Текст книги ""Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Юрий Иванович

Началось всё с мелочи.

– Глянь-кось, как Бурханку раздуло! – весело крикнул Гераська, собиравшийся лезть на «гнездо».

Народ забрался на тарас и весело загомонил:

– По такой воде и дощаник пройдет! Сам, без бечевы!

– Ровно, где ледники потаяли – речушку и раздуло…

– Какие ледники, шишига! Уж Купала прошел! Лето в разгаре!

Дурной, знавший о местной природе поболее, встревожился, собрал компашку и двинул к Амуру. Темная река его неприятно удивила. Прежде всего, низкий берег Амура почти полностью ушел под воду, на остатках лагеря Хабарова тихо плескались грязные воды, перемешанные с ветками, тиной, водорослями. В Амуре, в целом, вода стала заметно грязнее и от того еще темнее. Повсюду виднелись хлопья белой пены. То тут, то там, высовывали «перископы» сучьев несущиеся по течению топляки.

– Ой-ё-ёй, браты, – присвистнул беглец из будущего. – Кажется, у нас проблемы.

Амур каждое лето выходит из берегов. Но раз в несколько лет делает это с особым смаком. Известь отлично помнил1984 год, когда весь советский берег покрылся дамбами из мешков, но стихия врывалась в сёла и города… Китайского берега, говорят, вообще видно не было.

Неужели 7162 год от сотворения мира таким же станет?

Следующие дни приносили только сводки о наступлении Темноводья. Амур поднимался, он подпер и Зею, которой стало труднее изливаться – и синяя река тоже вздулась. Бескрайние луга, где паслись летом лошадки, затопило напрочь! Сотни метров равнины! Только редкие деревца торчали прямо из воды. Пейзаж всё больше напоминал тропические картины…

И, видимо, чтобы дополнить эффект, грянули дожди. То бурные ливни на полчаса, то мелкая паскудная морось, которая могла идти по три дня. Всё, что можно залить водой – было ею залито. Самые маленькие ямки превратились в глубокие лужи, лужи соединялись в озерца, а озерца (которые и ранее имелись в округе), заливали все окрестности.

В острожке прохудились все крыши, практически ничего нельзя было уберечь от сырости. Но главная беда – часть поля с отлично взошедшей рожью оказалась в воде. Молодые дружные побеги торчали из воды, притворяясь рисом.

– Ой, сгниет! – причитал Рыта. – Ой, надо было выше распахивать!

– А ты вообще хотел у берега подсеку делать! – не удержался Дурной. – Я ж говорил: повыше надо.

– Говорил! – на Мезенца было жалко смотреть. – Что ж, так мало говорил?! Вещун, твою меть…

Пристыженный атаман предложил прокопать продольные канавки, чтобы влага из земли уходила в них и стекала в озерцо-болотце на северо-западе. Рыта тут же схватил лопату с мотыгой и побежал.

– Да погоди ты! – Дурной постоял на пороге и кинулся следом, прямо в стену дождя… Потом еще пяток казаков постыдливее.

Два дня они ковырялись в жиже, копая дренажные траншейки и спасая будущий урожай.

Острог Темноводный, возведенный на самой высокой точке, оставался относительно сухим. Но рыбачить казаки теперь могли чуть ли не со стены: если б нашлась удочка с достаточно длинной бечевой.

Когда с верховий Зеи в даурской лодочке приплыл Якунька, он только колпак на затылок заломил.

– Едрить… Так у меня еще неплохо дела обстоят…

– А что у тебя? – испугался Дурной.

– Да, если с вашей колокольни судить – всё здорово, – улыбнулся Якунька-ткач. – Я-то всё думал: а чавой-то Говолы так далеко от реки селились? А тут Зея как вверх поперла! Отару в холмы отогнали. Уже окапываться думали, но до деревеньки вода не дошла. А на лугах сейчас рыба пасется.

