Текст книги ""Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Юрий Иванович

– А маньчжуры твои, значит, хорошие? – разгорячился Санька, забыв, что сам затеял разговор и сам добивался откровенности от Мазейки.

Пленный даур во время их бесед обычно льстиво улыбался и поддакивал, но Дурной пытался изо всех сил услышать настоящего Мазейку. И дождался. Толгин родич рассказал, как пришли казаки в его дом, как по-хозяйски прошлись по улусу, вытряхивая мешки, как важно сообщали ему, что он теперь не просто даур непутевый, а счастливый подданный Белого Царя. И за это счастье царю нужно дарить шкурки. Причем, собольи. Кабаны да волки великому царю неинтересны. Причем, дарить надо прямо сейчас. Сколько? А сколько у тебя есть, даур? Вот! И в следующий раз столько же передашь. Видишь книгу ясачную? Ты теперь в ней записан, и соболя твои учтены. Отныне никуда не денешься.

Санька слушал с грустью. Но понимал, что время такое. Все такие. У кого сила – тому и шкурки. Вот и не сдержался.

– А маньчжуры твои, значит, хорошие?

Пауза. Санька с Мазейкой переговаривались через специальное окошко в стенке аманатской избы. Дурной – снаружи, а пленник – внутри.

– И маньчжур плохой. Мазейка старый, Мазейка помнит. Трижды приходили на Амур-реку с войной. И хорчинов насылали – после той войны мало-мало даур осталось жить на правом берегу.

– Ну, вот! – не очень бодро подхватил найденыш. – Видишь…

– Мазейка в сарай сидит… Мазейка мало что видит. А маньчжур не только воевал, маньчжур торговать приходит. Шелк камчатый, узорочье серебряное. Дорого, но нужно. А ваш казак только берет.

«А ведь верно, – вздохнул студент, вспоминая всё, что знал по этим временам. – Маньчжуры уже заканчивают завоевание Китая. У них в руках сейчас самая мощная производственная база в мире. И она совсем близко – до Пекина отсюда не дальше, чем до Нерчинка. А это самое ближайшее русское поселение. Или даже его не построили?.. А до тех мест России, где что-то производится, раз в пять дальше. Да и что мы можем дать даурам? Они сеют кучу злаков, разводят скот, куют свое железо. Нам нечего им предложить, кроме как ткани. Но разве сравнится наш лен с китайским шелком? А покуда лен до Амура довезешь, он, наверное, дороже этого самого шелка станет… Нам нечем привязать их к себе, кроме как силой».

– Да мы даже и не пытаемся, – добавил он вслух.

Начинался 1653 год. Переломный для эпопеи хабарова полка. В этом году империя Цин (так свое государство стали называть маньчжуры после захвата Пекина) уже ясно поймет, что на ее северных рубежах, которые всегда считались тихим местом, появились весьма опасные захватчики. Русские-алоса или лоча, как их всё чаще стали называть местные народы. Для противоборства с ними уже направили старого грозного генерала Шархуду. В 53-м под него создадут целое наместничество, дадут ему титул амбань-цзянгиня со всякими полномочиями, выделят некоторые войска. Император повелит даурам и дючерам уходить с Амура во внутренние земли империи – и многие послушаются! А как не послушаться, когда неведомые лоча проносятся по реке ураганом, жгут города, забирают пушнину, забирают хлеб, пленят знать… портят девок.

– Я бы уехал, – решил Санька, поставив себя на место дауров.

А самое главное – в сентябре пропадет Хабаров. Заберут его на Москву как раз для разбирательства по всем тем наветам, что с радостью и старанием напишут обиженные поляковцы. Вот эти самые, которых сейчас били палками, стегали кнутами, заковывали в железа, отбирали припрятанные шкурки, выгоняли на мороз из горящих землянок. Разобщенный, перессорившийся полк останется без своего «генерала», который при всех его недостатках – был настоящим харизматичным лидером и пока что вёл казаков только от победы к победе.

