Текст книги ""Фантастика 2026-39". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Ирэн Рудкевич

Глава 18

Сижу, слушаю подставленную ко мне Плеве японку и прикидываю… А точно ли мне с ней так не повезло, как я изначально думал? Вон, китайцев, европейцев прореживает, с душой к делу подходит, а для японцев у меня всегда есть тот, кто изначально и должен ими заниматься, Ванновский. В идеале это ведь так и должно работать: несколько направлений, которые страхуют и уравновешивают друг друга. Возможно, до появления Корнилова и Огинского у Казуэ были уж слишком развязаны руки, но сейчас… Мне даже нравится.

– И что вы предлагаете? – я внимательно посмотрел девушке прямо в глаза.

– Проверить бумаги, – Казуэ ответила на мой взгляд. – Вы же знаете, как это работает. Посланник приезжает на место, и у него с собой всегда сразу несколько приказов и подписанных договоров, которые он пустит в ход в зависимости от ситуации. Вот нам и нужно узнать, чего хотят французы, на что могут согласиться, в каком коридоре они готовы действовать!

Сейчас можно было бы задать японке почти личный вопрос – зачем ей это, ради чего она так старается. Но, так уж вышло, что я знал ответ. Встречал подобных людей и примерно представлял, как они думают, а тут и ситуация совсем не сложная. Факт первый. Франция – это ведь союзник России, ветреный, но богатый, и ее армия в начале 20 века – это совсем не та армия, над которой будут смеяться после Второй Мировой. Факт второй: в памяти еще свежи воспоминания, как союз европейских держав жег Пекин.

В общем, совсем неудивительно, что Казуэ как японка опасается возвращения к подобной практике. И пусть Англия хоть тысячу раз обещала поддержать своих союзников не только деньгами, но и оружием в таком случае, но… Никто бы не удивился, если бы, здраво оценив шансы Японии, англичане и даже американцы сменили бы сторону. Я, правда, сам в такое не верю: не станет никто помогать России, устраняя главного нашего конкурента на востоке. Да и Казуэ должна это понимать, но… Сложно не начать сомневаться, когда человек, который может так кардинально все изменить, неожиданно прибывает на фронт.

– И что вы хотите сделать? – вместо одного вопроса я задал другой.

– Достать документы француза, переписать их на месте и передать вам. А вы уже сами решите, как с ними поступать дальше, – на лице девушки не дрогнул ни один мускул, верный признак того, что сейчас она полностью контролирует себя. А значит… врет.

– Как вы их достанете? – тем не менее, узнать планы французов мне все равно было бы интересно, а уж с тем, как проследить, чтобы меня не обманули, есть одна идея.

– Сделаем копии. Даже если там будут тайные знаки, их перерисуют, и мы сможем их расшифровать.

– Французы ничего не должны заметить, – напомнил я.

– Они не заметят, но… Мне понадобится ваша помощь. Довольно неожиданная.

– Я слушаю.

– Мы выяснили требования французского посланника к своему жилью… Этим делом занимаются настоящие профессионалы: они проверяют стены, крышу – заложить заранее лаз, чтобы потом по нему пролез мой человек, просто не получится. Охраны тоже будет много, и это опытные солдаты, прошедшие через десятилетия войны в Африке, с ними придется считаться.

– Я понял сложности, так какая помощь вам нужна?

– Снаружи в здание не попасть, слуг французы везут с собой, прачечная и кухня тоже свои, продукты будут принимать в специальном помещении. Можно было бы воспользоваться шансом, когда бы пришло время чистить выгребные ямы, но, даже если помочь, это быстро не устроить.

– Ваш план, – напомнил я.

– Посланник по приезду будет устраивать прием… – Казуэ посмотрела на меня, словно ожидая, что я уже должен обо всем догадаться.

– И?

– Никого из людей моего уровня туда не позовут, а вот вас точно пригласят.

– Если честно, сомневаюсь. Вы же наверняка слышали, что мы с великим князем не сошлись во взглядах на творчество Герцена.

– Герцена? При чем тут ваш старый революционер? – удивилась Казуэ.

