Текст книги ""Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Юрий Иванович

Ночи в июле на Амуре жаркие, почти как в тропиках. И такие же шумные: лягушки поют, всякие членистоногие стрекочут. Но, к этим звукам так привыкаешь, что кажется – тихо-тихо вокруг. И вот эту-то тишину буквально разорвал залп из 17 пушек!

Темноводцы присмотрели места еще вечером, по темноте подтащили трофейные пушечки, зарядили и выстрелили прямо по лагерю Шархуды! Лупили каменным дробом: не так смертноубийственно, зато можно посечь, поранить намного больше людей. Это был последний порох – его едва хватило на 17 маленьких медно-кожаных пушечек. Взяли именно их, так как решили, что такие и потерять в бою не жалко.

Сразу после такого вот звукового сигнала с запада с леденящими криками «Черная Река!» на лагерь понеслась конная лава. Ну, как понеслась… все-таки ночь, тьма, да густой подлесок. Да и не лава – всего-то две сотни дауров. Потому что еще полторы сотни были в другом месте.

«Аратан, людьми не рискуй! – напутствовал Дурной друга еще днем. – Больше шуми. Сможете кого побить – бейте! Но это не главное. Самое важное – чтобы Шархуда всё внимание на вас сосредоточил. И не было ему дела до кораблей, что остались на берегу Зеи».

А к берегу Зеи пошел Делгоро, со всем правобережным отрядом. Им Санька передал остатки «огненных горшков», имеющиеся запасы смолы. С поля битвы дауры пособирали всякое тряпье – и тщательно подготовились к ночной вылазке.

С острожка тот бой было почти не слышно. Зато видно отлично! Конечно, на богдойских бусах оставались матросы и кое-какая охрана, но дауры напали внезапно и практически не получили отпора!

«Главное – подожги судно, которое запирает выход из Бурханки, – инструктировал шурина атаман. – Он запрет те кораблики, что в ней стоят. Ну, а остальные – как получится».

У Делгоро получилось. Один бус полыхал как на Купалу, в нескольких местах что-то еще загоралось. Китайская матросня в ужасе отгоняла зейские бусы от берега, а те, кого заперли на Бурханке, с криками бежали в лагерь Шархуды. Добежали немногие – почти всех перехватила братва Тюти и Хабила. Кого побили, кого в полон взяли.

– А теперь всем назад, – негромко приказал атаман, и со стены протяжно загудели все имеющиеся в Темноводном рожки.

Цель у ночной атаки была одна: вызвать у Шархуды мучительное желание вернуться домой. О чем Дурной и сообщил на вечернем совете.

«Лишить живота паскуд… Всех!» – багровые глаза Васьки Мотуса полыхали из-под повязки. И «багровые» – это не метафора. Капилляры у него полопались, и все белки были залиты кровью.

«Нет, – возразил Санька. – Победить важнее, чем всех перебить. Они так просто не сдадутся. Своей кровью платить придется. А мы и так много потеряли».

На том и порешили. До самого утра, пока китайцы и маньчжуры пытались потушить, свои корабли, русские и дауры, наконец-то, всласть отсыпались. Но с рассветом войско Шархуды никуда не двинулось. Сидело в укрепленном лагере. И весь день – тоже.

«Хочешь драться, старик? – изумился Санька. – Мы же так всю твою флотилию спалим».

Но у старика был свой план.

– Вставай, Сашко! – Тютя ворвался в избу атамана среди ночи. – Богдойцы тикают!

Шархуда решил уйти по-английски. Под покровом ночи. И так талантливо это провернул, что даже дозорные заметили не сразу.

– Ну, нет! – весело выкрикнул Дурной. – Не прощаясь, это не по-нашему!

Дауры и казаки обложили колонну богдойцев со всех сторон, метали стрелы, кидались сами. Прежде всего, на ту ее часть, где маньчжуры волокли свои припасы.

«А вас, обоз, я попрошу остаться» – у беглеца из будущего просто фонтан иронии прорвало.