Казаки посмеялись. Потом вежливо поинтересовались у Никитина сына: чё приперся? Тот также вежливо пояснил про очередные свои нужды. Помощь Северному острожку Дурной старался оказывать во всем, чём можно. Необходимо было как можно скорее начать изготовление ткани. Это главный козырь перед местными. Казаки из Темноводного недовольно ворчали, не понимали, с чего это все работают на одного ткача. Но атаман гасил недовольство, как мог. Ткань важнее всего. К тому же, он не просто так одаривал Якуньку с его бригадой. Каждый мешок еды, каждый инструмент, любая мелочь – всё учитывалось в списочке, на отдельном листочке. Это Якунька думает, что всё задарма получает. Но Санька, в свое время, ему этот список покажет. И попросит поделиться тканью. Посильно. Он не дурак, чтобы разорять кооператора в самом начале пути. Но ткань крайне нужна. Не только для торговли, но и для приманивания новых подданных.

«Но это я потом ему бумажку покажу, – коварно думал Известь и слегка стыдился своего коварства. – Пусть втянется хорошенько, чтобы от дела его можно было только с мясом оторвать».

Якунька явно втягивался. В овцеводстве еще недавно он ничего не понимал, но за минувший месяц выпытал у дуланцев об этом деле почти всё. Он сказал, что первые партии шерсти уже есть, но станки появятся нескоро, так что пока аманатки занимаются подготовительными операциями: моют, чешут, пробуют нить прясть.

– Можешь, пока валянием заняться, – подкинул Дурной идею. – Войлок, конечно, у дауров и свой есть, но это лучше чем простой.

Вместе прикинули, как сделать легкие валы, чтобы шерсть валялась быстро и в большом объеме. Санька даже предложил сделать простую зубчатую передачу, которую можно было поставить на конскую тягу… Якунька чесал голову минуты три и отмахнулся.

– Да людишки ж имеются! Они покрутят!

Большая вода остановила кучу работ. Закончив спасать поле, Дурной сам сплавал на север. Посмотрел на Якунькину мануфактуру, поговорил с дуланцами: не творят ли здесь казаки какое насилие? Покоренные тунгусы особо не жаловались, смотрели хмуро. Что им за разница: что те – лоча, что этот – лоча. Погостил в Молдыкидиче, напомнил об осеннем ясаке. И, конечно, разыскал кочевье Галинги. Там ничего не изменилось: с одной стороны – сияющие потаённые глаза Чакилган, с другой – новости о новых женихах.

«Мукден, что ли завоевать? – грустно пошутил он сам себе. – Может, найду в сокровищнице там эту чертову пектораль Бомбогора?»

Мысль о захвате старой столицы империи Цин была вдвойне смешней, если помнить, сколько людей было у Дурнова. И если не забывать о предстоящих событиях.

Глядя, как Зея потихоньку отступает с затопленных лугов, Санька понимал, что пора ехать домой, в Темноводный. И только сильнее стискивал в объятьях любимую. Чакилган ерошила его космы и ободряюще улыбалась.

– Нож я тебе не отдам, – шептала она. – Никогда-никогда не отдам. Чтобы ты приезжал ко мне, снова и снова. Как бы далеко тебя судьба не уводила.

…Дощаник вошел в Бурхановку, вернувшуюся в прежние размеры, атаман издалека услышал шум работ.

– Сашко, леса совсем не заготовлено, а к зиме надо хоть несколько изб соорудить! – сразу вцепился в него Старик. – Пущай, мужики идут рубить!

– Атаман, мы, кажись, руду болотную нашли, – улыбался кузнец Карела. – Попробуем выплавить, может, что получится. Но надо много угля нажечь, а у нас рук совсем не хватает.

– Дурной, косить будем вообще? – разорялся Рыта Мезенец. – Смотри, волы зимой подохнут!

