Текст книги ""Фантастика 2026-39". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Ирэн Рудкевич

Соавторы: Ната Лакомка,Тата Алатова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 293 (всего у книги 346 страниц)

А если Бриско совсем не любили, а наоборот – ненавидели и боялись?

Эта мысль настолько огорошила меня, что я села в постели. Мерное похрапывание Жонкелии вместе с плеском воды за окном создавало заунывную музыку – фррр.. плеск-плеск. фррр. плеск-плеск.

Нет, спать (а тем более думать) было просто невозможно. Накинув поверх ночной рубашки платок, я вышла из комнаты, чтобы заодно пожевать чего-нибудь. Корочку свежего хлеба, намазанную чесночком, например. Тем более, чеснок, говорят, помогает от нечисти.

Я мысленно хихикнула и поздравила себя с позитивным настроем. Даже если в окно лезут водяные, а в спину дышит призрак Бриско – не надо терять присутствия духа. И аппетита. Размечтавшись, каким будет завтрашний обед, я стала спускаться по лестнице и вдруг услышала что-то нарушившее монотонную песню «фрр-плеск-плеск».

Внизу скрипнули половицы, и кто-то вкрадчивым шепотом позвал:

– Цып-цып-цып. Курочка-цокотурочка, иди сюда. цыпа-цыпа.

Это точно были не моргелюты. Мне показалось, что голос – женский. По-крайней мере, звучал он очень нежно. Эдит?.. Призрак настоящей Эдит бродит по мельнице? Ищет своё тело?..

Невольно обхватив себя за плечи, я попятилась, а потом на смену страху пришла злость. Затащили непонятно куда, подселили в чужое тело, а теперь ещё и пугать будут?

– Кто здесь? – крикнула я, перегнувшись через перила.

В ту же секунду грохнула печная заслонка, а я стремглав помчалась в спальню, будить Жонкелию. Злость – злостью, а помощник никогда не помешает. Растолкав старуху, я вооружила ее метлой, сама взяла скамеечку, и мы отправились вниз, ловить незваного гостя. Я шла впереди, со скамеечкой наперевес, а Жонкелия плелась за мной, держа под мышкой метлу, а в руке – свечу.

Спустившись на первый этаж, мы увидели упавшую печную заслонку.

– Её кто-то уронил, – шепнула я Жонкелии, оглядываясь по углам.

Но старуха поставила свечку на стол и села на лавку, зевнув.

– Ты спятила, – заявила мамаша Жо. – Дверь заперта, окна закрыты ставнями. Кто сюда, по-твоему, залезет?

– Моргелюты, например? Духи озера, – подсказала я. Спокойствие старухи бесило, если быть честной. И мне хотелось сбить с неё спесь хоть немножечко.

Но я недооценила мыслительные процессы бабули.

– Пол сухой, – сказала она и опять зевнула. – Если бы это были духи озера, тут везде воды было бы поналито. Мужика тебе надо. Чтобы ночью была занята не глупостями.

– Подождите вы со своими мужиками, мамаша, – огрызнулась я, начиная подозревать, что на предложение судьи старуха согласилась не из-за моей безопасности и не ради того, чтобы было кому мешки таскать. – Вы на полставки деревенской сводней, что ли, подрабатываете? Берите-ка метлу и пойдемте проверим чулан. Будете прикрывать меня с тылу. Со спины, то есть.

– И что ты никак не уймёшься, – заворчала Жонкелия, но взяла и свечу, и метлу.

Мы проверили весь первый этаж, и кладовые, и даже опять поднялись по лестнице, но на мельнице кроме нас никого не обнаружилось.

– И всё-таки здесь кто-то был, – упорствовала я, стараясь не смотреть на Жонкелию, потому что на физиономии у нее было написано «я же говорила», а в глазах читалось «ты же сумасшедшая». – Я слышала, как здесь ходили, и кто-то звал курицу.

– Курицу? – переспросила она. – Куры во дворе, между прочим.

– Курочка-цокотурочка... – пробормотала я.

Почему эти куры постоянно всплывают? Куры, куры – они везде. Куры денег не клюют. Бриско сколотил состояние на курочках. Курочка-цокотурочка. Какое дурацкое слово -цокотурочка.

Моя курочка-цокотурочка, по двору ходит, крылья расправляет, меня потешает...

