Текст книги ""Фантастика 2026-72". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Юрий Иванович

Молодой промысловик Гераська откровенно скучал в дороге. В иной раз он бы лесом послал этого чудилу, вылезшего из леса. Но сейчас почесать языком страсть как хотелось. Поворотившись и убедившись, что никого из больших людей поблизости нет, он зашептал Дурному на ухо.

– Чалганка это, даурка. Она навроде аманатки… да не совсем. Яркова это девка. Он сам ее поял, сам на своем дощанике держит. Оно, конечно, с бунта атаман ее к себе уже не таскает… Не до того ему, видать… Но с дощаника тоже убирать не велит. Так что ты б поостерегся, паря…

– Любовница… – разочарованно протянул Санька. А ведь не казалась… шалавой.

– Не знаю, – лениво пустился в рассужденья Гераська. – Полюбовница – это ж когда по любови. А Чалганка – злая стерва, каких поискать. Хабаров с ей каждый раз, как в бой идет. Поговаривают, – тут казак совсем на тихий шепот перешел. – Не всегда он те бои выигрывал.

Санька мысленно краснел. Только что думал о девушке самое ужасное, а она, оказывается, достойна только сочувствия.

«Суровые времена, – пояснил он сам себе. – Мужики без семей, кругом враги… Кто им запретит».

Только на этот раз принять реальность, как данность, не выходило. Только представлял себе, как «злую» Чалганку чужие люди отобрали от семьи (а то и перебили всю семью – на ее же глазах) и теперь время от времени тащат в шатер и насилуют – и его всего трясти начинало. Да как так можно! Дома, даже на улице девчонок не трогали. Даже самая конченная урла…

– А откуда она, знаешь? – спросил он, старательно гася жар в груди.

– Взяли ее в Банбулаевом городке два года назад. Токма не местная она была. Говорят, дочь князца какого-то. Только улус того не на реке стоит, а где-то в глуби Даурии. Но мы до тех земель не доходили, так что выкупа за Чалганку не стребовали. Да Хабаров и не отдаст. Прикипел к бабе, сразу видать.

Почему новое столкновение с реалиями XVII века так сильно зацепило Саньку? Но он предпочел бы, чтобы его снова отпинали в шесть ног, чем знать, что рядом с ним сидит девушка, которую уже два года возят с собой злобные налетчики (по крайней мере, по меркам местных жителей) и регулярно насилуют. Ну, хоть, не толпой… Только Хабаров. Правда, вряд ли это может служить утешением.

Спустя полчаса найденыша послали за какой-то мелочью к складским тюкам. Санька быстро пошел под навес, а ноги сами повели его вдоль правого борта. Поравнялся с дауркой, скосил на нее глаза, ожидая, не пнёт ли снова (сейчас он готов это вытерпеть без малейшей злобы), но Челганка вдруг подняла голову и тихо окликнула его:

– Эй… Твой, – и протянула ему деревянную чашку. Его чашку. Начисто обтертую от грязи.

Санька принял посудину и замер. Так вдруг захотелось ей что-то теплое сказать. Просто руку на плечо положить. Но руки занемели, а во рту пересохло.

– Пить хочешь? – только и смог он выдавить из себя.

Чалганка хмуро кивнула. Беглец из будущего развернулся и пошел обратно к бурдюкам с водой.

– Дурной! Тебя за чем послали? – это Козьма изгалялся.

Вот тут-то весь накопленный жар-гнев и нашел выход. Известь встал посреди лодки, набычился и начал с толмачом в гляделки играть. Желваки играют, кружка в руке едва не трещит. Тело только ждало команды кинуться в бой. Пусть только Терентьев сын его спровоцирует! Пусть только повод даст!

И злобный толмач явно почуял угрозу. Промолчал и перенес внимание на какое-то другое дело. А Дурной не спеша налил в чашку воды и так же медленно отнес пленнице. Та схватила ее слишком жадно, начала пить, расплескивая.

– Попозже еще принесу, – тихо сказал Санька, и пошел выполнять заданный ему урок.

