно он.

Один раз Саньке даже удалось повалить своего противника. Уже через полчаса к их биваку подвалила целая толпа – мстить за обиженного. И тут Санька обалдел: за него тут же впряглась вся его команда! И Тимофей Старик, и прочие гребцы. А Драный (Драный!) вышел вперед ихней стенки и уже начал закатывать рукава. Правда, его обошел Ивашка сын Иванов, что-то негромко нашептал старшему чужих – и искатели «справедливости» утерлись и ушли без драки.

На Санькиной душе потеплело. Правда, статус его это никак не изменило. Более того, он как бы оказался всем должен…

Неизвестно, чем закончились эти попытки найденыша влиться в ряды землепроходцев, но ему помог случай.

Год (7)161 от сотворения мира/1652-3
Дурной

Вся флотилия дощаников стояла на берегу рядом с рыбацкой деревенькой. Санька сразу узнал знакомые полуизбушки из тонкого бревна, берестяные балаганы. Всё, как в его «родном» селении, только здесь в разы побольше: на великой реке Манбо селились роды покрупнее. Многие казаки спустились на берег и рыскали по опустевшим жилищам. Перед дощаниками в окружении «свиты» стоял Хабаров, и к нему как раз подвели местного мужичонку со связанными руками. Найденыш спрыгнул на землю и подошел поближе.

– Козьма, толмачь давай! – велел Хабаров невысокому мужику в теплом не по сезону озяме. – Вызнай, где людишки местные, и видел ли он иудины дощаники? Куда шли, когда?

Толмач Козьма грозно навис над хэдзэни и начал орать в него вопросы. Когда до Саньки дошло, какую дичь несет переводчик, то едва не прыснул. Слова речного народа он расставлял в неправильном порядке, да еще смешивал их с вкраплениями из совсем другого языка. Пленник, как мог, отстранялся от крикуна.

– Что нехристь бормочет? – поинтересовался атаман.

Козьма свел брови и принялся старательно вслушиваться.

– Да, ерунду какую-то Ярофей Павлович! Что про луки, стрелы… Да он нам грозит, паскуда!

– Он молится, – влез Санька, опасаясь, что бедному охотнику сейчас ни за что достанется.

– Молится?

– Просит Небесного Лучника защитить его от речных демонов.

– От кого, от кого? – не понял Хабаров.

– От нас, – опустив глаза, уточнил Дурной.

– А ты, значит, балакаешь по-ихнему? – прищурился атаман.

– Да. Я же говорил тебе, что жил среди них… Ерофей Павлович.

– Среди эти?

– Нет, у другого рода, сильно выше по реке.

– Так то, получается, натки, а здеся ачаны живут.

Санька закатил глаза. Первопроходцы особо не старались разобраться в жизни народов, которые покорили. Большое, широко рассыпанное племя хэдзэни, нани, нанайцев они назвали натками. А большой нанайский же род оджал с соседями уже окрестили в другое племя – ачаны. Самых же верховых нани, которые жили бок о бок с дючерами – дючерами и прозвали, благо, языки схожие у них.

– Язык у них един, – ответил Санька, решив махнуть рукой на детали.

– Ну-ка, ты давай потолмачь, – кивнул головой на пленника Хабаров.

Дурной вышел вперед. Печально посмотрел на пленного и достал нож. Передумал и развязал путы руками (веревки лишний раз только в кино режут). Казаки недобро загудели. А Санька пригласил охотника сесть и сам уселся напротив.

– Из какого ты рода, почтенный? – хэдзэни вздрогнул, не ожидая услышать такую речь от чужака.

– Дзяли, – личное имя у незнакомца не спрашивали, обычно, его называл сам человек, по желанию. А вот имя рода спросить не зазорно.

– Удинкан, у которых я жил, всегда тепло отзывались о роде дзяли, – кивнул толмач. Он ничего не слышал об этом роде, но так полагалось говорить. – Богат ли был нерест красной рыбы этим летом?

– Манбо-река была щедра к нам, – сдержанно ответил пленник.

– Почтенный дзяли, я прошу тебя не бояться. Этим людям нет дела до твоего рода. По крайней мере, сейчас. Наш вождь ищет таких же, как мы сами, что проплывали здесь раньше. Видел ли ты таких?

– Вы не те же самые «речные демоны»? – изумился хэдзэни из рода дзяли.

– Нет. И старайся не называть нас так. Мы – русские. Так что ты видел…

– Три дощаника проплывали тут где-то дней 25 назад, – объявил Санька Хабарову, закончив разговор. – Этот дзяли сказал, что видел лодки около луны назад. Он нижайше просит не грабить его род и тогда сам с удовольствием покажет, куда поплыли… другие русские люди.

Он сильно иначе пересказал слова охотника, чтобы казаки тут же не выпустили ему кишки.

– 25 дней… – протянул атаман. – Отстали мы от них… Нехорошо… А ты-то чего с энтим лясы точил так долго? Тоже не понимаешь их речь?

– Понимаю. Просто так полагается у них. Если хочешь добиться результата – надо следовать их привычкам.