И песня, которую напевал Римсби на дороге, когда застукал нас с судьей, тоже дурацкой.

– Зернышки просит, денежки приносит, – произнесла я вслух. – Мамашенька, а вы знаете песню про курочку-цокотурочку?

– Кто же её не знает? – удивилась она, пристраивая метлу на плечо. – Её всегда на свадьбах поют. Бриско всегда был запевалой. У него голос был сильный, густой, он всегда про курочку на всех свадьбах заводил. Весёлый был, да, – Жонкелия помрачнела, а потом решительно сказала: – Всё, идём спать. Нам вставать рано. Зерно, знаешь ли, себя не перемелет.

– Ваш сын бывал на свадьбах? – уточнила я, уже понимая, что села в лужу. Да что там -села. Плюхнулась в неё с головой.

– Ни одной свадьбы не пропускал, – подтвердила старуха. – И петь любил, и плясать... А почему ты спрашиваешь?

– Да так, для информации, – ответила я по-русски, а потом добавила уже на понятном Жонкелии языке: – Занятная получается курочка. то есть песня.

– Что в ней занятного? – старуха пожала плечами. – Ты как хочешь, а я иду спать. Можешь одна тут до утра кур ловить. Или ворон.

Разумеется, я не осталась внизу одна, а поднялась за Жонкелией в комнату. Курочки -курочками, а на вранье судья меня подловил. Когда сказал, что Бриско был человеком нелюдимым и терпеть не мог свадьбы. А Бриско, как раз, не сидел дома. И на свадьбах веселился с большим удовольствием, если верить Жонкелии. А не верить ей у меня было оснований гораздо меньше, чем подозревать судью в правдивости и чистосердечии.

Мне было досадно, что так легко попалась в ловушку, но я утешала себя тем, что вдова всегда может списать некоторую забывчивость на последствия стресса после смерти мужа. На это и будем упирать – помутилось немного в голове, что-то подзабылось. Извиняйте, ваша честь.

А ведь Жонкелия предупреждала, что судья не просто так вертится возле нашей мельницы. Тоже решил припасть к богатству покойного Бриско? Но ведь замуж-то меня не зовет.

Если только не положил глаз на Жонкелию.

Я улеглась в постель, не слушая ворчания своей свекрови, и сердито укрылась до самого подбородка. По мельнице кто-то бродит, мне не показалось. И моргелюты, скорее всего, говорили правду – они тут ни при чем. Кому-то ещё не даёт покоя наследство Бриско. Но почему – курочки?..

Глава 12. В Тихом Омуте тихо не бывает

Утром почти все страхи и переживания позабылись, потому что времени на них не было. На рассвете я первым делом наведалась к мельничному колесу и обнаружила там трёх ещё шевелящих жабрами рыбин в корзине. Моргелюты выполнили всё отлично, и я с трудом утащила утренний улов в кухню. Затопив печь, я сделала тесто для пит, потом нарубила лук и по уже отработанной схеме начала выпекать лепешки одновременно с запекавшимся луком.

Пришли наши новые бесплатные работники, и мы с Жонкелией впервые за последнее время наблюдали за процессом помолки, а не сами таскали тяжелые мешки. Мамаша Жо быстро вошла во вкус, и начала увлеченно командовать – куда унести, куда засыпать и куда поставить.

Не знаю, что было причиной – командный бас мамаши, наши с ней обновки или внушение судьи, но работники вели себя смирно, трудились исправно, и отлично позавтракали моим фирменным омлетом, нахваливая и угощение, и хозяйку.

Когда часов в девять к мельнице потянулись крестьяне, я уже готова была выдать не только муку, но и теплые питы с луковым салатом.

– Доброе утро! – приветствовала я наших клиентов, угощая их лепешками. – Рада вас видеть! Доброго утра и приятного аппетита! Перекусите, пока мы будем грузить ваши мешки.

Мне было приятно, что крестьяне, которые раньше никак не воспринимали Эдит-замарашку, сейчас разговаривали со мной уважительно, и в их обращении «хозяйка» теперь не было иронии.

– Значит, заработала мельница? – спросил один из крестьян, угостившись луковой лепешкой.

– Вашими молитвами, – ответила я с улыбкой.