– Он однажды написал книжку «Кто виноват?», вот по этому вопросу мы с Сергеем Александровичем и разошлись.

– Вы шутите? Мы же обсуждаем важную операцию! Как можно? – девушка насупилась и теперь смотрела на меня исподлобья.

– Все верно, – кивнул я. – Обсуждаем, но… Шутка – это такая вещь, которая позволяет расслабиться, откинуть маски, которые мы носим для других, и на мгновение показать истинное лицо. Вы понимаете?

– Вы шутите, чтобы вывести меня из себя и узнать, что я на самом деле думаю. Это… недостойно дворянина, даже русского. Но что вы узнали? – Казуэ не выдержала, и ее глаза загорелись от интереса.

– Думаю, если я расскажу, в следующий раз мне будет сложнее, – я развел руками.

– Что ж, тогда я тоже попробую пошутить, – Казуэ дерзко улыбнулась. – Во-первых, ваша ссора с великим князем французам только на руку. Чем больше будет распрей с русской стороны, тем им лучше, поэтому я уверена, вам даже протекцию окажут. Ну, а во-вторых, вас будут ждать на прием с дамой.

– Я правильно понимаю, – остановил я девушку, – вы хотите, чтобы я взял с собой… вас?

– Это единственный способ быстро завести в дом специально обученного человека. Особенно в день приема, когда количество охраны во внутренних помещениях будет существенно уменьшено.

– Думаете, наша пара никого не удивит?

– Если мы где-то покажемся до появления официальных новостей о французе, то нет. Спасибо вашему писателю, который запустил свою сплетню: люди будут даже рады, если мы добавим им повод для новых слухов.

Я задумался. С одной стороны, не хотелось участвовать в чужих играх, с другой… Что мне до возможного осуждения, когда на кону то, что сможет оказать реальное влияние на ход войны! В моей-то истории Франция до самого конца держалась в стороне, и не думая помогать России. А тут такой интерес – оно того точно стоило. Тем более… Я только сейчас осознал, что мы планируем операцию в духе самого настоящего Джеймса Бонда, и это было… Неожиданно.

Какие причудливые фортели порой выписывает судьба.

– Я согласен, – решил я. – Только позаботьтесь, чтобы на приеме обязательно подавали вермут и водку.

Казуэ растерянно кивнула – кажется, мне удалось окончательно ее запутать.

* * *

Для легенды мы с японкой в тот же день прогулялись от одного вокзала до другого, и этого оказалось достаточно, чтобы запустить целое цунами слухов. Когда я потом приехал в кузницы Лилиенгоу, меня уже встречали понимающие взгляды, и оставалось только гадать, как новости сумели опередить ближайший поезд, на котором я сам и ехал. Впрочем, стоило погрузиться в работу с техникой, и мне довольно быстро стало не до романтики.

– Вы уверены насчет рисунка на шинах? – уже не в первый раз спрашивал у меня старейшина.

– Уверен, – кивал я, следя за тем, как косой протектор с моей схемы переносили на форму для отлива резины.

Удивительно, но такая очевидная в наше время мелочь тут оказалась самым настоящим откровением. Вон, половина мастеров до сих пор возмущается: когда это, мол, прямые насечки вдоль всей шины успели устареть? Зато, что их сразу покорило, так это укрепление шины каркасом из стальной нити. Тоже довольно кустарно получилось: кладем ткань, на нее сетку из проволоки, поверх покрываем резиной и потом на эту основу уже заливаем саму шину.

Воняло после подобных работ на всю округу, хорошо, что армия стояла сейчас чуть южнее, и никто не страдал зазря. В отличие от нас… К счастью, все подходит к концу, и как только первый комплект резины нового образцы был закончен, я тут же объявил начало испытаний. Сначала, пока грузовичок красовался еще в старых шинах, мы поставили напротив него двадцать одного человека. Потом привязали к машине канат, другой конец отдали людям и….

– Заводим! – крикнул я сидящему в машине поручику Славскому.