Но не принес. Загоняли мелкими поручениями, а ближе к вечеру Дурной увидел, что какой-то казак принес Чалганке и еды, и питья – про пленницу все-таки не забывали. Почему-то это вызвало досаду. А потом… А потом так всё закрутилось, что стало не черных глаз и волос.

Хабаров нашел «воровской отряд».

За какой-то месяц или даже меньше поляковцы успели спуститься до самой гиляцкой земли (к нивхам), обложили их всех ясаком и отстроили острог! Нет, серьезно! Санька смотрел с берега на еще истекающую свежей смолой крепость и не мог поверить, что несколько недель назад здесь было дикое место. «Иуды» возвели стены из тарас – таких узких и длинных срубов. Тарасы внутри засыпались песком, землей и камнями. Это называлось «хрящ». Из таких забутованных ячеек, как в конструкторе, и собирали крепость. Стены, правда, у бунтовщиков были невысокие, но по углам даже несколько башенок стояло.

– По-любому, они там на голой земле спят, – усмехнулся сам себе Известь. – Зато укрепления отстроили.

И ведь не зря. Потому что Хабаров, завидя, наконец, «иуд», из-за которых потерял почти два месяца, так побагровел от ярости, что Саньке боязно стало за его здоровье.

«Эх, Ерофей Павлович, знал бы ты, сколько еще потеряешь! – про себя усмехнулся беглец из будущего. – И не только время…»

Нет, не зря поляковцы все силы бросили на острог. Иначе буйствующий Хабаров просто разорвал бы их на части. Но он и на стены не посмотрел! Едва пристав к берегу, приказной вывалился наземь и, как был, с багровым лицом пошел под стены! Свита атамана кинулась за ним, как-то сам собой общий водоворот людей затянул с собой и найденыша.

– Воры! – грохотал Хабаров. – Вы что творите, сукины дети! Царя-батюшку обворовать схотели? А ну, покайтесь, покуда не поздно!

– Мы не воры! – зло проорали сверху, самого человека видно не было. – Мы люди служилые! И несем службу государеву: инородцев шертуем, ясак сбираем! Это ты, Ярко, долг свой позабыл заради личной поживы! Нас гладом морил, животы отымал!

Хабаров буквально задохнулся. Отчасти потому, что упреки «иуд» были справедливыми. Странная, конечно, возникла ситуация. Обиды поляковцкев были понятны и известны всем в войске: Хабаров с родней и ближниками наживался в походе, как только мог. И чтобы долг Францебекову выплатить, и чтобы себя обеспечить. Куча народу оказалась у него в должниках: кто меньше, кто больше. Вот последние и утекли. Проблема только в том, что Хабаров – приказной человек. И здесь, на Амуре его власть – от государя – высшая. А на святой Руси издревле повелось: у кого власть, тот и прав.

И прямо сейчас, на глазах у Саньки, этот священный принцип попирался. Хабарову нанесли практически религиозное оскорбление. И атаман это так оставить не желал. Проблема в том, что за стеной сидели более 130-ти человек, а у самого Хабарова оставалось две сотни с хвостиком. В поле-то он явно был сильнее, тем более, что в его распоряжении оставались все пушки и опытный пушкарь Онуфрий Кузнец. Но вот на стену лезть… Тут либо потери огромные будут, либо вообще можно ни с чем уйти. А самое главное не это. Пойдут ли казаки войной друг на друга? Многие из них знают друг друга много лет, кто по якутским, кто по енисейским делам. Почти все они не так давно бок о бок бились против богдойцев под Ачанским городком. Все-таки боевое братство…

Понятно, что у «воров» боевой дух ниже плинтуса. Но и в отряде Хабарова много сомневающихся. А если он отдаст приказ – и его не выполнят? Вот это будет крах. Здесь амурская земля, до ближайшего воеводы с тыщу верст, а до царя – вообще несчетно. Так что официальный титул не так много и стоит. Важнее личный авторитет. Терять его никак нельзя.