– Признаться, я бы ездил на графскую мельницу, – разоткровенничался крестьянин, дожевывая питу, – мне туда ближе, но сюда – приятнее. Угощают тут вкусно, да и вы такая

– ничего себе дамочка. А уж чулочки у вас...

– Берегись, папаша! – ответили ему со смехом другие крестьяне. – Ты про свою жену, видно, забыл. Так она тебе напомнит, когда домой вернешься!

Я старалась быть милой со всеми, но заигрывания пресекала на корню. Хватило мне женихов. После одного до сих пор ещё смеяться было больно – болела щека.

Немного раскидавшись со вчерашними заказами, я занялась рыбой. Раньше мне никогда не приходилось иметь дело с такими гигантами, и я намучилась, пока выпотрошила их и очистила от чешуи. Щук я крепко присолила и уложила в корзину, насыпав на дно и сверху крапивных листьев – читала, что так можно подольше сохранить свежесть рыбы.

– Главное, дорогуши, дотяните до деревни, – пожелала я щуками пока утащила корзину в кладовую, в холодок.

Потом наступила очередь форели, а на неё у меня были особые планы.

– Сначала отрезаем голову, – бормотала я, припоминая инструкцию по разделке форели, -нож держи под углом, чтобы потери мяса были минимальные. Затем, тушку – от себя, прорезать вдоль позвоночника от головы до хвоста. Потом срезаем плёнку и рёбра, чтобы получилось филе.

Конечно, на гостях оставалось ещё достаточно мяса, и какой-нибудь повар-сноб упал бы в обморок, увидев, что я творю с драгоценной рыбой, но мы-то тут не в мишленовском ресторане обитались. Тихий Омут – это вам не ресторан в Мон-Сен-Мишель.

Филе я порезала на довольно крупные кусочки, повытаскивала, как могла кости, и щедро обсыпала солью и укропом, а сверху полила вином из запасов покойного Бриско. Теперь эта рыбка отправилась на холодок, а рыбные обрезки и голову, освобожденную от жабр, я сложила в котелок, залила водой и поставила в печь, подбросив пару полешков.

– Пройдусь до деревни, мамашенька, – предупредила я Жонкелию, которая в оба глаза, как коршун за цыплятами, следила за работниками, перетаскивавшими мешки.

– Чего это тебя туда понесло? – недовольно спросила старуха.

– Куплю кое-что, – уклончиво ответила я.

– Опять покупки, – заворчала она. – Деньги бы поберегла.

Но ворчанье это было всего лишь ворчаньем по привычке. Потому что Жонкелия даже не спросила – что я собралась покупать и сколько потрачу. Вообще, принарядившись, она стала гораздо сговорчивее, с чем я себя мысленно и поздравила.

Взяв корзину со щуками, я помахала рукой крестьянам, дожидавшимся очереди на помол, и зашагала к Тихому Омуту, пристроившись за телегой, увозившей от нас мешки с мукой. Приятной прогулки, конечно, не получилось, потому что нет ничего приятного, когда идешь по лесной дороге, а вчера тебе чуть не продырявили голову из ружья, но сегодня дорога не пустовала, и туда-сюда сновали коляски и повозки, подвозившие и увозившие зерно и муку.

Ничего не произошло, и зайдя в деревню я вздохнула с облегчением. Может, сегодня у стрелка – выходной. Или, если совсем мечтать, он охотится не на меня, а на судью. Я не верила, что господин Кроу – такая уж невинная птичка. Из столицы просто так не выгоняют.

Первым делом я заглянула в лавку Квакмайера. И отец, и дочь встретили меня очень благостно, тем более, что я заявила, что хочу полностью рассчитаться с долгом.

– Вы сегодня такая нарядная, – промурлыкала Сюзетт, наметанным женским глазом окинув меня с головы до ног и задержав взгляд на новых башмаках.

– Если честно – прикупила по дешёвке, – скромно ответила я. – Пока не до нарядов, работы много.

– Слышал, вам здорово повезло? Графская мельница встала, – Квакмайер сказал это так ласково, словно кормил мозговой косточкой любимую собачку.

– На каждой мельнице случаются сбои, – пожала я плечами, небрежно высыпав на прилавок медные грошены. – Рабочие моменты, только и всего.

– И то верно. Ваша вот мельница год стояла.

– Угу, – промычала я что-то неопределенное, не желая говорить на эту тему.