Войны без добычи быть не должно. Так что темноводцы изо всех сил намекали врагу: бросайте шмурдяк и бегите!

Постепенно, эта мысль дошла до всех. Богдойцы роняли тюки, мешки, корзины, ящики и целеустремлялись к бусам, которые уже потихоньку отталкивали от мелководья. Не все добежали, но Санька дал указание: зря не рисковать. Так что, после бегства на темноводской земле появилось только с полсотни новых трупов, да еще пару десятков взяли в плен.

А остальные богдойцы быстро выгребли на стремнину Зеи и поплыли домой. Санька послал вслед один дощаник с отрядом Якуньки – просто убедиться, что незваные гости точно ушли. После наскоро перетряхнули барыш: к 50-ти пленным, почти двум сотням захваченных лошадей и пяти небольших бусам (что остались запертыми на Бурханке) добавились горы оружия, доспехов и одежды. Из стратегической добычи все радостно вцепились в сундуки с казной, но это оказалась груда бронзовой и медной дырявой монеты… почти бесполезная. Шатры и прочая бытовая мелочь порадовала дауров. Но главное – сотня фитильных пищалей, около 20-ти пудов пороха и некоторый запас свинца!

– Ну, енто уже что-то! – рассмеялся радостно Тютя, услышав сводные цифры.

А Дурному взгрустнулось: огнестрела в Темноводном стало больше, чем людей, могущих из него стрелять. Именно эти мысли крутились в его голове, когда на второй день на опустевшем предполье острога собралось всё войско – для дележа добычи. Санька с командирами и князьями стоял на лысой кочке, а со всех сторон его окружили около восьми сотен человек. Даже многие раненые пришли – кто на ногах был. Измученные, но довольные они смотрели на атамана…

И атамана понесло!

– Мы победили, – начал Санька, но понял, что многие его не слышат. – Мы! Победили! Каждый, кто здесь стоит – не пожалел живота для нашей победы! Каждый – лил кровь! Каждый помогал соседу выстоять! И неважно кому: русскому ли, дауру, гиляку или ачану! А значит, здесь, в Темноводном нет более никаких делений! Мы все равны! Все казаки! Все вы, кто дрались с нами, можете жить в остроге, как братья!

Он не обговаривал это с казаками. Даже с есаулами не обсуждал. Думал об этом давно, не знал, как к подобному подступиться – но тут прорвало!

– Если хотите – будьте с нами! С сего дня так и будет. Или я боле не ваш атаман!

– Нехристи же, – услышал он смущенный возглас Старика.

– Будя тебе, Тимофей! – рассмеялся Тютя. – На Диком Поле и не такое бывало!

Дурной слушал, но не оборачивался. Он смотрел на неровные ряды воинства, которое приходило в бурление. Не сразу (кому-то еще переводить приходилось), но постепенно, ровно пена в закипающем котле, гул и рев среди войска нарастал.

– Черная Река! – закричал кто-то на плохом русском и с разных концов этот клич начали подхватывать… даже казаки.

– Черная Река! Черная Река! Черная Река!

«Что-то начинается» – подумалось беглецу из будущего. Он стиснул кулаки и почувствовал, как холодны его пальцы. В июльскую-то жару…

Потом, конечно, была встреча с командирами-есаулами, встреча бурная, местами – с руганью. Ничего еще было не понятно. Что значит: все братья? Как это будет выглядеть? Какой-то ритуал или паспорт выдавать? В чем вообще заключается это заявленное равенство?

«Решим, – с уверенностью, которого не ощущал, заявил Санька. – Подумаем и решим».

Особое мнение высказал «Делон». Что-то вроде того, что угрожать уйти с должности атамана, ввязав весь народ в войну с цинами – это немного гнилой ход. Дурной повинился, ибо и впрямь выглядело не по-пацански: либо всё по-моему, либо без меня.

А еще позже прошла встреча уже с князьями. Причем, по их настоянию. Их тоже речь взволновала, кто-то почувствовал угрозу своей власти.