– Что же ты делаешь, Ерофей Павлович? – снова задал вопрос в небеса Санька.

А Ерофей Павлович, после мрачных месяцев «странной войны», благоденствовал. Презрительно игнорируя страдающих поляковцев, он снова запустил производство хмельного, щедро переводя ценное зерно. Сам пил и другим давал. В долг, конечно. Основная масса отряда также бездельничала. В лес за мехом ушли промысловики, у которых имелось свое оружие. Группы служилых время от времени уходили искать зимние дорог, по которым добирались до новых гиляцких родов, чтобы обложить их ясаком. А в остальном лагерь казаков накрыло разлагающее безделье.

Санька смотрел на это с тоской, силился понять, как ему всё исправить… И мыслей не было. Лучшее, что он смог по итогу придумать: это активно помогать поляковцам в обустройстве. Может, так в них чуть меньше ненависти останется, когда придет время кляузы писать… Да и за свою шубу грех искупить хотелось. А то не по-пацански выходило.

– Сашко Дурной, – без обиняков подошел он с топором к группе «воров», которые выжигали костер на промерзшей земле, чтобы рыть землянку.

– Ты не толмач Ярков? – насупился остроносый казак, глядя на чужака.

– Толмач, – кивнул Санька. – Но я свой собственный. Меня на конец лета в реке нашли. А могли и вы подобрать…

– Эвон, – вздел брови остроносый и протянул руку. – Тютя я. Митька.

Следующая ладонь была такой огромной, что могла бы человека за голову ухватить.

– Рыта Мезенец, – сиплым нездоровым голосом представился мужик. Сам он был не особо и здоровый, но «грабли» у него оказалиь несопоставимого размера!

В короткой беседе выяснилось, что Рыта даже не был должником Хабарова, хоть, и служилый.

– Ты ж уразумей, как воно было в Банбулаевом городке-то, – уже задушевно откровенничал он через десять минут знакомства. – Хлеба колосятся! Сочные, налитые! Ну, как было с такой землицы уходить? А он воспретил оставаться. Ну, я и осерчал.

Мезенец мечтал о земле. А тут, на Амуре, она давала обильные урожаи. Во всей Сибири таких мест не найти. А к мечте Рыту не пускали.

Пока пяток казаков ковырялись в чуть оттаявшей земле, их тройка отправилась валить и сучковать лес. Через час работы Санька заподозрил, что второй его знакомец тоже из мечтателей. Митька Тютя, как раз, откровенничать не спешил. Сказал лишь, что сам из дончаков. Но с юных лет в Сибирь поверстался.

– Вроде и много земель да градов повидал, а всюду одно, – вздыхал он, не договаривая.

И Санька вспоминал рассказы учителей о народном бесправии, о жесткой власти феодального самодержавия, о полнейшем всесилии воевод на местах, которые обдирали целые области, набивая свои сундуки с сокровищами. Здесь, на Амуре-то еще вольготно дышится. Даже при властном Хабарове.

Можно предположить, зачем рванул за Поляковым Тютя. Забраться на самый край мира, практически к океану. Может, туда хоть не дотянутся цепкие лапы московского царя…

Проработав до самых сумерек, по-зимнему кратких, Санька возвращался в родную землянку. На плече топор, а на лице – редкая по нынешним временам улыбка. Хороший выдался день, который по всем законам подлости не мог не закончиться плохо.

Лагерь казаков, по большому счету, представлял собой одну длинную улицу. Только в центре, где склады, аманатская изба и прочие «административные сооружения», городок расширялся, а улица расплеталась на гроздь проулочков. Вот в них-то Санька и заплутал. Возле одного из домов оббитая шкурами дверь вдруг с пинка распахнулась и чуть не врезала Извести по харе. Парень испуганно вжался в стену. А на улицу нетвердой походкой вывалился Хабаров.