Пока Квакмайер пересчитывал монеты, его дочь бросила пару ничего не значащих фраз о погоде, справилась о здоровье мамаши Жонкелии, но сама больше разглядывала мой наряд, чем была увлечена беседой.

Я позволила ей полюбоваться и даже выставила ногу, чтобы пряжки были видны во всей красе. Пусть видят, что мельничиха Эдит не собирается точить слёзку и сидеть, сложа руки.

Лавочник пару раз сбивался со счёта, но дошел до конца и кивнул – всё правильно.

– Вы очень помогли нам с мамашенькой, – сказала я, поставив теперь на прилавок корзину с рыбой. – И мне хотелось попросить вас ещё об одном одолжении.

– Хотите продать? – господин Квакмайер взял щуку двумя пальцами за глаза и приподнял, оценивая размер. – Возьму по два грошена за штуку, пожалуй.

– Нет, это подарок, – сказала я мягко, и отец с дочерью переглянулись.

– Подарок, хозяйка? – промурлыкала Сюзетт. – Очень щедро с вашей стороны.

– На следующей неделе я хочу составить договор по долгу моего мужа перед столичными мастерами, – объяснила я. – И мне хотелось бы пригласить вас в качестве свидетеля, чтобы узаконить сделку. Вас, господин Квакмайер, и господина кузнеца, если он согласится.

– Договор по долгу? – Квакмайер прищурился, оглаживая бороду.

– Вы не откажете мне? – я улыбнулась максимально приветливо.

– Вижу, дела у вас пошли в гору, – не дал прямого ответа лавочник. – Надеетесь подзаработать, пока мельница у Чарлтона стоит?

– Даже если Чарлтон запустит две мельницы, мы всё равно в накладе не останемся, -ответила я, ничуть не смутившись.

Лавочник медлил соглашаться, но тут мне на помощь пришла Сюзетт.

– Конечно, папа обязательно пойдет с вами, – сказала она, подхватив отца под руку и прижавшись щекой к его плечу. – Правда, папа? Ты же не откажешь? Ведь дядюшка Бриско был таким хорошим... Ради его памяти мы должны помочь сударыне Эдит. Мне кажется, и господин Шолдон тоже согласится. Ведь ты уговоришь его, папочка?

– Уверен, что его даже не придется уговаривать, – добродушно заявил лавочник, чмокая дочку в макушку. – Он и так не откажется.

– Вам не составит труда переговорить с ним? – попросила я. – У меня столько работы сегодня, хочу сделать покупки и сразу возвращаюсь.

На самом деле, я просто не знала, где живет кузнец.

– Конечно, папа с ним поговорит, – тут же подхватила Сюзетт. – А что вы хотели купить?

Да, деловая хватка у девицы была, как у бультерьера – разговоры разговорами, наряды нарядами, а про покупки забывать не следует. Тем более, если лавка принадлежит твоей семье.

– Мне нужны три фунта солонины, пряности, – начала перечислять я, – по два фунта круп всех видов, что у вас есть. А ещё – мёд, яблоки, полотно для постельного белья и переносная жаровня.

Не помешало бы ещё и большое зеркало, но я решила оставить предметы роскоши на потом. Пока надо были приобрести самое необходимое.

Мёд, солонина яблоки, крупы и специи нашлись в лавке сразу же. Насчет жаровни и постельного белья лавочник пообещал, что на следующей неделе обязательно привезёт всё из города. И поговорит с Шолдоном, разумеется.

– Вы можете поехать с нами, хозяйка, – щедро разрешил он, пока я выгружала из корзины щук и загружала покупки. – Если успеете решить все свои дела, то и обратно с нами вернетесь.

– Это было бы чудесно, – заверила я его, попрощалась с лавочником и с его красавицей-дочерью, и отправилась по деревне дальше.

Прежде всего я купила у местного лесоруба повозку дров, заплатила вперед и договорилась, что дрова привезут завтра к мельнице. Потом по совету Жонкелии заглянула к жене шорника, у которой были самые лучшие молочные коровы, и приобрела молока и сливочного масла.

Корзинка стала совсем неподъемной, и молочница за пару медяков разрешила мне воспользоваться её тележкой.

Толкая тележку, я возвращалась на мельницу, и навстречу мне постоянно попадались телеги, груженные мешками с мукой. Похоже, и сегодня денек для нас выдался урожайным.