Парень после И-Чжоу, как и все прошедшие эту мясорубку, тоже казался потерянным, особенно когда узнал, что Зубцовский прекрасно справлялся с тачанками и без него. Ну, я и решил кинуть его на новое направление. Мне там пригодится энтузиазм молодого поручика, а ему… Ему нужно было дело, большое и важное, чтобы победить и снова прийти в себя.

– Взяли канат! Тянем! – надрывался со своей стороны старейшина.

Не очень точно откалиброванный мотор явственно застучал, но это не помешало ему дернуть грузовик вперед. Колеса взрыли мягкую маньчжурскую землю, срезая слой травы и добираясь до еще мокрой мягкой грязи. Сначала машина потянула китайцев за собой, но те уперлись и начали существенно ее замедлять. По моему сигналу старейшина начал докидывать им по одному человеку в помощь, и вот грузовик просто замер, не в силах справиться с мощью крепких рук.

– 24 китайские силы! – объявил я.

По моим прикидкам что-то такое и должен был выдать двигатель на 7 лошадиных сил, который стоял на «бранобелях». Я бы, кстати, изначально и проводил измерения в этих более привычных единицах, но… У меня тут не было ни специального оборудования, ни даже подходящих пружин, чтобы откалибровать их для испытаний. А китайцы были! И, когда мы поменяли резину на новую, мы точно так же поставили их против Славского за рулем грузовика.

– Заводим! – кричу я.

– Тянем! – орет старейшина.

На этот раз, чтобы остановить машину потребовалось 28 китайцев. Когда мы дорастили второй ряд колес на ведущей оси, уже 33. А когда подрастили их радиус, получилось довести и вовсе до 40 человек. Не самая идеальная система измерения, но результат был налицо: машина становилась мощнее, и люди понимали, ради чего они работают.

– Жалко, что тот вариант с огромными колесами не сработал, – пожаловался мне уже вечером Славский. – Они же с человеческий рост были! Я только представил, как мы с разгона во вражеские ряды влетаем – никто бы не выжил! Подавили бы, как тараканов!

– Выжили бы, – я покачал головой. – Но тех колес действительно жаль. Увы, резина у нас слишком мягкая получается, такой объем просто не держит, а нам нужна не только мощь, но еще и надежность.

– Я понимаю.

– Поэтому завтра проследите, чтобы все грузовики переделали под новую схему как надо. Раму укрепить, подвеску поднять, колеса поставить и хотя бы по два комплекта запасных на каждое колесо приготовить. Ну и, конечно, раму для пулемета! Вы как никто другой знаете, где и как его будет лучше расположить, так что проверьте все варианты и ставьте лучший.

– Есть!

– И… – я задумался. – Посмотрите, останется ли запас у двигателя, чтобы хотя бы спереди прикрыть грузовик броней.

– Есть проследить, – выпалил Славский, а потом уже тише добавил. – А вы, ваше превосходительство?

– А я все время, что мог потратить на грузовики, уже израсходовал. Дальше надо заниматься и другими направлениями, а тут… Буду рассчитывать на вас, поручик.

– Я не подведу, Вячеслав Григорьевич! – последнюю фразу Славский практически проорал, и мне показалось, что вместе с криком из него вышел не только воздух, но и последние капли обреченности, которой он заразился под И-Чжоу.

* * *

На следующий день я проснулся с мыслью, что на самом деле не отказался бы снова покопаться в грузовиках, особенно с учетом того, что сегодня на них будут монтировать, но… Было кое-что важнее, что, увы, никак нельзя было переложить на чужие плечи. Умывшись и заглянув на кухню своего самого первого 22-го полка, я отправился в штаб. Несмотря на то, что часы еще даже не пробили восемь, тут уже собрались Мелехов, Лосьев, Огинский и Корнилов – в общем, все, кто помогал мне разбираться в самом сложном в армейской жизни, в бумагах.

– Что по поставкам из Китая? – начал я с самого главного.

– Цены держат, все в срок, качество продуктов проверяем, как при приеме там, так и при отгрузке здесь. Единственное, уже скоро надо будет закладывать в стоимость затраты на охранение. То ли раньше про этот маршрут не знали, то ли кто-то постарался согнать сюда побольше хунхузов, но на Тайцзыхэ сейчас тревожно, – Лосьев говорил спокойно и деловито.