Небо было тучное, даже луна не светила, но Санька сразу узнал атамана. И разглядел, что тот был не один. Вторая тень заметно помельче и ходит еще более странно.

«Да это же кто-то вырывается!» – осенило толмача.

А «кто-то» в это время взял и укусил Хабарова за руку, которой тот рот зажимал. Ерофей взревел, почти заглушив тонкий крик «Пусти!» Но Санька расслышал. Расслышал и тут же узнал голос Челганки. Руки похолодели.

«Да что же это… – метались у найденыша мысли. – Вспомнил о ней, гад. Неужели он ее сейчас…»

Незримый в кромешной тени дома, Санька растерянно смотрел вслед удаляющейся парочке. Хабаров явно волок пленницу к своему «особняку» с понятными целями. Челганка вырывалась, но безуспешно. Парень нервно переминался на месте. Что делать? Спасать девку? Или ничего не надо сделать?

И тут Хабаров с хрустом врезал даурке кулаком по лицу. Удара в потемках и не видно было, зато звук слышен хорошо. Кровь ударила Извести в лицо! Судорожно сжал он в руке топор.

Хана атаману!

Внезапно Санька не увидел, но почувствовал, что на топорище легла еще одна рука. Чужая. В ярости он дернулся, но топор держали крепко.

– Уймись, Дурной! – прошипели ему прямо на ухо. – Живота расхотел? Так сыщи иной путь, как самоубиться!

Ивашка? «Ален Делон»? Этот козел откуда тут?

Между тем, вторая рука легла ему вдоль ключиц и властно вжала в стену. Экая силища у красавца! Санька дергался, глухо рычал, но тиски были надежные.

– Никшни, ирод! – шепнул Иван сын Иванов. – Всё равно не пущу. Умишка-то хоть хватит себя не выдать?

И Санька затих, с тоской глядя, как в темноте растворяются два силуэта. Ничего больнее он в жизни не видел. Картины рисовались одна ужаснее другой, но не думать об этом парень не мог. Ивашка подержал толмача еще пару минут и выпустил.

– Утрись снегом, дурень. Остынь, – с усмешкой посоветовал он. – Вот уж верно тебя Дурным прозвали. Самое тебе имечко.

Санька стоял, набычившись.

– Благодарности от меня не жди.

– Класть я хотел на твои благодарности, – хмыкнул «Делон». – Старика только жалко. И чего он к тебе прикипел?

Ивашка повернулся и спокойно пошел прочь.

– Ужо в спину хоть не ударишь? – небрежно бросил он на прощание, а Известь бессильно застонал. Потому что, не зная, куда избыть накопленную боль и ярость, именно так и захотел сделать. Слова же надменные остудили его, как клинок в ледяной воде.

…На следующий день Санька люто напился. Платить ему было нечем, так что от ненависти к Хабарову он стал его должником. Вернее, должником Петриловского.

«Ну, ничего, сука-атаманишка, – цедил он про себя, елозя деревянную кружку по грубо отесанной доске. – Хрен тебе, а не мои знания! Под пыткой ничего не скажу! Пусть тебя Зиновьев на Москву утащит, на дыбу! Я еще и сам в ту кляузу чего-нибудь допишу, чтоб ты, гандон штопаный, с дыбы уже не слез…»

Так Известь весь день себя и изводил. Погруженный в свою боль, он даже не замечал, что в тот вечер подле него всё время крутился Тимофей Старик, а, когда «клиент достиг кондиции», осторожно уволок парня в землянку.

Сказать, что утром ему было хренов – ничего не сказать. От местной сивухи ранимая печень выходца из XX века должна в трубочку сворачиваться. Выходец отмокал в снегу, а про себя думал, что мысли-то у него были не такими уж и плохими.

«Я ведь точно знаю, когда всё случится, – рассуждал он, стирая с лица подтаявший снег. – Когда и где Хабаров встретит Зиновьева, когда тот увезет атамана. Вот и будет лучшее время, чтобы освободить Челганку».