Вывернув к берегу озера, я остановилась передохнуть и заметила кое-кого, кого и ожидала увидеть здесь, и не ожидала.

На валуне, возле самой воды, сидел, сгорбившись, судья Кроу и что-то чертил на листе бумаги, прикрепленном булавками к деревянной досочке.

Фигура судьи казалась особенно темной на фоне голубой глади озера. Чёрная шапка, чёрный камзол... Точно – Чёрный Человек. Чёрный и... одинокий.

Поколебавшись, я оставила тележку на краю дороги и пошла к судье, поднимая подол юбки повыше, чтобы не запачкать.

– Добрый день, господин Кроу, – поздоровалась я, подходя ближе. – Наслаждаетесь солнечной погодой? Пишете мемуары или стихи?

Он оглянулся на меня, и лицо у него было. какое-то странное. Слишком задумчивое, что ли.

– Что с вами? – дружелюбно спросила я. – Вы как будто увидели. – и я замолчала, потому что увидела человеческие ноги в сапогах, лежавшие на берегу. Сам человек находился в воде, но озеро услужливо отхлынуло волной, показав мне светлые волосы и безвольно плывущую руку – крепкую, с широкой ладонью и пальцами, темными от копоти.

– Кузнец Шолдон... – произнесла я хрипло, потому что горло сразу перехватило и стало трудно дышать.

Я перевела взгляд на листок бумаги, пришпиленный к деревяшке. Там свинцовым карандашом были изображены берег озера, камыш и. труп кузнеца.

– Вы – сумасшедший, – прошептала я, отступая. – Нашли время рисовать!

– Рисовать? – судья нахмурился, продолжая водить карандашом по бумаге. – Я работаю на месте преступления. Этот рисунок будет направлен в королевский сыскной двор, к вашему сведению.

Я прикусила язык. Конечно же, Светик, ты опять позабыла, где находишься. Здесь нет фотографий, и дознание по преступлениям проводятся пещерными методами.

– Кто будет производить вскрытие? Вы? – спросила я.

– Вскрытие?..

– Ну, чтобы узнать, отчего он умер. Проверить, есть ли вода в легких и всё такое.

– Кто из нас сумасшедший? – судья посмотрел на меня с грустной насмешкой. – Грешно потрошить людей, хозяйка. Это вам не куры.

– Значит, никакого вскрытия не будет? Как тогда вы узнаете, отчего он умер.

– Крови нет, ран нет, – пожал плечами судья, – кожа цвет не поменяла. Скорее всего, он утонул. Утопился. Если бы вы не затоптали следы, то увидели бы, что он спустился сюда один.

– Самоубийство? Но почему?.. – я не могла представить, почему молодой симпатичный парень вдруг решил свести счеты с жизнью.

– А почему вы полезли в воду именно в этом месте? – спросил судья и посмотрел мне прямо в глаза. – И ваш муж был убит именно здесь. Что происходит, Эдит? Как это связано?

Он, буквально, гипнотизировал меня взглядом, и я могла только смотреть на него, как кролик на удава, не в силах пошевелиться или заговорить.

– Эдит? – мягко позвал меня судья и встал с камня, положив руку мне на плечо.

Надо было что-то придумать, как-то отреагировать, что-то сказать, пока Чёрный Человек не начал копать слишком уж глубоко.

– Мне плохо, – сказала я и повалилась ему на грудь.

Чертыхаясь, судья с трудом удержал меня в объятиях, чуть не поскользнувшись на влажных камнях, и чудом не выронив рисунок с места преступления. Подхватив поперек туловища, Кроу перенес меня на берег повыше и уложил на жухлую травку.

– Эй, хозяйка, – позвал он, тихонько похлопывая меня по щекам. – Очнитесь.

Но я не спешила приходить в себя, и судья забеспокоился.

– Эй, что с вами?..

Он ещё пару раз похлопал меня по щекам, потом взял за руку, пожимая ладонь, потом помедлил и прижался ухом к моей груди, выслушивая сердце.

Я продолжала лежать, не двигаясь. Судья выпрямился, снова подергал меня за руку, а потом я почувствовала, как он потянул вязки на моем корсаже, пытаясь их распустить.

– Хотите получить пощёчину? – спросила я, не открывая глаз.