Санька смотрел на Хабарова и невольно жалел атамана. Больно в неудобную позу поставили его Поляков со товарищи. Жалел, правда, не сильно: беглец из будущего-то хорошо знал, чем всё закончится. Здесь, у «воровского» городка – полнейшим триумфом Ерофея Павловича. А вот потом – крахом и дыбою в подвалах кремлевских приказов. Вернее, по итогу-то всё закончится для самого Хабарова не так плохо: кроме долгов за ним никакой иной вины не найдут. Даже сделают сыном боярским. Но на Амур больше не пустят. И отсутствие такого сильного лидера скажется на итогах похода фатально.

«Вот и что мне делать с этим знанием? – мучил сам себя Санька, глядя на мечущегося по берегу Хабарова. – Вот даже если открою, даже если поверит… К чему это в итоге приведет? Возьмет Хабаров и перебьет всех зачинщиков. И что это убийство с его душой сделает? А как все казаки к такому отнесутся? И что устроят маньчжуры, пока русские тут от всей души истребляют друг друга?»

На миг парню стало страшно от того, какая разрушительная сила спрятана в его голове.

Жаль, что сила эта была весьма условна и мало помогла Саньке в ближайшем будущем. В этом ближайшем будущем Хабаров решил брать «иуд» измором. И прямо с утра двести казаков принялись валить лес. Свой городок атаман приказал строить прямо в трех-четырех перестрелах от «воровского». Вернее, больше половины начали строить, а меньшая часть – поляковцев сторожить. Напротив ворот соорудили земляные роскаты, поставили на них четыре из шести пушек – самых больших – и оставили при них сильный отряд, полностью оснащенный огнестрелом. Этой батареей командовал Кузнец. Если «воры» решаться на вылазку – их просто сметет огненный вал.

А остальные ушли в работу: валить лес, сучковать, тесать бревна, копать ямы, собирать «хрящ». И было это так нелегко, что после первого дня Санька спины не чувствовал! А утром все снова вышли на работу. Отставать было стыдно, и найденыш стал изо всех сил рвать пуп, пока не уронил на ногу бревно и не был с позором услан на «кухонные работы». Но Санька и рад был, ибо не знал, сколько в подобном темпе сможет выдержать. А казаки просто двужильные!

Городок вырастал на глазах – и это не образное выражение.

Ночи становились совсем холодными, но войско почти в полном составе жило в шалашах из веток. Внутри будущего острога уже возвели несколько зданий. Только не для казаков. Первым делом построили склад для казны, запасов пороха и свинца и прочего… И аманатскую избу, где заперли всех заложников из объясаченных племен. Мучимый странными чувствами, что пробудились в нем не так давно, Санька упросился в надзор за ними (все-таки толмач). Но его ждал конкретный облом – Чалганку-то со всеми не держали. В сумраке полуземлянки сидели совсем неинтересные ему пленники, которых приходилось теперь сторожить и кормить. Чтобы хоть какую-то пользу получить от назначения, парень решил расширить свои таланты переводчика и подучить даурский язык. По счастью, и учитель нашелся – старичок Мазейка из владений князьца Толги, хозяина большого улуса по Амуру ниже впадения Зеи. Мазейка уверял, что является тому близким родичем, но в нем княжеской крови не чувствовалось. Вечно заискивающий, неискренне улыбающийся дайр был жалок и неприятен, но зато он шел на контакт и сносно знал русский. Возможно, даже лучше самого Саньки, который так и не уловил нюансов речи XVII века.

Да и не только их. В каждом слове, каждом жесте, каждом поступке чувствовалась его чуждость этому миру. Даже нужду – что малую, что большую – Санька справлял неправильно. Излишне смущенно и брезгливо. И ведь никаких преимуществ не давало ему то, что он жил в XX веке! Даже такая, вроде бы, крутая вещь, как грамотность… Считай, что нет ее. Потому что в скорописи, на которой велась документация, он совершенно не разбирался. Дело даже не в завитушках и «докторских» почерках. Отдельные буквы он распознавал более-менее… А текст – нет. И нет категорически! Потому чтослова липли друг на друга, потому знаки пунктуации – а кому они нужны! Вернее, никому не нужны точки, запятые, восклицательные и иные знаки. Так что часто нельзя было найти конец и начало слова, конец и начало фразы. Зато были другие знаки! Какие-то чудесные финтифлюшки над словами или под словами – поди разбери. Которые всегда что-то значили. Только вот что? А как вам такое: буквы в два ряда! Какие-то из них вдруг выскакивали из строчки и писались выше. Иногда в словах пропускались буквы – сразу по несколько! Могло быть слово вообще без гласных. Причем, только одно среди прочих нормальных…

Самое главное – эти ребята не использовали цифры! Числа они записывали буквами! Такими, какими записывали слова! И пока ты мучительно думаешь, что же за слово такое может быть «РЛИ» – легко ориентирующийся во всем этом хаосе местный понимает, что перед ним число «138».