– А пока на поездах везем, не лезут? – уточнил я.

– Не лезут, – на этот раз ответил Корнилов. – Уже по всему Китаю разошлись слухи о наших поездах с пушками и пулеметами. И банды боятся их как огня.

– Тем не менее, продолжаем держать охранные команды на каждом рейсе, – напомнил я. – Рано или поздно они попытают счастья, и мы должны быть готовы подтвердить свою репутацию. А теперь… Что по новым частям 2-го Сибирского?

– Те, кто к нам присоединился во время обороны Ляояна, очень не хотели уходить, – теперь докладывал Мелехов, в который раз выручавший меня по тылам и хозяйству. – Тем не менее, пришло отдельное указание восстановить старые части, если это возможно. Говорят, его продавил лично великий князь Сергей Александрович.

– Поподробнее про «если возможно», – я сразу уловил важную оговорку.

– После того, как еще главнокомандующий Куропаткин выделил нас в отдельный отряд, мы с первого же дня занялись переформированием частей. Особо пострадавшие объединялись с нашими, в тыл же в основном отправлялись новички из остатков 5-го и 6-го корпусов. Таким образом мы смогли сохранить почти 13 тысяч из 20-ти временно присоединившихся во время боя.

– Значит, итого у нас 30 тысяч солдат… – задумался я.

С одной стороны, не так уж и много. С другой, это совсем не те 30 тысяч, что были, например, у Засулича при Ялу или Одишелидзе при Вафангоу. У меня были полнокровные роты по 220 солдат в каждой, причем опытных солдат, которые умели сражаться и, главное, умели побеждать. С такими ротами мои полки насчитывали не по 2 тысячи, как в среднем по армии, а по все три с половиной. Ну и полнокровные дивизии Мелехова и Шереметева, каждая по 14 тысяч солдат, и 2 тысячи кавалерии у Врангеля и Буденного.

Очень серьезные силы, с которыми очень много на что можно замахнуться, и мы еще продолжали их наращивать.

– Что 1-й конно-пехотный? – оторвавшись от мыслей, я снова вернулся к делу.

– Капитан Хорунженков, несмотря на страшные потери в И-Чжоу, все еще довольно популярен. Проблем с новичками у него нет, да и многие опытные солдаты подали прошения в его батальон, стоило ему только бросить клич.

– Вот и хорошо, – я прикрыл глаза. – Рассчитывайте, что к нему в ближайшее время еще присоединится автомобильный отряд поручика Славского на 4-х «бранобелях» плюс команды техников.

– Учтем и поставим на довольствие, – Лосьев что-то черкнул у себя в блокноте.

– Тогда… – я повернулся к Корнилову. – Что с новичками? Я вижу, что добровольцы и местные продолжают прибывать, но насколько мы сможем на них рассчитывать?

– Сейчас численность нестроевых частей составляет около 20 тысяч человек, до конца сентября, уверен, сможем довести их до 25 тысяч, то есть все задачи по обеспечению боеспособности армии будут выполнены. Насколько они надежны? Я решил использовать для оценки людей маркировку, похожую на ту, что вы ввели при сортировке раненых. Итак, прибывшие из России добровольцы и штатные нестроевые части считаются по умолчанию желтыми. В зеленые люди переводятся после беседы со специальным офицером и проверки анонимной анкеты, заполненной по итогам этого разговора, вашей японкой. Не скажу, что я сам ей доверяю, но анонимность гарантирует, что ее оценки не будут предвзяты, а бесполезной она тоже не захочет показаться…

– Сколько людей вы уже проверили и сколько займет полный прогон всего корпуса? – я сразу увидел главную сложность такого серьезного подхода. Нет, с одной стороны, въедливость Корнилова приятно поразила, но не слишком ли он переоценил свои силы?