– Нет! – заверил их темноводский атаман. – Конечно, все роды могут и будут жить так, как жили. Если кто-то захочет переселиться в наши остроги – мы примем. Но принуждать или даже переманивать не станем. На Амуре каждый сможет жить, как ему хочется.

А потом добавил сладкую пилюлю.

– Хотя, по-старому будет не всё. Те рода, что полностью разделили с нами тяготы войны, в этом году освобождаются от уплаты ясака!

«Возможно, не только в этом, – подумал он вдогон. – Но тут пока не стоит спешить».

– А вот с тех, кто решил отсидеться в самый сложный момент – возьмем допналог за храбрость. Вернее, за ее отсутствие.

Князья заулыбались – приятно чувствовать себя храбрыми. Особенно, радовались турчане и бебры – что не повелись на демарш Барагана и продолжили войну. Добыча – раз! Освобождение от ясака – два! Да еще и храбрые они теперь! Поглядим еще, кто в следующий раз ополчение севера возглавит!

А через десять дней вернулся Якунька, сообщивший, что флот Шархуды – все 26 кораблей – вошли в Сунгари и вряд ли уже вернутся обратно.

Война закончилась.

Мирная жизнь, оказывается, тоже не такая и веселая. Хоронили мертвых – погост за день вырос в четыре раза. И то – ямы копали впритык, одну к другой. Лечили раненых, и Санька каждый день кусал губы от бессилья нынешней медицины: что русской, что даурской. На самом деле, казаки (да и дауры тоже) были на редкость живучи. И умудрялись встать на ноги после самых невероятных ранений. Только вот эти самые ноги (или руки) порой приходилось отрезать. И часть раненых умирала просто от боли. А выжившие составили целую инвалидную команду, о которых придется как-то заботиться.

После памятной речи Дурнова ватага Темноводного приросла почти шестью десятками дауров, уже живших в остроге. Еще полсотни присоединились или обещали поселиться в ближайшее время. Не только дауры – немало вызвалось добровольцев из отряда Индиги (теперь уже одного Индиги, его брат тоже не пережил осаду). До войны острог мог выставить 240 казаков, но потери были таковы, что и с пополнением в добрую сотню общее число составило где-то 270.

«Капец, – взгрустнулось атаману. – Пищалей всё еще больше, чем людей».

«Новообращенных» рассортировали по полусотням, старательно учили языку и обращению с огнестрелом. Щуку с десятком уже опытных старателей спешно отправили на Чагоян – хоть поллета, но помоют золото. Имелись у Дурнова планы на него.

На Хехцирскую ярмарку он вообще не поехал. Якунька повез туда свои ткани, а атаман отправил коваля Ничипорку со всей захваченной казной – пусть скупает на дырявую бронзу всё, что сможет. Но только на нее. После войны срочные покупки не требовались.

Сам же Санька занялся пленными. Среди них оказалось 14 корейцев. Общаться пришлось через двух толмачей, но кое-как они друг друга поняли. Дурной первым делом поинтересовался: нет ли среди них командира Син Ню? Увы, по злой иронии судьбы, благородный господин Син Ню погиб от шальной пули еще во время стычки на реке Бурее.

«Незадача, – искренне расстроился беглец из будущего. – Не вернется теперь Ню домой, не напишет свои „Записки о походе на север“. Получается, я еще и исторический источник уничтожил».

И последнее Дурной решил исправить.

– Ни у меня, ни у государя моего нет вражды с великой державой Чосон, – торжественно объявил он корейцам. – Это вы пришли к нам с оружием и начали убивать… Но я явлю милосердие: всех вас отпустят домой, если поклянетесь доставить вашему правителю мое послание.

Послание он заранее написал на русском, кузнец Ши Гун сделал версию на китайском, с которой один из пленных мушкетеров повторил запись забавными значками Сэджона Великого. В письме вану Хёджону атаман Темноводья слал земной поклон, нижайше извинялся за причиненные неудобства, но просил, во избежание повторения подобного, больше на амурскую землю с оружием не приходить.