– Ни удил, ни стремян, ни пряжек! – орал Тютя, который не мог сделать новую сбрую для своей «собачьей» кавалерии. – Ты на Якуньку свово все железа спустил!

«Как мы вообще жили в тринадцатером?! – изумлялся Санька. – Сейчас более 30-ти человек, а рук ни на что не хватает… Как успеть?»

А ведь был план еще и второй дощаник построить за лето… Куда там!

Осень пришла подло: слишком рано и нежданно. Из главной радости: удалось-таки урожай спасти. Не ахти какой, но острожку на зиму с лихвой хватало. Только…

– Не дам! – орал Рыта. – Семена! На озимые да на будущий год!

– Тебе волю дай: ты всю жизнь ржу в землю закапывать будешь! – ярился Тимофей. – Отдавай, оглоед!

Зерно в итоге разделили на три кучки: одну припрятали на семена. Вторую – решили проесть. Ну, и хотя бы два пуда надо отвезти Кузнецу.

«Ох, не порадуют его эти слезы, – вздыхал Дурной. – Но семена важнее. О будущем думать надо».

Когда дауры привезли обещанных соболей – совокупно набралось около ста шкурок – пора было собираться в дорогу. Беглец из будущего знал, куда плыть: на севере, на правом берегу Амура, в устье речки Кумары (Хумархэ, по-ихнему), казаки должны построить Кумарский острог. Которому вскоре предстоит тяжелое испытание. Санька только не знал: началось уже строительство или еще нет.

– Ну, там и увидим! – решил он, загрузил дощаник и с десятком казаков вышел в темную волну Амура.

Острог начали строить. И это было грандиозно!

Кумара-Хумархэ впадала в Амур километрах в двухстах выше Темноводного. В этом месте невысокие горы по обоим берегам расступались, образуя плоскую плодородную равнину. Когда-то здесь жил небедный даурский род князя Емарды, который имел даже небольшую крепостцу. Ныне от крепости той и следа не осталось. Сначала ее Хабаров порушил, а что осталось, нынче казаки разбирали.

Стройка только началась, но уже видно было, что проект грандиозный. Полуголые муравьи-первопроходцы рыли рвы, насыпали валы, а поверх оных еще и стены будут возводиться, насколько знал Санька.

Как бы ни были увлечены работой казаки, чужой дощаник заметили издалека. К нему тут же рванулась лодка – струг, как ее тут называют.

– Кто такие? – грозно спросили с него.

– Из Темноводного острожка! – весело крикнул Дурной. – Ясак привезли и немножко хлебушка.

«Таможня» вмиг повеселела.

– За мной греби!

На берегу творилась суета. Молодой атаман вообще не понимал, куда идти. Велел своим сидеть на дощанике и быть настороже, но ватажка начала рассеиваться еще до того, как он из вида скрылся. Дурной хватал за руку то одного, то другого: спрашивал, куда идти к приказному. И всякий раз его посылали в разные направления. Наконец, он добрел через валы до жилых построек, где его принял малознакомый десятник и хмуро велел обождать. Часа через два его, наконец, повели в избу. Настоящая крепкая срубная изба, светлая, еще не успевшая закоптиться от черной печи.

Кузнец решил принять его помпезно: на широких лавках в большой комнате сидели человек с десять. Дурному пришлось стоять – для него лавка не предусматривалась. Беглец из будущего с некоторым удивлением обнаружил, что вокруг приказного, кроме Артемия Петриловского и писчика Посохова, теперь обретались почти все новые люди. Кого-то он еще мог припомнить в лицо, но некоторых вообще не помнил.

«Похоже, смог Кузнец избавиться от элиты хабаровой» – не без удовольствия отметил гость.

– Сколь хлеба привез? И какова? – сразу спросил Онуфрий сын Степанов.

– Ржи с два пуда, – гордо ответил Санька, но приказной моментально скривился, и пришлось объясняться. – Мы пашню под Темноводным в три раза расширили, так что большую часть урожая пришлось на семена оставить.