Самое обидное, что никто его просвещать не спешил. Большинство само было безграмотным, а немногие «избранные» не сильно-то спешили делиться этой властью. Санька даже сунулся к хабаровскому племяннику – Артюшке Петриловскому, что исполнял при дяде роль завхоза – и получил в ответ такой презрительный взгляд! Этот дикий казак XVII века презирал его – советского студента – за безграмотность!

Но, хоть, с даурским языком пошло неплохо. Он мало походил на речь хэдзэни, однако Мазейка очень старался учить – для него-то Дурной был большим человеком.

Увы, только для него одного. Во время работ в крепости, Санька стал часто пересекаться с красавцем Ивашкой Ивановым сыном, который как-то ухитрился подвязаться на складе. И уж тот не упускал шанса, если не дать ему какой-нибудь работы поунизительнее, то уж шпильку в спину метнуть – это обязательно! Кажется, «Ален Делон» позавидовал, что Дурнова взяли на атаманский дощаник. Приблизили, так сказать.

Двух недель не прошло, как началось на новом месте веселье.

– Струги! – зычно заорали с берега.

Все побросали дела и вытянули шеи. Действительно, с низовий Амура – а река далеко просматривалась – шла небольшая флотилия лодочек.

– Васька! – заорал Хабаров. – Бери дощаник с пушечкой – проверь!

На зов откликнулся Василий Перфильев – авторитетный есаул в хабаровом «полку». По крайней мере, в лицо Васькой его называли очень немногие – а это говорило о статусе. При нем всегда был крепкий отряд из служилых казаков – основная группа из тех, кто не поддался уговорам «воров».

Перфильев весело кивнул, лихо свистнул – и его команда, побросав топоры, кинулась к реке. Вниз идти всегда легче, а бунтовщики свой городок поставили далеко от берега, так что лодочки удалось перехватить. Через какое-то время, уже все вместе, суда двинулись к лагерю Хабарова.

– Гиляки! – радостно отчитался Василий и кивнул на «воровской» городок. – Энти шустрыи уже успели объехать окрестные улусы и вытребовали ясак себе.

– Паскуды, – проскрежетал Ерофей Хабаров и принялся метать молнии с группу седовласых гиляков, полуживых от ужаса. – Вы кому ясак понесли, нехристи?!

Одумавшись и поняв, что бедным дикарям сроду было неясно, кому и почему следует платить, атаман кликнул Козьму-толмача, который гиляцкий знал лучше, чем язык натков.

– Мотайте на ус! Коли вы, мужики, учнете ездить к ворам и ясак давать, мы воров тех побьем! А опосля и ваших князцев повесим! Уяснили? На Амур-реке я – приказной человек! Токмо я вершу тут суд и расправу! По воле государевой!

Гиляки отдали весь мех Петриловскому и поспешили убраться от греха подальше. Однако, после на это место прибыло еще несколько «делегаций». Одна – даже от дючеров! Видать «воры» по дороге успели охмурить несколько дючерских князьцов посговорчивее и обязали их тоже платить ясак. Причем, дючеры везли зерно.

От этой высокой активности «иуд» Хабаров вконец осерчал и поклялся извести поляковцев под корень.

Началась странная война.

Да, странная война, прям, как в 1939-м. Два войска бдительно следили друг за другом. Но особой активности не проявляли. Хабаров изо всех сил стремился перехватить всех данников, что держали путь к «иудам», перевербовывал их, объяснял, чья «крыша» тут «правильная», а чья – «воровская». Тем же вопросы легитимности были до фени, они покорно платили тем, у кого сила. А, похоже, что сила была у Хабарова.