– После сражения мы смогли опросить около 5%, всех охватим только до конца года, но… – он поднял палец. – Формируя зеленый список, мы сразу же перекрываем именно ими самые важные и чувствительные направления. Желтый список работает на подхвате, но их мы всегда страхуем со стороны полковника Ванновского.

– А местные?

– Они по умолчанию занесены в красный список, то есть допущены к самой простой и черновой работе, желательно в тылу. После проверки переводим их к желтым, и дальше по той же схеме.

– А кто в черном списке?

– Те, кого сразу можно назвать врагом, – Корнилов передал мне тонкую папку с траурно-мрачными завязками. – Здесь двадцать одна фамилия, восемнадцати из них мы отказали в приеме и отправили домой, а имена передали в армейскую разведку Жилинского.

– Остальные? – я внимательно прочитал три имени, одно из которых точно не ожидал встретить в такой компании.

– Двое по просьбе полковника Ванновского, один под ответственность Казуэ Такамори приняты на службу и взяты под особое наблюдение.

Я несколько секунд раздумывал над тем, стоит ли так рисковать, держа на свободе явных врагов. С другой стороны, польза от этого тоже точно могла получиться, а раз я доверил Глебу Михайловичу и Казуэ их должности, пусть работают. Но доклады по этой троице я буду спрашивать регулярно… Еще почти два часа посвятив разбору текущих дел, я попросил всех остановиться, а потом, воспользовавшись тем, что с полигонов подтянулись и остальные офицеры, сделал то, что мне уже так давно хотелось.

– Пришло время раздавать пряники, господа, – я широко улыбнулся.

– Что? – громогласно удивился Шереметев, еще не перестроившись с командного голоса на обычный.

– Почему пряники? – приоткрыл рот Лосьев.

– Не Дареное воскресенье же, – задумчиво сощурился Мелехов.

Теперь пришла уже моя очередь удивляться. Зато узнал, откуда это выражение пошло.

– Я мог бы сказать «подарки», но это было бы неправильно, – продолжил я вслух. – То, что вы сейчас получите, вами полностью и абсолютно заслужено. На мой взгляд, этого будет даже недостаточно, но возможности Алексея Николаевича после отставки были несколько урезаны.

– Награды? – выдохнул Мелехов.

– Звания? – сощурился Шереметев.

– До приезда Линевича? Он ведь может и не простить, – задумался Ванновский.

– Может, – согласился я. – Но дальше передовой не сошлют, а разве нам туда и не надо? Так что… Начнем!

Глава 19

Смотрю на окружающих меня людей и вижу, как сверкают их глаза. Не за ордена они тут сражаются – знаю! Но ведь все равно приятно, когда тебя оценили.

– Степан Сергеевич, – ближе всех ко мне оказался Шереметев, с него и начал, по порядку. – Ваши штурмовые батальоны стали примером не только для всей армии, но и для врага. Поэтому орден Анны 3-й степени с мечами, золотая сабля с надписью «За храбрость» и чин 6-го класса теперь ваши.

– Полковник, значит. По-настоящему теперь, – Шереметев усмехнулся.

– Бланк на генерала был только один, – улыбнулся я в ответ. – Далее, Павел Анастасович.

– Я! – выдохнул Мелехов.

– За беспримерную ежедневную работу по обеспечению тыла и всех оборонных мероприятий вы награждаетесь внеочередным званием полковника и орденом Владимира 4-й степени с мечами и бантом. Отдельно за подготовку и запуск бронепоезда, который и сделал возможной нашу победу, орден Станислава 3-й степени.

– Спасибо, – Мелехов потер лоб и как-то растерянно улыбнулся. – А я ведь и не ждал, что получится. Я ведь из простых, если честно думал, выше батальона уже только моему сыну вырасти получится, а тут вон оно как.

– Это еще что, – Ванновский пожал Мелехову руку. – Вот победим японцев, так вам после командования дивизией и генерала легко утвердят. Кстати, Вячеслав Григорьевич, – посмотрел он уже на меня. – А что же вы своих офицеров Владимирами и Станиславами угощаете, а Георгиев придержали?