Так в голове у Саньки появился план. Не просто план спасения, по сути, незнакомой ему девушки, а вообще цель по жизни в этом неприветливом мире. Обдумав детали, толмач вдруг понял, что Ивашка-то его спас. И его, и Чалганку, которой безумная ночная выходка Извести никак бы не помогла.

«И чо теперь? – пробурчал Известь сам себе. – Спасибо, что ли, Делону говорить?»

Его план обрастал множеством ответвлений. Санька теперь знал, где держат даурскую аманатку, и искал способ снова завести с ней общение. Опять же, надо Мазейку потрясти на предмет информации. Куда-то ведь Чалганку надо деть… А куда?

Особым пунктом для беглеца из будущего стал Кузнец. Главный пушкарь хабарова полка Онуфрий сын Степанов уже в сентябре станет новым приказным. Так что с ним стоит завести знакомство. Кузнец неожиданно легко откликнулся на инициативу найденного в реке толмача. Ибо откровенно скучал. Пушки большого ухода в мирное время не требовали. Пить беспробудно Онуфрий не любил. А тут юный казак, интересуется искусством пушкарским! А уж делиться тайнами любимого дела (в меру, конечно!) весьма приятно.

К тому же, и у Саньки тут всё здорово получаться стало. Концепция огнестрельной стрельбы ему была хорошо известна, уроки НВП дали немало полезных навыков. Правда, в армии побывать не успел. Но это не страшно. Он быстро изучил устройство фитильных пищалей (таковые у казаков были лишь трофейные) и гораздо более прогрессивных кремневых самопалов. С пушками оказалось и проще, и сложнее. Проще зарядить и бахнуть, но сложнее достичь поставленной цели. Правда, «бахать» Кузнец не позволял – порох в дефиците. Но кивал одобрительно, когда Дурной лихо выполнял все операции по заряжанию и разряжанию орудий, наводил пушки на цель, отмерял потребные порции пороха.

Радовало и то, что Кузнец тоже нравился Саньке. Спокойный и надежный, основательный и вполне уверенный в себе. Такой хороший батя (какого Извести не суждено было встретить в далеком будущем). Будучи в статусе, он особо им не кичился, самоутверждался нечасто. А зачем? Цену он себе знал, в местном войске заменить его практически никто не мог, Хабаров ему благоволил, хотя, большими ближниками они не считались.

Но при этом, Дурной ясно видел, почему после Хабарова Онуфрий сын Степанов, несмотря на отчаянную борьбу, на выигранные битвы, полностью проиграет войну и погубит войско. Он не был создан для власти. Авторитет был, умение ломать об колено строптивых – вроде бы тоже. А вот жажды власти не было. Возможно, потому что в ней Кузнец не видел никакой выгоды. Цели у него не было. Даже цель Хабарова – разбогатеть, наконец! – толкала того порой на великие и героические поступки. А Кузнец приехал на Амур, как на работу. На ответственную, важную для царя-батюшки… Но не более. И мысли его были о том, как скорее ее закончить и вернуться… куда-то там. А потому ни особой инициативы, ни творческого подхода в главе пушкарей не проявлялось. Что и приведет в итоге к поражению на Корчеевской луке.

Но это будет еще очень нескоро. Пока же они увлеченно заряжали и разряжали пушки да пищали. Даже винтованную пищаль Кузнец показал: мушкет с нарезным стволом, «коя бьет зело далеко и точно».

«Нда, с концепцией стрельбы у меня хорошо, – закусывал губу вечно недовольный собой найденыш. – А вот с концепцией сабли…»

Фехтовать у него не выходило совершенно. Поначалу выяснилось, что у него на это просто руки не заточены. Для эффективной рубки потребны совсем иные мышцы, совсем иная гибкость суставов. Но это развить можно. А вот технику… Окружающие казаки, казалось, из утробы вышли вместе с саблями. До того ладно выходило у них, когда очередные бездельники выбирались на чистое поле перед городком и начинали фланкировать, а то и шутейные сшибки устраивали! Глядя на них, Саньке даже стыдно было, что он на поясе саблю носит.