Хабаров от обилия незнакомых и неправильных слов скривился, как от зубной боли.

– Ты точно нехристь, Дурной.

А потом зычно крикнул:

– Народишко! Всё, что тут пояли – бросьте! Слыхали? Ну, окромя сребра да мягкой рухляди. Енто снесите Петриловскому, – повернулся к Саньке. – А ты, купчонок, значитца, собирай барахло и перебирайся на мой дощаник. Беру тебя в толмачи.

Так жизнь беглеца из будущего переменилась. Атаманский дощаник был велик, даже частично с палубой из гладко подогнанных бревнышек, и порядок тут стоял строгий. Да и люди большие – им не до мелких пакостей. Так что проверки на гниль у Саньки почти прекратились (только на берегу еще случались стычки с молодежью). Зато теперь у него появился настоящий враг: Козьма сын Тереньтев, толмач. Тот на самом деле неплохо знал язык гиляков, что жили у самого моря. А вот, общаясь с натками-хэдзэни, больше угадывал, чем понимал. Иприлюдный позор от приблудного нехристя заставлял его кровь кипеть. Даже на разговор его вызывал, да Хабаров углядел и еще сильнее Козьму наказал. Дощаник – это очень маленький мир, где всё на виду…

Поэтому даже удивительно, что он не сразу заметил ее.

Девушка сидела под навесом, зажатая среди тюков. Явная азиатка. Вряд ли она была из нанайцев-хэдзэни. Больно иные одежды носила: черный расшитый нитями и бисером шерстяной халат, из-под которого выглядывали ярко-синие шелковые шаровары. И никакой кожи, кроме как на мягких сапожках, тоже богатых. Девушка сидела с закрытыми глазами, привалившись к доскам. Ее непривычно пухлые губы страшно пересохли и потрескались. Время от времени она проводила по ним языком, только это мало помогало.

Санька, как завороженный, следил за этим. Пока вдруг его не осенило: да она же пить хочет! И только в этот момент он разглядел: у девушки были связаны руки, а конец толстой веревки накрепко примотан к железному кольцу на борту корабля.

«Бедняга», – посочувствовал полонянке Санька. Огляделся, нашел меха с чистой водой и быстро нацедил оттуда в свою деревянную чашку. Заполз под навес и осторожно коснулся плеча. Как с ней заговорить? Вряд ли эта туземка говорит на языке хэдзэни. В ней больше монгольского.

– Эй, подруга! – тихонько окликнул он ее на родном пацанском. – Хочешь попить?

На голос пленница среагировала моментально. Густые ресницы резко взметнулись вверх, два черных уголька яростно обожгли его стремительным взглядом, полные губы исказились в яростной гримасе… Девушка, буквально, выплюнула в адрес найденыша какое-то явное ругательство на незнакомом языке. Заколотила ногами, отчего, опешивший Санька отвалился на задницу, пролил на себя воду, а кружка отлетела куда-то под ноги.

– Да пошла ты! – шепотом ответил Известь, встал на ноги и пошел обратно на нос, оттряхивая воду с рубахи. Девушка зло следила за ним, покуда он не сел, после чего опустила взгляд и только теперь заметила валяющуюся на дне лодки кружку. Та плавно перекатывалась туда-сюда, подчиняясь движению дощаника. Пленница снова посмотрела на ушедшего из-под навеса парня, который смотал в узел руки на груди (то ли от злости, то ли от холода) и старательно пялился на пустынный берег. Потом она медленно вытянула ногу и осторожно подтянула кружку к себе. Вода из нее, конечно, вытекла.

Раздосадованный Санька изо всех сил думал. Думал старательно о том, как ему тут дальше жить, как отстоятьсвое место под солнцем, как утрясти контры с Козьмой Терентьевым. Да у него куча тем для размышлений, кроме этой дурной девки, которая не понимает хорошего к себе отношения! Но выходило думать только о ней, потому что Известь кожей чувствовал, как эти жгучие черные угольки оглядывают его из-под навеса. Странные глаза: предельно узкие, какие только могут быть у азиатов, но при этом большие, казалось, что аж в поллица. У его хэдзэнийской жёнки-грелки совсем не такие были. А у этой и волосы под стать глазам: черные-пречерные! На солнце такие должны блестеть, жаль, из-за навеса не видно.

Дождавшись, когда оглядывание закончилось, Санька метнул быстрый взгляд на пленницу. Та снова привалилась к борту и прикрыла глаза. Волосы ее, конечно, были не в лучшем состоянии. Растрепанные, грязные. Но все равно завораживали. Это какой же толщины из них коса получится! Лицо у азиатки тоже было непривычное: широкий лоб, налитые тугие щеки. Круглое, в общем, лицо. Саньке невольно хотелось сказать: идеально круглое.

– Слышь, Гераська, – обратился он к казаку, с которым уже успел познакомиться. – А что это там, под навесом за баба связанная сидит?

– Тамо? – лишний раз уточнил парень, будто на дощанике было десять разных баб. – Слышь, Дурной, ты бы лучше лишний раз-то на нее не пялился. Целее будешь.