Атаман, как достроил свой городок, решил обложить бунтовщиков полностью. Даже Саньку стали в дозоры посылать, хотя, у него до сих пор из оружия имелся лишь нож старика Кудылчи, а из доспехов – суконный плащ. Замерзал он в тех дозорах люто, но всем было наплевать.

Конечно, двумя сотнями весь городок не обложить. Поляковцы периодически устраивали вылазки за дровами, за лесной едой. Однако, дела их становились всё хуже. Как понимал Санька, у «воров» одна была надежда: за зиму собрать как можно больше меха ясаком и охотой, отвезти это всё по рекам или морем (по пути Пояркова) в Якутск и там уже обвинить во всем Хабарова. Аргументы не в счет, реальный вес перед воеводой будет иметь только пушнина. Если поляковцы принесут больше Хабарова, то их сторону и примут в итоге.

Они многое сделали верно. Быстро отстроились, как можно дальше от Хабарова, быстро объехали десятки родов разных племен и как-то убедили их платить ясак именно им. Возможно, поляковцы, наконец, решили действовать не грубой силой, а проявили дипломатию. К ним местные ехали – это факт.

Однако, один момент портил всё: атаман оставил все дела, забыл о своих прочих обязанностях – и все усилия сосредоточил на «ворах». Ясак перехватывал, промысловиков в лес не пускал – а уж зимний сезон начинался! Да и как бунтовщикам теперь весть в Якутск подать? Только через бой. А биться им никак нельзя – все-таки Хабаров официальный приказной человек. Китайцы сказали бы, что на нем тень Небесного Мандата. Или свет.

Ситуация патовая, каждый ход ведет под шах и мат. А Хабаров только усугубил ситуацию: велел построить роскаты для пушек еще ближе к «воровскому» городку и принялся лупить по нему! Тут даже не в людях дело. Порох! Бесценный порох и ядра научет. Но Хабаров хорошо понимал психологический эффект от обстрела.

Поляковцы забивались в глубокие щели, пережидали обстрел, видели, как разваливается их городок, разваливаются их мечты – и начинали роптать. «А я не сильно-то и хотел идти супротив Хабарова» – так начинали думать добрых две трети «воров». Тем более, Санька слышал, что несколько десятков казаков, поляковцы и впрямь чуть не насильно увезли.

Упирались только лидеры, ибо они могли потерять много. Зная нрав Хабарова: и саму жизнь.

Переломным моментом стала поимка двенадцати поляковцев, которые устроили тихую вылазку. На охоту или еще зачем – неясно. Но по свежему снегу их быстро поймали и привели к атаману. С криками и улюлюканьем. Пленники были изрядно побиты, хотя, в ответ тоже надавали – синяки были почти у всех (Хабаров не велел колоть и стрелять бунтовщиков, поскольку понимал, что ему понадобится в будущем много людей).

Санька был возле атамана. Заметил, как тот оживился, почти плотоядно. Вздрогнул.

– В поле их! – рыкнул приказной.

Бунтовщиков раздели до портов и рубах и вывели под стены «воровского» городка. Встали шагах в ста, растянули пленников и по приказу Хабарова принялись бить кнутами и просто палками. Ерофей намеренно для исполнения наказания выбрал тех, кому при «задержании» пленники успели намять бока. И уж те старались! Спины вспухали от рубцов, пытаемые поносили своих палачей во всю глотку, пытаясь гневом спрятать вопли боли.

Санька отвернулся и отошел на зады улюлюкающей толпы. Да, он читал, что в средневековом обществе пытки и казни были большим развлечением, но смотреть на это у него не было сил. Это ужаснее боя… Хотя, настоящего боя Дурной еще не видел.

После той экзекуции, двое или трое пленников не выжили – уж больно в раж вошли палачи… Зато поляковцы, глядя на всё это, окончательно пали духом. И, когда Хабаров велел демонстративно сколачивать дощатые щиты, чтобы под их прикрытием, якобы, идти на приступ – выбросили белый флаг. Ну, образно говоря. Лидеры бунтовщиков запросили переговоры.