– Что мне слова твои! – воскликнул Кузнец. – От государя ясно передано было: хлеба запасти на пятитысячное войско! А тут и нашему полку на месячишко…

«Ну, не паскуда ли! – еле сдерживался Известь. – Государь это тебе повелел сделать, а ты палец о пале не ударил. Мы ему, считай, дареное подаем, а ему мало…»

Говорить такое в лицо, конечно, не стоило. И беглец из будущего ляпнул прямо:

– Да не будет никакого войска из Москвы. Нам только на себя рассчитывать, Онуфрий. И кормить – тоже только себя…

– Что?! Откуда ведаешь? – Кузнец аж привстал.

Дурной закусил губу. Как же страшно тут пророчествовать! Вот откуда он знает?!

– С Олекминского острожка человечек бродячий до нас добрался, – начал он осторожно плести убедительную ложь. – Там говорят, что еще зимой черкасы запорожские всем миром решили под Москву перейти. Договор заключили. А значит, война с ляхами неминуема. Может быть, и уже началась. Не до Амура теперь государю.

Война с Речью Посполитой началась еще в мае этого года, но такие подробности Дурной знать никак не мог.

Приказного слова найденыша словно оглушили. Он устало опустился на лавку.

– Ишь какой мудрый! – язвительно влез какой-то новый малознакомый есаул. – О делах государевых рассуждает!

Но его намеки не оценили. Войны с Речью Посполитой шли постоянно. И войны эти тяжкие. Так что вряд ли теперь найдет Москва людей и средства, чтобы снарядить на другой край света аж 5000 воинов.

– Чем еще порадуешь? – мрачно поднял глаза Кузнец.

– Ясак привез. Мы к шерти шесть родов местных подвели. Пока немного собрали – около сотни соболей, но в конце зимы, каждый род обещал дать государю по одному сороку хороших зимних шкурок…

– Аманатов привез?

Повисла пауза.

– Нету аманатов, Онуфрий.

– Как нету? А как ты собираешься их в покорности держать? Как с них ясак вытребоваешь?

– Мы договорились, приказной. Дауры признали власть государя и обещали платить ясак, как оговорено.

– Как оговорено?! Мы все ведаем, что ты дурной, но это уж ни в какие ворота! Кто они такие, чтобы с ними договариваться?!

– Люди, – набычился Известь. – И это их земля. Мы к ним пришли, а, значит, и надо договариваться.

– Дурнем был, дурнем и остался. Тимошка, пойдешь с сотней служилых на Зею и объясачишь местных, как положено…

– Нет! – заорал уже Дурной. – Онуфрий, не надо! Мы ведь только договорились…

Он уже видел, как всё построенное грозит разрушиться, и мучительно искал нужные слова.

– Кузнец, ты же ходил по Амуру летом. Много ты видел родов на реке? Тех, которых вы объясачили «как положено». Все уходят к богдойцам. Ни аманаты, ни пушки их не остановят. Не будет у тебя ни соболей, ни хлеба! Ничего не будет – пустая земля. А на верховьях Амура еще хуже – там дауры русским ходу не дают. У Кашинца спроси. Тоже ведь – объясаченные «как положено». Ты ведь помнишь, как там Хабаров прошелся. Так, может, не надо «как положено»? По-другому надо? Поймите, это не Сибирь! Это Темноводье! Тут не получится по-старому…

В избе стало довольно тихо. Санька уже едва не рвал на себе рубаху, стараясь убедить казаков. Прежде всего, самого Кузнеца, который всегда казался ему вменяемым. И, кажется, у него это получалось. Воины сидели задумчиво, пытаясь взвесить свой опыт и новые аргументы…

– Да он на Зею вас пускать не хочет просто!

Петриловский встал, довольный собой и сияющий, как самовар. Казначей шагнул к Дурному.