«Вот ежели для дружбы и торговли – то милости просим! – было выведено в послании. – Присылайте корабль морем и по реке – с радостью встретим!».

Конечно, вряд ли. Скорее всего, и до ихнего царька письмо не дойдет. А дойдет, то вряд ли Хёджон решится даже пёрнуть против воли своих господ-маньчжуров. Но отчего бы не попытаться?

И сел за второе письмо. Его доставят другие пленники – пара воинов Восьмизнаменного войска. И доставят прямехонько в Нингуту.

«Глубокоуважаемый Шархуда, – писал в нем Санька. – Я знаю, что у вас принято говорить витиевато и полунамеками, но я пишу тебе прямо. Ты смог сохранить часть своего войска и часть кораблей. Но сохранил ты это лишь потому, что я позволил. И вот для чего. Наверняка ты не хочешь сообщать в столицу о постигшей тебя неудаче. За такое можно и пострадать. Но ты и не пиши. Я предлагаю тебе сообщить в Пекин, что война была тяжелой, врага было без счету, но ты все-таки усмирил злобных лоча и отогнал их прочь от пределов империи Цин. Не нужно им там знать правду. А мы с тобой договоримся. Я не буду пытаться лезть в Сунгари, а ты не будешь замечать меня на Амуре. И всем нам от этого будет лишь хорошо. С наилучшими пожеланиями, темноводский атаман Сашко Дурной».

Это вообще была авантюра… Но вполне в духе средневекового Китая. Да и не только средневекового. Совсем неважно, как обстоят дела на самом деле. Важно, как об этом доложено. А под ширмой якобы благополучия, по-тихому можно и договориться. У этого плана был только один минус: Шархуде осталось жить всего год. И недавнее поражение вряд ли повлияет на сроки жизни нингутского амбаня в большую сторону. Ну да работаем с тем, что имеем.

Прочие пленники были либо пехотинцами с Сунгари, либо китайцами с кораблей. Какую пользу с них поиметь – пока неясно, а отпускать просто так – непедагогично. Могут и снова заявиться. Пусть пока займутся восстановлением Темноводного.

На этот раз Дурной не стал ждать осени, чтобы ехать в Албазин. Во-первых, сильно накипело на душе и хотелось разобраться в отношениях с албазинцами. Во-вторых, первый даурский воевода Афанасий Пашков в это лето уже добрался до Шилки, где в устье речки Нерчи ставил Верхний Шилской острог (его позже назовут Нерчинским). В той, реальной, истории ему сообщили, что казаки на Амуре разгромлены, страна опустела и потеряна. Но теперь-то он узнает (или уже знает), что Албазин стоит и (по-своему) процветает. Так что надо спешить.

И хлеб он тоже решил наверх не везти. Мало в этом году будет хлеба, сильно потравили поля маньчжуры. Да и много чести албазинцам – свой хлеб им везти! С подобными чувствами ехал не только атаман – все ехали. А взял с собой Санька 200 человек, оставив на охрану острога около сотни. Ехали на пяти дощаниках и пяти трофейных бусах – даже людей на весла еле хватало. Суда ощетинились китайскими же пушечками. Только шесть из них – медных и бронзовых – казаки отобрали для обороны Темноводного, а остальные, полукожаные, им особо не были нужны. Вот суда ими и украсили – грозно смотрятся.

Флотилия медленно, с трудом шла вверх по реке, Дурной яростно ворочал веслом, накручивая себя. Ну, и когда все-таки добрался до Албазина – эмоции только усилились.

– Глянь-ко сколь кабаков! – шушукались темноводцы, озирая сходни и берег, уставленный не только шатрами, но уже и крепкими бревенчатыми заведениями.

– Весело життё албазинское, – недобро усмехнулся Тютя.