– Думаете, пожалел? – обвел я всех взглядом и тут же сам ответил. – А и вправду пожалел. Потому что согласен с Глебом Михайловичем: закончим войну, и каждый из нас еще получит свою награду. Никуда не денемся! А вот за простыми солдатами будет уже не уследить, раскидает их сразу кого куда. Поэтому пришлось постараться, чтобы они свое получили прямо здесь и сейчас.

– А чтобы где-нибудь прибыло, надо чтобы где-нибудь убыло, – понимающе кивнул Шереметев.

– Точно. Пусть Георгии у нас и разные, вот только… Если кресты получают штаб-офицерские чины, то солдатам их много не утвердят. А если наоборот, если мы сами отдаем славу нижним чинам, то тут уже никто спорить не будет!

– А вот это вы зря! – неожиданно зло выдал Мелехов и снова вытер покрасневший лоб.

– Зря? Вы не согласны подождать свою награду?

– Зря – потому что приняли это решение сами, а не посоветовались с нами. Думаете, мы, ваши офицеры, отказались бы признать заслуги своих солдат? Да за кого вы нас принимаете?.. – Павел Анастасович все больше распалялся с каждой секундой.

А я… Я невольно стоял и улыбался. Потому что на самом деле не ошибся в своих офицерах, потому что они на самом деле люди с большой буквы «Л».

– Спасибо, – я подошел к еще не закончившему свою речь Мелехову и крепко его обнял. – Спасибо, что вы такой! Что вы все такие!

Я обвел взглядом каждого из тех, кто собрался сегодня в штабе 2-го Сибирского, и торжественная церемония награждения разом утратила внешний лоск и величие, зато обрела истинную душевность и покой. Мы словно на какое-то время стали семьей, где все по очереди радуются друг за друга. За Хорунженкова, которому до возвращения когда-то утерянного звания полковника теперь остался один шаг. За поручика Зубцовского, который еще в таком молодом возрасте получил уже 3-ю Анну. За наших штабистов, заслуживших своих Владимиров, и отдельно за Алексея Борецкого, который ходил в атаку вместе со штурмовиками и которого я просто не мог обойти личным Георгием.

Также крест достался Буденному – в отличие от пехоты, у кавалерии с наградами было немного по-другому. Там командир всегда начинает в первых рядах, и ордена достаются либо всем, либо никому. Да и заслужил Семен Михайлович: чего стоил только его перехват отступающего 5-го корпуса. У меня же теперь было два официальных сотника, он и Врангель, которых я бы, если честно, сразу и до есаулов повысил, но… С кавалерийскими званиями опять же были свои заморочки, их нужно было заверять в Санкт-Петербурге у великого князя Николая Николаевича младшего, который числился шефом всех казачьих войск. А у Куропаткина с ним были не самые лучшие отношения, да и у меня с великими князьями пока что-то не сложилось. В общем, пришлось отложить до лучших времен.

– Чуть не забыл, – когда все успокоились, я вытащил из кармана мундира три медали. – Это образцы.

– За оборону Ляояна, – взял одну из них Врангель, придирчиво взвесил в ладони. – Тяжелая…

– Отлита из сплава, куда добавили сталь японских пушек. Тех, что совсем уже разбило и нельзя будет использовать по назначению, – пояснил я. – Надписи и рисунки вытравлены золотом, серебром и медью.

– Рисунки? – Врангель перевернул медаль и внимательно рассмотрел плюющийся огнем бронепоезд, издалека напоминающий какого-то древнего дракона.

– А стоило ли изображать именно его? – осторожно спросил Ванновский. – Все-таки они нам действительно очень помогли, так нужно ли рассказывать об этом всему миру? Чем позже остальные до этого додумаются, тем нам будет легче.

– С одной стороны, согласен, и будь у нас возможность сохранить тайну, держался бы за нее до последнего, – кивнул я. – Вот только что-то мне подсказывает, что японцы наши поезда уже хорошенько запомнили. А все наблюдатели, сидящие в их армии, уже отписались своим правительствам со всеми своими мыслями о новинке. Так что молчать уже поздно. А вот застолбить за собой место лидера, как когда-то это сделали на море англичане – как раз может принести пользу.