– Сюда сто соболей привез, а у самого, небось, сундуки ломятся от обводной рухляди?

– По себе меряешь, гнида? – зло процедил Известь.

– Ах, по себе! – протянул Артемий. Казначей был уверен в себе, как шулер, у которого в каждой складке по два туза спрятано. – Что же ты так сторонишься нас? А не от того ль, что там у себя, в Темноводном, атаманом себя провозгласил? А? Не от того ль, что тайные сговоры с даурцами творишь? К ним в гости ездишь. Подарки даришь. Даже обжениться на язычнице восхотел. Или то неправда?

Дурной на миг застыл, пытаясь понять, откуда Петриловский всё знает. А племянник Хабарова сыпал тузами, не останавливаясь.

– Ты дауров огненному бою учил! Пищали им чинил! Или и это неправда? Что, Дурной, вотчину учал себе? Не хочется в холопях ходить, решил сам себе господином стать?

Ситуация накалялась. Как будто, снова он на судилище у Хабарова. И опять тварь Петриловский на него навешивает правду пополам с ложью. Оправдываться? Известь взглянул с ненавистью в глаза казначею и только скривился в презрительной усмешке.

Больно много чести для этой твари!

– Давай, Артюшка! – зло рассмеялся он. – Давай, наговаривай! Кидай свою хулу!

Петриловский слегка растерялся, ибо не ожидал такого странного отпора.

– Только ты, дурак, думаешь, что меня одного под расправу подводишь. А не так всё ныне! Ныне ты одних казаков на других натравливаешь! На кровь большую замахнулся, Артюшка. И с даурами придется вам тогда воевать. Вы, конечно, сильны. И Темноводный разорите. И дауров уничтожите. А потом к вам богдыханово войско придет. И добьет оставшихся.

Дурной обвел всю старшину злобно-веселым взглядом.

– Я вижу, Артюшка, ты без дядьки остался, так нового хозяина себе нашел. На богдыхана работаешь теперь?

Петриловский аж задохнулся. А Дурной повернулся к приказному.

– В холопях я никогда не ходил. И не буду. Вот это правда. А всё остальное – наговор. Я делаю только то, чтобы наше дело здесь не пропало. Когда беда придет, Кузнец, никакого войска из Москвы ты не дождешься. А я, даст бог, найду нам союзников и приведу.

Помолчал.

– Но, коли хочешь, верь Петриловскому. Ему выдуманные сундуки с рухлядью глаза застят. Он ради них нам всем кровь пустит.

Кузнец тяжко встал.

– Вечно с тобой не по-людски, Дурной, – зло прошипел он. Потом вдохнул глубоко. – Посидишь покуда в клети под надзором… А мы подумаем.

Новая тюрячка была самой комфортной в уже богатой на узилища жизни Дурного: обычная комнатушка без окон, с копной сена в одном углу, укрытой чем-то вроде одеяла, и отхожей кадкой, покрытой рогожей – в другом углу. Практически «пять звезд». Так что Санька полагал: дела его не так плохи. У его камеры даже двери не было, а стража находилась где-то далеко!

Послышались шаги. В клеть вошел крепкий матерый мужик в богатом кафтане. Ему явно за 50, но стариком назвать – язык не поворачивался. Это был один из незнакомых Саньке ближников Кузнеца, что сидел у приказного практически по правую руку.

– Здоров будь, Сашко, – гулко пробасил он. – Меня звать Пётр Бекетов.

От неожиданности сиделец выпучил глаза, что не укрылось от вошедшего.

– Никак, слыхал обо мне? – с легкой улыбкой в голосе прогудел тот.