Новоприбывшие двинулись в острог всем составом: нога к ноге, плечо к плечу. В воротах их даже не спрашивали – откель да кто такие – больно грозно смотрелся отряд. Отчитываться о прибытии атаман не стал. Как добрались до открытого места, так Санька и велел молодым казакам:

– Сзывайте народ.

Те лихо забрались на башню и принялись нещадно колотить в било. Встревоженные албазинцы стали вылезать из хибар и сараев, шли со стен. Даже с реки некоторые поднялись. Толпа густела и бухла; по прикидкам Дурнова собралось их уже человек 500–600. Кто-то и на сигнал поленился выбраться, кто-то до сих пор на Желте золотишком промышлял.

– Поздорову, народ албазинский! – выдал атаман во всю глотку.

По толпе прошелестел смешок – косноязычие Дурнова здесь мало кто слышал. Но Санька эти хиханьки проигнорировал.

– Пока вы тут зенки вином хлебным заливали – у Темноводного война шла. Звал я приказного, звал многих из вас – почти никто не пошел. Дауры на выручку пришли, а вы – нет!

Вот тут толпа всё же притихла.

– Одолели мы богдойцев, но много в той сече наших полегло! Потому что вы здесь отсиделись. Знаю, многим тут знаком Нехорошко Турнос. Так вот – нет больше Нехорошка. Погиб в бою, подмоги вашей не дождался!

Чувствуя, что начинает закипать, Санька остановился и выдохнул. Албазинцы гудели смущенно-возмущенно, но ждали.

– Но мы к вам не жаловаться приехали. Богдойцы-то снова могут прийти. Вот я и хочу спросить вас. Может, есть тут еще кто-нибудь, кто помнит, что он храбрый казак, а не шкура продажная? Может, кто еще не забыл, с какой стороны за саблю держаться надо? Кто не пропил последнее и не думает об одних барышах?

Толпа зароптала.

– Есть таковые? Или все за золотишко душу продали? Если есть, то я в последний раз предлагаю: поехали с нами, в Темноводный. Жизнь проста. Небогата. Но любому будет и дом, и земля. Мы в Темноводье общей жизнью живем, общее дело делаем. И с врагами – все вместе ратимся. Ну?

Албазинская толпа закипела. Кто-то недовольно губу жевал, кто-то гадко отшучивался. Некоторые молчали, нервно вцепившись в пояса.

– А жинку дадите? – выкрикнул кто-то звонким насмешливым голосом. – Бают, жинок у вас дюже много!

– Это уж ты сам! – поневоле улыбнулся Санька, вспомнив улыбку Чакилган-Сусанны во время венчания. – Сможешь сосватать – будет тебе жинка. Дауры любят храбрых зятьёв!

Снова расшумелась толпа, спало напряжение, которым накачал атмосферу пришлый атаман.

– А и ладнова! – какой-то албазинец грянул колпаком оземь. – Примай меня в темноводцы!

Вышел первый. За ним потянулись еще. У Дурнова отлегло на душе. Даже злость угасла, покрылась серым пеплом. Новые и новые казаки выходили, жали руки темноводцам. И казалось, что их много так! Но жиденький поток быстро иссяк, а толпа супротив, вроде бы, не сильно и уменьшилась. Из всех албазинцев человек 100–120 решились поехать на низ. А остальные…

Кто глаза уводил, кто пялился в ответ, нагло ухмыляясь. Много. Всё еще много.

«Ну и что? – остудил сам себя Санька. – Не этого ли ты сам ждал? Когда заводил всю эту канитель с золотом. Много на Руси людишек мелких и злобных – ты на своем хребте всё это испытал. А уж за легким баблом только такие и прут. Вот они: полюбуйся и плюнь!».

Атаман вышел чуть вперед и сплюнул. Наверное, излишне театрально, ну да в XVII веке публика не изысканная.

– Что ж… так тому и быть, браты-казаки. Так и запишем: вам злато дороже долга, дороже общего дела… Христианских заповедей дороже. Ваш выбор! Но знайте – не браты вы нам более! Не воины вы, ваше дело – в песке копошиться, а не с самопалом на врага идти! Верно?