– Чтобы боялись и уважали, – важно кивнул поручик Славский.

– И чтобы у наших заводов было побольше заказов, – добавил Мелехов. – Правда, нам что с того пользы…

– А вот не скажите, – я выложил еще одну новость. – Мы с господином Куропаткиным договорились о еще одном деле, собственно, из-за него-то он так и расщедрился на помощь и участие с нашими наградами.

– И что за дело, в котором замешаны поезда, бывший главнокомандующий и наши ордена со званиями? – Хорунженков задумался.

– Все просто. Я взял схемы, которые подготовил при запуске бронепоездов полковник Мелехов, и добавил к ним свои заметки по итогам этого боя. И все это Куропаткин предложит нашим общим знакомым на Путиловском заводе за скромную долю в пару процентов с будущих продаж.

– То есть медали – это не только награда, но еще и аргумент, чтобы повысить стоимость нашего предложения, – понял Лосьев. – Но все равно красивые… Кстати, а кому их давать будем и какие?

– Давать будем всем, – просто ответил я. – Каждый, кто участвовал в обороне Ляояна, получит свою. Золотая достанется тем, кто начал бой в рядах 2-го Сибирского и всегда шел только вперед, серебряная – тем, кто остался прикрывать своих товарищей из отступивших корпусов, а потом встал рядом с нами плечом к плечу. Ну и медная – для нестроевых чинов, которые тоже до последнего выполняли свою работу.

Все на мгновение замерли, а потом поручик Огинский, до этого как новенький предпочитавший держаться в стороне, не выдержал и подошел ко мне.

– Вячеслав Григорьевич, – осторожно начал он. – Подобный статут медали очень опасен, вы же понимаете? Он разделит армию на наших и не наших. Тот, кто его вам предложил, постарался не помочь, а подставить вас!

– Наместник Алексеев.

– Что?

– Мне предложил этот вариант положения о медали «За оборону Ляояна» наместник Алексеев, и это был единственный вариант, при котором он был готов поддержать мою инициативу.

– То есть эта медаль еще и будет сделана за ваш счет?

– Так вышло, что я немного заработал на поставках касок. Этих денег и так хватит, но, возможно, кто-то еще захочет принять участие – медаль будет подана как инициатива дворянских собраний Харбина и Владивостока.

– То есть слава за доброе дело ему, а вам – траты и проблемы с остальной армией. Зачем вы согласились, Вячеслав Григорьевич? – Огинский внимательно смотрел прямо на меня.

– Тут было две причины, – честно ответил я. – Первая – мне действительно хотелось медаль для своих, которая даже через десять лет будет знаком братства. Вторая же… В отличие от наместника Алексеева я не считаю зазорным прямо говорить и даже повторять, кто именно отстоял Ляоян. А то ведь, как мы все знаем, дальше 2-й Сибирский ждет самое пекло, так вот пусть каждый, кто думает, что мы будем молча сносить любые несправедливости, знает: не бывать этому. Да, мы сделаем свое дело! Но да, мы не дадим примазаться к нашей победе всяким крысам! Да, сейчас на нас будут косо смотреть, но, когда придет время следующего боя, пусть каждый думает, с чем именно он сам его закончит. С золотом, серебром, медью или пустым местом.

– Но… – Огинский еще не понимал. – Вы же сделали медные медали еще и для нестроевых. Получается, они будут даже у корейцев, китайцев, но три четверти армии останутся ни с чем. Если остальные ваши резоны и можно понять, но этот…

– Кто на что сражался.

В итоге с моим решением про медали так до конца и не согласились, но сам процесс уже был запущен. Алексеев оперативно подготовил бумаги, я не менее оперативно выделил сталь, монеты для гравировки и рабочих. Процесс пошел, и история еще покажет, кто из нас окажется прав.