Еще бы не слыхать! Живая легенда! Настоящий сын боярский (дворянин, то бишь) причем, не выслужившийся, а потомственный. В свое время служивший в Енисейске головой, что в Сибири означало один из высших офицерских чинов. Уже четверть века он в Сибири, одним из первых прошел Лену вдоль и поперек, основал Якутский острог, кучу острожков помельче, не только на Лене, но и в Прибайкалье. А недавно Бекетова послали в Забайкалье. Здесь великий первопроходец открыл трудный, но самый короткий путь на Амур: из Селенги в Шилку. На последней он основал Нерчинский острог – вот, буквально, в прошлом году! – где еле перезимовал в окружении враждебных аборигенов. С остатками отряда он сплавился на Амур, где и прибился к отряду Кузнеца.

Беглецу из будущего всегда казалось странным, что такой матерый и титулованный первопроходец, дворянин – просто подчинился Онуфрию и стал служить под его началом. Почему так вышло? Что крылось за этим? Неведомо. Но, судя по недавнему судилищу, Кузнец и Бекетов выглядели вполне себе союзниками. Вероятно, имелась какая-то обоюдовыгодная договоренность…

– Странное о тебе говорят здесь, Сашко, – Бекетов старательно избегал обращение по прозвищу.

– Зато говорят! – насмешливо выпятил грудь Известь.

– Ишь ты! – улыбнулся сын боярский. – Гордый, значит…

– Да не, это я так… – смутился Дурной своей неудачной шутке.

– Я молву не слушаю, – уже серьезно заговорил Бекетов. – Но и дыма без огня не бывает. Твоих людишек сейчас расспрашивают… Те всё больше молчат. Только странное я заметил: Дурным-то тебя твои почти не кличут. Зато промелькивает средь них иное прозванье.

Петр с трудом присел на корты, чтобы посмотреть прямо в глаза пленнику.

– Вещун, рекут.

Больше всего Саньке хотелось закопаться в сено, чтобы не сверлили его эти холодные, серые, выцветшие с годами глаза. Но Бекетов был неумолим. Словно жучка на иглу, насадил его на свой взгляд и смотрел на корчи насекомого.

– Ты сказал, что войско богдыханово придет. Что ты об этом ведаешь?

«Ох, как же приучить себя болтать осмотрительнее?» – вздохнул в очередной раз Дурной. Нельзя, крайне опасно говорить что-то о грядущем. И из-за «петриловских» всяких, что любые слова против тебя обернут, и из страха, что тебя же потом и обвинят… Или вдруг сам ошибусь? На бабочку-то он уже явно «наступил» и не раз. Вдруг уже пошли круги перемен по воде местной реальности?

– Да что тут ведать-то, Петр Иванович, – вздохнул он неспешно, растягивая время, чтобы всё обмозговать. – Кузнец тебе об этом лучше меня расскажет. Наш Ивашка из похода вернулся и тоже всё в красках описал…

– Как? – удивился Бекетов.

– Ну, ярко. Ясно же, что на Сунгари уже и богдойцев немало, да с пушками; а из местных они воинов готовят. И цельный отряд пищальный у них есть… Да и корабли строят. По всему видать, к войне готовятся. Так что я бы уже сейчас ждал удара.

Седеющий сын боярский невольно обернулся.

– Что, уже ныне придут?

Беглец из прошлого вплоть до дня знал, когда маньчжурский генерал с каким-то грузинским именем Минандали приведет большое войско к берегам Кумары. 13 марта следующего 1655 года… ну, или уже наступившего в нынешней России 163-го. Но в лоб такое бывшему голове не скажешь, ибо никак не объяснить свое знание. Придется общими фразами.

– Вряд ли, ныне, – покачал головой Дурной. – Вот на Ачанский городок богдойцы в конце зимы напали. Верно, и в этот раз также будет. Хотя, беречься надо и сейчас.

– Но точно придут? – продолжал напирать Бекетов.

– Точно только Богу ведомо, – извернулся пленник. – Я лишь предполагаю. Но мне кажется, что придут.

Самопровозглашенный атаман и сын боярский помолчали.

– Вражда у вас с Петриловским, видать? – сменил тему Бекетов.