– Верно! – рявкнули за его спиной темноводцы. Албазинцы настороженно притихли.

– Золота хочется? Ну, так получайте! – Дурной махнул рукой, и его ватажники стали выносить мешок за мешком – всё, что намыли на Зее за полтора сезона. Перед выездом Санька предложил каждому отказаться от своей доли – и объяснил зачем. Больше половины согласились почти без раздумий. Прочие поделились своей пайкой частично.

Кожаные мешочки, падающие в албазинскую пыль, были небольшие, но народ вокруг стоял уже знающий и понимал, что объем обманчив и скрывает истинный вес. Тут много – очень много! – золота. Албазинцы ждали подвоха и не решались кидаться на халявный шлиховой песок, но глаза их алчно заблестели.

– Жрите! Подавитеся! – весело хохотал атаман, наблюдая омерзительную картину. – Но это вам не за так, албазинцы. Я у вас оружие покупаю! Пушки, порох, свинец, пищали – тут на всё с лихвой хватит!

– Чаво?! – заголосили местные, но Санька махнул Ваське, и Мотус коротко дунул в рожок. В тот же миг две сотни пищалей были вздеты и направлены на шумящее море людское. Два пугающе ровных ряда: первый – на колене, второй – стоя. Как и учились. Две сотни стволов бездушно смотрели на албазинцев, а за каждым – пара глаз. Хмурых и полных решимости.

Албазинцев – даже после ухода добровольцев – оставалось в два-три раза больше. Но, в отличие от темноводцев, были они без доспехов, многие – без огнестрела, у кого-то кроме ножа или топора – вообще ничего не имелось. Спокойной жизнью живут господа албазинцы! А главное – не было у них того единения, что грозно глядело на них супротив. И командиров, что отдали бы приказ – тоже.

– Вы чо творитя?! На своих?! На православных!

– Сашко! Дурной! Что ж ты деешь?! – впереди толпы показался Артюшка Петриловский.

– Торгую! – улыбнулся Санька. – Вы же торгаши – вот я и торгую. Зачем вам оружие – вы ж с богдойцами не ратитесь? Вам золотишко потребно – так жрите.

– На плаху пойдешь, аспид!

– Ох, не томи душу, Артюха… Не давай мне повод припомнить тебе за всё про всё. Да и за дядьку твоего, заодно.

Петриловский аж задохнулся, но осторожность победила в нем гнев.

– Мотус!

– Я!

– Хватай казачков, да сымай ихние пушечки! Вскрывай амбары – бери зелье пороховое да свинец. За всё уплочено!

Толпа гудела, но и рассасывалась потихоньку. Кто-то с задних рядов незаметно сваливал от греха подальше. Хотя, нашлись и бойкие.

– Так у вас там, на низу, тоже золотишка поимать можно? – обрадовался какой-то щуплый мужичок. – Тадыть я с вами!

– Утрися! – с кривой улыбкой, но злым взглядом ответил ему Митька Тютя. – Звали ужо. Сам отказался. Теперя сиди тут, на Темноводье тебе делать неча. А ежели сам полезешь – ты или иной кто – кровушкой умоетесь! Аки беглых вас сдавать будем!

– Слышь-ко, говорливый! – окликнул крикуна Васька. – А ну, скидавай самопалец свой!

– Чаво?! – наливаясь краской, протянул «говорливый».

– Бают жеж – уплочено за вси, – продолжал изгаляться Мотус. – Подь сюды, да черпани из мешочка – сколь совесть твоя отмерит.

«А если сейчас и вправду драться придется, – ужаснулся Дурной происходящему. – Неужели будем стрелять…».

Не пришлось. Ошалелый «говорливый» шагнул вперед, положил на землю старую фитильную пищаль (мужик явно из охочих, не служилый) и, не отрывая взгляда от Мотуса, запустил лапу в мешочек.