А потом он увидел Ивашку сына Иванова.

Тот с легким шорохом вынул длинную и сильно закругленную саблю с полузакрытой рукоятью… и резко из плавного движения перешел в резкое! Клинок, украшенный гравировкой, размазался в воздухе, оплетая фигуру казака. Красота! «Делон», явно красуясь, закручивал саблю, посылал ее птицей вверх, а потом, не глядя, ловил ее в руку за спиной. Широкие махи рукой – и клинок с мощью рассекал воздух косым крестом. И сверху вниз, и снизу вверх. Казалось, в оружие сосредоточено столько силы, что оно рассечет всё на своем пути!

«Попрошу, пусть научит! – завороженный Санька не мог удержаться. – Заодно и повод спасибо сказать».

Одержимый новый желанием он решительно двинулся к «Делону». А тот только бровь выгнул.

– Дурной, да ты, верно, решил, что мы с тобой теперя друзья? – искренне изумился он и хмыкнул. – Ой, зря!

И запоздалое «спасибо» застряло ежом в горле у Извести.

– Ну чо за урод? – только и прошипел он в спину сероглазому красавцу.

«Сам научусь!» – мысленно топнул ногой покрасневший Дурной и впервые прилюдно вынул саблю. Рука к оружию уже привыкла. И он был уверен, что уж просто махать-то у него получится. Крутанул влево-вправо. Саньке казалось, что на него смотрят все. Смотрят и хихикают. Но казакам было как-то пофиг на глупые кривляния Дурнова. Тогда он снова стал махать. Невероятный жонгляж клинком – это еще не для него. Ему бы просто рубить научиться. И себя защищать…

– Никола-угодник!

«Делон», оказывается, никуда, скотина такая, не ушел. Стоял поодаль и старательно закатывал глаза к небесам. К которым и взывал. Без тени улыбки он подошел к найденышу.

– Ты и верно смерти ищешь, Дурной, – покачал он головой и задумчиво почесал свою идеальную бороду. – Вот что. Запомни: любой удар идет от задницы. Вбей это в себя. До самого зада чтоб дошло. Вобьешь – может, еще поговорим.

И ушел.

– Открывай, православные! – голосил перед воротами Василий Панфилов.

Посланный на север за ясаком, он вернулся более чем с прибытком. Нашел в тайге оленных тунгусов, да разжился у них тремя санками, в которые были запряжены тихие северные олешки. На них ясак оказалось в разы сподручнее везти. Олешков даже кормить особо не требовалось, те на отдыхе из-под снега еду выкапывали и отъедались.

Отряд заметили издали, так что ворота отперли чуть ли не раньше, чем казаки подъехали. Перепуганные шумом и гамом олени уперлись, но их заволокли в городок силой. Есаул правил к складу и орал довольный:

– Артюшка! Подь! Рухлядь мягкую для государя привезли! – заметив Саньку, что отирался неподалеку, Василий скомандовал. – Дурной, примай соболей!

Санька последние месяцы старался никакой работы не чураться. Если это не наглое принуждение, то такая работа позволяла ему сходиться со всё новыми и новыми людьми. Он уже не чувствовал себя таким чужим. Так что и сейчас с радостью кинулся к нартам. Связки соболей сверкали на солнце – мех был просто первоклассный. Такой один хвост на рубль с полтиной потянет!

«Завхоз» Петриловский уже отпер двери, вынес на свет доску, на которой разложил разбухшую от сырости ясачную книгу, чернильницу, заточенные перья. И начал степенно принимать ясак.