– Поначалу у меня со всеми вражда была, – грустно улыбнулся Дурной. – Я ж найденыш, меня из реки вытащили. Только кто-то переменил мнение. А Артюха усугубил. Когда я в его книге на неправильные цифири по ясаку указал.

Бекетов кашлянул и понимающе улыбнулся в бороду.

– Ну… То много разъясняет, – добавил он. – Ты сильно не кручинься – поговорю я с Онуфрием. Может, отойдет он и отпустит. Только… Ты мне как на духу скажи: ты точно знаешь, что своим макаром дауров под властью государевой удержишь?

– Верю, – твердо ответил Санька.

– Ну… – протянул сын боярский. – Вера, она в храме хороша. Тута знать надобно. Сибирцы – это ж совсем иные людишки. Без веры, без закона. С ими только силой…

– Нормальные они людишки! – не очень вежливо перебил пленник легендарного землепроходца. – Бога, конечно, не ведают. Но закон у них есть. И во многом не хуже нашего. Их понять надо!

В клети снова повисла тишина.

– Силой просто проще, Петр Иванович. Коли есть сила, зачем напрягаться? Хабаров так и начал на Амуре. И порушил почти всё. Потому что тут иной мир. Тут Темноводье – и одной силой не сладить. Понимаешь меня?

Бекетов запустил рубленую ладонь в бороду. Вздохнул.

– Ну, ты спробуй, Дурной. Поглядим ужо.

…Наутро Дурнова выпустили. Кузнец велел горе-атаману целовать крест и пред ликом Пречистой владычицы богородицы и приснодевы Марии поклясться, что он и все его людишки верны государю-батюшке, что никаких измен он не замышляет, ясак отдает в полной мере… и так далее. Известь машинально крестился, привычно уже бил поклоны и говорил «нерушимые» слова – без малейших волнений души. Конечно, он «замышлял»! Только не то, чего все они боятся, так что совесть его чиста.

Приказной раздобрился. Даже спросил: есть ли в чем нужда у темноводцев?

– Теперя вам большую землицу надзирать надо – дам я тебе людишек в помощь.

– Да не надо… – неуверенно стал отмахиваться Дурной. Он понимал, что Кумарскому острогу в конце зимы понадобится каждый воин. Вдруг именно тех, что он заберет – как раз и не хватит? А еще он понимал, что Кузнец ему не помощников, а надзирателей впаривает. Именно по этой причине Онуфрий был крайне настойчив и три десятка все-таки принять заставил. Зато это были не кто попало – а обученные служилые воины. В куяках да почти все при пищалях.

– Если можно Онуфрий Степанович, пошли в отряде Ивашку Телятева, – сдаваясь, попросил Дурной.

– Дружок ли? – ухмыльнулся Кузнец.

– Да нет… Почти незнакомы.

Санька не стал продолжать. Тут уже никак не извернуться. Всё дело в том, что Ивашка Телятев (или Теленок) – единственное имя, которое он помнил из книг. Единственное имя среди тех, кто погибнет во время нападения маньчжуров.

«Глупо, конечно, – корил Санька сам себя. – Война же случится. Не погибнет этот – погибнет другой…»

Но всё равно не смог промолчать.

…В Темноводный шли уже два дощаника. На втором – грозное боевое пополнение, с которым еще предстояло разбираться. Дурной велел весла не мочить: черные воды Амура сами до дому домчат, за день. Атаман сидел на носу и жадно искал родные уже изгибы береговой линии. Кто-то завозился рядом.

Гераська.

– Атаман… – сдавленно просипел парень, голоса вообще не было у него. Еще и смотрит на сторону. – Ты… прогони меня, атаман. Или вообще казни… Мочи уже нет!

Гераська поднял свои круглые глаза на Дурнова, а в них – одна сплошная боль.

– Это я всё Петриловскому нашептал про тебя. И про атаманство, и про пищали даурские. Всё!