– Жри, не обляпайся! – Васька просто наслаждался картиной. А ведь год назад чуть ли не самый жадный до злата был!

И албазинцы стали сами (!) сдавать оружие. Не все, далеко не все. Но за исключением перешедших, разбежавшихся и продажных, осталось их совсем немного. И последних (не самых паскудных, получается) разоружили уже силой.

По итогу увезли из Албазина шесть неплохих пушек, почти 20 пудов пороха, вдвое меньше рубленого свинца и около 200 пищалей, карабинов и мушкетов. И людей – 16 десятков. До вечера к дощаникам подходили разный народ: просились в Темноводный. Клялись-божились, что их на дневном сборище не было, а то бы они… Многие врали. Тех, в ком узнавали продавших свое оружие – гнали пинками. С прочими Санька вёл разговор, пытаясь понять их мотивы.

– Пищаль мою отняли… – грустно гудел какой-то дородный бородач. – Како мне теперь к приказному явиться?..

А приказной, кстати, за весь день вообще никак не проявился. Ровно и не было его в остроге. И Дурной даже не знал: к добру это или к худу.

Как стемнело, Ивашка подошел к атаману:

– Надо плыть.

– В ночь? Ты чего?

– А тово, – набычился «Делон». – Не надобно людишек искушать. И так наворотили ужо… Инда ты всё же крови хочешь?

Санька не хотел крови. При всей обиде на албазинцев – не хотел. И так ее много пролилось. Да и невыгодно это. Прежде всего, Темноводью.

– Твоя правда, Ивашка. Прости. Собирай народ.

Тихо созвали всех своих, тихо погрузились, оттолкнули дощаники и без парусов двинули на низ. Даже костры походные тушить не стали.

А дома ждала страда. Хоть, и потоптали изрядно богдойцы поля, но кое-что взошло. А зазейские выселки так отличный урожай дали. Тут-то новые рабочие руки сильно пригодились. Санька раскидал всех по бригадам да велел старожилам приглядываться, кто как работает: с охоткой или же с обидой.

«Мне хлеборобы важнее воинов» – говорил себе атаман.

А еще велел примечать тех, кто про золото расспрашивать начнет. Таковых за месяц вызнали ровную дюжину. Посадили с тесную лодочку да пожелали попутного ветра. И не их одних. Уже дня через три после возвращения в Темноводный, вниз по Амуру пошли лодки и плотики – с самыми жадными и отчаянными албазинцами. Их ловили и на первый раз отпускали, пообещав во второй раз разрядить пищаль «в рыло». Но те становились всё хитрее, вызнавали протоки, уходили в леса еще до Темноводного…

– Скоро же выведают, где злато искать, – покачал головой Якунька.

– Верно, – кивнул Санька. – Я всем сказал: наш общий секрет – залог нашего же общего богатства. Но такое не утаишь – всё равно кто-нибудь выдаст тайну. Волей или неволей. Потому-то ты мне и нужен. Придется тебе, Якунька сын Никитин расширять свои полномочия…

В Северный направлялись еще полсотни людей. Дурной отбирал их поштучно, здесь требовались и опытные бойцы и пахари, чтобы ниву поднимать. Туда же пошел Онучка Щука с ближайшими помощниками – ведь до Чагоянского месторождения из Северного рукой подать. И с этим пополнением предстояло стать Якуньке таможенником.

– Поставите острог прямо на берегу, – пояснял атаман. – Это место чистое, без единой протоки. И перекрывает дорогу и на Селемджу, и на зейские верховья. Ежедневно будете смотреть за рекой, и всех, кто без темноводского разрешения поднимается – брать в плен и к нам отсылать.

– А ежели воспротивятся?

– Бить.

Осенью нового 7167 года работы у «таможни» Северного было немного, и «бить», слава господу, не требовалось. Пока алчные старатели перехватывались еще на Амуре – как не таились. Но в октябре на Черной Реке появилось судно, которое вовсе не пряталось.