– От князьца Тимчи – двадцать и семь соболей! – Дурной быстро перекидывал связку к складу, но Артемий не только пересчитывал, но и осматривал каждую шкурку. Соболь с дыркой, даже зимний, мог в цене и вполовину упасть. Только после этого важно кивал Саньке, сволачивай, мол, и выводил в книге «К» и «З».

– От князца Пози – один сорок без трех соболей! Токма эта рухлядь помельче и похужее.

– От князьца Туругея – двенадцать соболей и две черные лисы!

– От князьца Эрдирара (это не гиляк, а тунгус) – двадцать и один соболь, да шуба соболья, а в ей шестнадцать пластин!..

Дурной, не оставивший надежды разобраться в скорописи XVII века, долгие минуты ожидания с мехами впустую не тратил, а глядел, какие вензеля выводит «завхоз». А кроме того, мозг его совершенно механически суммировал складывал соболей.

– Артемий, – не удержался он, чтобы похвастаться своим маленьким успехом. – Кажется, ты внизу ошибся. Соболей-то всего 166. Это ведь «рцы», «кси» и «зело»? А ты, видать, по ошибке по итогу вместо «кси» поставил «како».

Петриловский быстро пришел в себя, но на миг все-таки зацепенел и лицом потемнел.

– А ты почто зенки свои раззявил?! – взъярился племянник Хабарова; прям по-настоящему взъярился. – Про тебя та книга, штоль?! А ну, пошел отсюда, найденыш!

Санька кинул соболей на грязный снег, развернулся и пошел. С виду гордо, но, на самом деле, прикусив губу. Это он маху дал, конечно! Петриловский явно прикарманил 40 соболей, не исключено, что при полной осведомленности своего дяди. А он, Дурной, взял и озвучил это. При всех.

«А ведь и Панфилов тоже не весь ясак довез, – вздохнул он. – Интересно, сколько соболей осели в котомках его людей? Усушка и утруска… Нда, века идут – ничего не меняется».

Он шел к аманатской избе. Сегодня его черед кормить заложников, так чего бы не прямо сейчас? Взял котел с варевом, плошек – и двинул.

В землянке заложников было темно и смрадно. Раздав жратву, Санька подсел к Мазейке и, решив уже не кружить вокруг да около, пошел в лобовую атаку.

– Ты знаешь Чалганку? Она тоже аманатка, но держат ее отдельно.

– Кто? Чакилган? Ее имя Чакилган.

– Чакилган, – медленно повторил Санька, чтобы лучше запомнить. Насколько, однако, благозвучнее ее настоящее имя. – Мне говорили, что ее пленили в Банбулаевом городке. Она – родич Банбулая?

– Чакилган – нет. Она же хонкор, – Мазейка даже тихо рассмеялся над непонятливостью найденыша.

«В этом мире я для любого народа буду Дурным», – вздохнул Санька, но продолжил, как ни в чем не бывало:

– И кто такой хонкор?

– Это… – Мазейка на миг сбился, подыскивая слова. – О! Тунгус! Русские говорят тунгус. Но тунгус разная бывает. Есть оленные – орчон. А есть конные – хонкор. И многие конные хонкор живут рядом с даур. Их улусы роднятся с наш улусы, они говорят наш язык. Это шинкэн хала.

Толмач закатил глаза. Даурский он понимать уже начинал. Например, «хала» – это род, племя. Но опять новые слова!

– А что такое шинкэн? – стараясь не выдавать своего гнева, медленно спросил он.

– Шинкэн – это даур… но не совсем даур, – Мазейка старательно замещал жестами нехватку русских слов. – Есть каучин хала – истинный даур. Древний даур! Вот мэрдэн – это истинный хала. Древний хала. Каучин! А Чакилган происходит из хонкорского рода. Они роднятся с мэрдэн, с дагур с другими каучин хала. И… служат им. Помогают. Вот отец Чакилган и привел воинов на помощь Банбулаю. Кажись, этот князь не смог дочь… спасать… И она у вас.