Они торговались, пытались сохранить лицо, но стоило только глянуть в глаза атаману, как становилось ясно – пощады не будет. Хабаров кивал и улыбался, но правду говорили только глаза.

Дальше было то, что Санька помнил по сухим строкам в статьях и монографиях. Бунтовщиков пороли. От души и неспешно. Не всех, но каждого, кто относился к «идейным» бунтарям. Хабаров и Петриловский собирали доносы… и ведь доносили! Доносили, надеясь на то, что их шкуры останутся целыми. Санька не понимал, как невероятные мужество сочетаются в этих людях с холопской подлостью… Конечно, не во всех.

Просто настали дни, когда герои незаметны, а подлецы на виду.

Четверых зачинщиков – Стеньку Полякова, Костьку Москвитина, Федьку Петрова и Гварилку Шипунова вообще в кандалы заковали. Пока сильных морозов не было – на снегу держали. Но все-таки уморить от холода не дали. Бунтовщиками помыкали, как хотели. Обшмонали всю их поклажу, весь острожек. Выгребли меха, вплоть до беличьих. У кого-то отнимали вещи и даже одежду. Ну, в лучшем случае, велели менять что-нибудь хорошее, на свое плохое.

Тогда и довелось Саньке выяснить: он-то сам подлый холоп или нет?

Тимофей Старик, который всё еще не забывал своего найденыша и которому именно он невольно первым дал прозвище Дурной, притащил в землянку к парню целый ворох одежды.

– Нутко, вздень! – радостно велел он.

Санька на миг застыл. Перед ним была шуба из овчины, толстые кожаные штаны и местная меховая обувь типа унтов. Всё это сняли с кого-то из поляковцев, возможно… возможно, с трупа.

«Ну? – ехидно спросил сам у себя Известь, выстукивая дробь даже в истопленной по-черному землянке. – Не возьмешь? Побрезгуешь?»

И, конечно, не выдержал. Первым делом запихал ноги в унты, которые уже забыли, когда им в последний раз было тепло. Потом замотался в шубу, великую не по размеру.

«Ну, и мне ли теперь осуждать этих людей, – ругнул он себя. – Я такая же шкура. Ради своих интересов и с трупа одежду возьму».

– От и ладненько, – улыбнулся дед, даже не заметивший душевных терзаний «крестника». – А теперя смотри еще!

И с сияющим видом достал саблю!

– Конечно, дрянная шаблюка, – вздохнул Тимофей. – Тока кто ж хорошую даст? Это Ананькина, даурская. Тот себе у воров турецкую поял, а эта, сталбыть, ничья… Зато ты совсем казак теперь, Дурной!

Санька взял саблю. Тут мук особых не было. Оружие, не шуба, без которой зимой смерть. Нормальная сабля. С ножнами, с подвесом. Только такая тонкая, что из ножен выскальзывает. Потому что сталь дрянная, после каждой зарубки стачивать приходилось.

«Отличная сабля, – улыбнулся беглец из будущего. – Зарезаться ею, что ли?»

Конечно, не стал.

А злоключения «иуд» продолжались. Хабаров решил довести их до полного уничижения и повелел сжечь «воровской» городок. Не разобрать, а именно сжечь. В уголь и пепел. Санька, когда читал об этом, всё не понимал, зачем такой глупый непрактичный шаг? Теперь понятно было: атаман показывал, что здесь, на Амуре, только он хозяин. И жить всем можно только в его владениях. Бедным поляковцам посреди февраля пришлось быстро строить хоть какие-то жилища, чтобы не замерзнуть вовсе.

– Что же ты делаешь, Ерофей Павлович, – негромко вздыхал беглец из будущего. – Сам же себе могилу роешь. Окончательно их против себя обозлил. Конечно, они против тебя маляву накатают… после такого-то.

Хабаров вёл себя совершенно логично. Во-волчьим законам… Или по-бабуиньим. Альфа-самец направо и налево доказывал своё доминирующее положение. Миллионы лет эволюции аплодировали: браво, Хабаров! А ненаписанные еще учебники истории стонали: не надо!..