* * *

Ефрейтор Уткин прошел Ляоянское сражение сначала в числе разведчиков, а потом вместе с подхватившими его туземными частями на левом фланге 2-го Сибирского. Китайцы с корейцами сражались не очень умело, и если бы не прикрывавший их с тачанками поручик Зубцовский, то точно бы попали в окружение. Однако все справились, даже потерь было не так много, а вот опытному ефрейтору не повезло. Осколок, полоснувший по черепу, вроде бы и не повредил ничего важного, но вот говорить без заикания Уткин с тех пор не мог.

Когда он только узнал об этом, то сначала запаниковал, но с ним лично поговорила сама княжна Гагарина, большая начальница отделения для таких, как он, раненых. Она объяснила, что подобные последствия бывают, что их учатся лечить, а пока… Ефрейтор получит увольнение на полгода, чтобы смог съездить домой, отдохнуть и поправить здоровье. Причем вместе с предписанием Уткину выдали билеты на поезд, два рубля на траты в дорогу и специальный вексель в Иркутский банк, по которому он на месте сможет получить положенное жалованье.

– А мне точно дадут деньги? – спросил он у княжны.

– Многие волнуются, что вексель – это непонятно и ново, но… С деньгами ехать опасно: могут обмануть, ограбить, народа лихого немало на дорогах, а ваши верные товарищи пока еще в армии. Поэтому так надежнее. И не сомневайтесь, тут все ваши сто десять рублей на полгода и треть сверху за Георгия – все как положено. Кстати, поздравляю с орденом и медалью.

Тогда Уткин сразу же с гордостью нацепил на грудь крест, а медаль – ну, что медаль, у кого их нет – пока спрятал в мешок. Но чем дальше он ехал на север, тем удивительнее получалось. Война вроде бы далеко, а вот орденов на тыловых офицерах меньше не становилось. И даже Георгий, который, как всегда считалось, можно получить только в бою, тут тоже встречался. А вот медали за Ляоян ни у кого не было.

Через неделю пути Уткин уже тоже повесил ее себе на шею, а когда заметил товарища на остановке с такой же, но серебряной, бросился на него и обнял словно настоящего брата. Они тогда долго говорили, вспоминали бой. Его новый знакомый оказался артиллеристом, бомбардиром Семеновым. Они свою батарею вытащить не смогли, но до последнего пытались, попали в окружение и так бы и сгинули, если бы не наступление Макарова. А там обогрели, опросили и к делу приставили.

– Я на поезде ездил, пушку помогал наводить. Страшное дело, – рассказывал Семенов. – Все грохочет, трясется. Кажется, сейчас слетим, особенно на повороте… Я с тех пор на обычных поездах с опаской езжу: внутри-то вроде не страшно, и не видно ничего, и звуки тише, но я-то знаю, как там все на самом деле.

– Подбил кого? – спросил Уткин.

– Не видел, – честно признался Семенов. – Наводил-то фейерверкер, а мое дело маленькое, углы считать. Но, говорят, наше орудие поучаствовало в уничтожении аж трех вражеских батарей, так что я и за нашу старую отплатил, и сторицей за долг рассчитался. Пусть и не просто так.

Он указал на ногу, и Уткин только сейчас обратил внимание, что у того нет правой ступни… Когда поезд тронулся, дальше они уже ехали вместе. Пить, правда, приходилось, а то Семенова иначе в поезде трясти начинало, но это только в первый день. Осознав, что рядом есть боевой товарищ, бывший бомбардир быстро успокоился и чем дальше, тем больше приходил в себя. А их поезд тем временем, проехав Харбин, как будто быстрее стал приближаться к России.

* * *

Вчера в Ляоян приехал Линевич, а вместе с ним Мари-Жорж Пикар, тот самый обещанный Казуэ французский посланник. И, черт побери, даже я слышал это имя. Дело Дрейфуса, полковник Пикар – одни из самых ярких имен и событий во французской истории на границе 19-го и 20-го веков. Началось все в 1894 году, когда капитана артиллерии Дрейфуса по почерку обличили в работе на германскую разведку. Доказательства были не самые убедительные, а вот приговор оказался быстр и суров: обвиняемого отправили на остров Дьявола, приковали цепью к его же кровати и оставили медленно гнить в жарком тропическом климате.