Он был очень покладистый и покорный, этот Мазейка. Но иногда, нет-нет, да старался уколоть Саньку. Даже он…

– А кто ее отец, знаешь? Где он живет?

Мазейка спрятал руки в рукава.

– Не знать, кто. Мазейка там не был. Мазейка из Толгина улуса.

И замолчал. Явно говорить не хочет, даже если и знает чего. Ну, даура понять можно. Санька, конечно, к нему по-доброму относится… только вдруг как раз для того, чтобы тайны их даурские выведать? И еще больше зла их племени принести.

«Ну, что мне, пытать его, что ли?» – сокрушенно вздохнул Дурной, потом махнул рукой, собрал посуду и ушел. Уже по дороге ему в голову пришла простая и гениальная мысль – и Санька аж подпрыгнул от радости! Захотелось вприпрыжку мчаться до кухни… но не стоило.

От нетерпения он еле дождался утра. Самого раннего, когда всем снится последний и самый сладкий сон. Однако, первые весенние птицы уже шумят на дворе, и ночной тишины – слишком палевной – уже нет. Санька тихо поднялся, как бы до ветру, и выбрался из землянки. Поначалу действительно опорожнился, а потом вразвалочку пошел к центру городка. Захромал максимально театрально и привалился на земляную насыпь-завалинку… того самого дома, который старательно обходил последние недели.

Того дома, где едва не зарубил Хабарова.

Снял правый унт и принялся увлеченно что-то в нем высматривать. А свободной рукой постукивал по стылым бревнам и тихонько звал:

– Чакилган!.. Чакилган!..

Раз десять звал. Казалось, план сорвался. Но тут по бревну с внутренней стороны поскреблись. Из щели между бревнышками вынули какую-то затычку, и Санька отчетливо услышал взволнованный шепот:

– Да…

Сердце заколотилось; скрывая волнение, толмач стал усиленно вытряхивать из унта что-то несуществующее, а сам, наклонив голову, заговорил по-даурски:

– Чакилган, здравствуй! Это я… – и осекся. Он ведь раньше даже имени своего ей не сказал!

– Сашко, – вдруг тихо ответила пленница за стеной.

– Ты мое имя знаешь?!

– Но ты ведь тоже моё узнал. Мое настоящее имя, – Санька готов был поклясться, что услышал улыбку в голосе.

Нога на утреннем морозе околевала, а сердце найденыша горело огнем! Он забыл о конспирации и глупо улыбался. Разве… Разве это не признание?

«Признание чего, Дурной?»

«Ну… Ну того, что она ко мне так же неравнодушна, как и я к ней? Или нет?»

«Кто знает».

Разволновавшийся Санька даже не знал, как продолжить разговор. А потом мысленно грохнул шапку оземь и прошептал:

– Чакилган, я спасу тебя! Умыкну из плена. И ты домой вернешься.

«Блин, как рыцарь из сраного романа!» – тут же укорил он себя, зардевшись.

– Сейчас? – ахнула девушка.

– Нет, – Дурной смутился. – Сейчас никак… Ты уж прости. После ледохода Хабаров пойдет вверх по Амуру. И в конце лета я тебя умыкну. Клянусь! Я знаю, как… Только не знаю, где твой дом.

– А куда летом собирается злой Ярко?

– Снова к устью Зеи, – это Санька знал точно.

– Мой улус недалеко, – ответила Чакилган. – Вверх по реке, на правом берегу Зеи кочует род моего отца.

– А как его зовут?

– Мой отец – славный Галинга из рода Чохар, – голос даурской пленницы потеплел.

– А как его можно… – Санька резко оборвал вопрос и прошипел. – Затыкай дыру!

Вышедшие на утренний променад казаки увидели лишь, как Сашко Дурной ожесточенно напяливал обувку на к хреням окоченевшую ногу.