– Какого чёрта вы представление устраиваете? – сердито сказал Кроу, сразу же отстраняясь.

– Поднимайтесь, обманщица.

– Не хочу, – ответила я, продолжая лежать на земле.

Глаза я открыла и посмотрела на судью снизу вверх. Он стоял передо мной на коленях и был сердитый, как мышь, не добравшаяся до крупы.

– Почему не хотите? – требовательно переспросил он.

– Переволновалась, – коротко ответила я. – Испугалась. Да и, вообще, устала. Мне надо отдохнуть.

– Отдохнуть рядом с утопленником? – уточнил судья, но сам уже сел рядом, поставив локоть на колено и уставившись на озеро.

– Тележка тяжелая, – сказала я, глядя в синее небо над нашими головами. – Я купила мяса, мёда и яблок. И ещё молока, и масла... И ещё кое-чего по мелочи.

– Восхищаюсь вашей хозяйственностью, – саркастически хмыкнул Кроу.

– С утра пошла в лавку к господину Квакмайеру, – продолжала я, не обращая внимания на его ироничный тон, – и попросила побыть свидетелем при заключении договора. Его и... господина Шолдона. Квакмайер пообещал, что поговорит с ним. На следующей неделе собирались ехать в город.

– Теперь придется искать другого свидетеля, – буркнул судья. – Какая досада!

– Вы не понимаете? – я приподнялась на локтях. – Меня пытались убить после того, как я встретилась с кредиторами мужа, а когда сегодня снова заговорила о договоре по долгу, и сказала, кого хочу увидеть свидетелями со своей стороны – один из свидетелей скоропостижно умер. И что-то мне подсказывает, что его убили. Вы не думаете, что господину Квакмайеру тоже угрожает опасность?

– Не думаю, – судья мазнул взглядом по моему корсажу и сразу же отвернулся. – Потому что Шолдон утонул около полуночи. С полуночи до трех, если быть точным. Так что к вашему делу его смерть не имеет никакого отношения.

– Утонул в полночь? И как вы это определили? – поинтересовалась я, не поверив ни одному слову. – Цыганка нагадала?

– Какая цыганка? – он не удержался и опять посмотрел на меня. Вернее – на мою грудь, чуть видневшуюся над вырезом рубашки.

Я села и демонстративно затянула шнурки на корсаже, завязав их на узел и на два бантика.

– Прошу прощения, – сказал судья мрачно. – Не удержался. Но я ничего и не видел, так что не переживайте.

Разумеется, я ему ни капли не поверила, потому что сейчас он смотрел на мои ноги. И я тоже на них посмотрела – ничего так ножки, в полосатых чулочках, в новых башмаках с каблучками и пряжками. Милое зрелище. Сама бы любовалась. Но не в то время, когда почти на моих глазах убили человека.

А то, что кузнеца убили, я не сомневалась. Как и не сомневалась, что судья ошибся, и убийство имело место именно после моего разговора с лавочником.

– Мой разговор с Квакмайером слышала его дочь, – сказала я, одергивая юбку. – И если вы хоть немного пораскинете мозгами, то поймёте, что я говорю дельные вещи.

Судья подавил вздох, но приготовился слушать. Ну, как слушать – состроил такую скучную физиономию, будто знал заранее, что я только и могла, что выдать какую-то глупость.

– Всё дело в долге, – говорила я убеждённо. – Уверена, что Бриско полностью заплатил плотникам и гончару, но они решили смошенничать и подделали расписку. Им не нужен договор со мной, они пытаются всеми силами не допустить его заключения. Поэтому когда кто-то из их знакомых услышал, что я говорю про Шолдона, кузнеца пошли и убили.

– Убили, чтобы помешать заключить договор? – уточнил судья с самым несчастным видом.

– Конечно! И теперь опасность грозит Квакмайеру. Вы должны немедленно...

– Хозяйка, – перебил он меня, – скажите-ка мне, пожалуйста, остановит ли вас убийство от заключения договора?

– Мне придется искать другого свидетеля.

– И что? Вы его найдете за пару дней. Вряд ли ваши кредиторы намерены поубивать половину деревни. Потому что тогда вы пойдете в город и найдете свидетелей там. Или заключите договор вовсе без свидетелей. Да и зачем им отказываться от договора? Они получат деньги. Если их расписки – обман, то тем более надо заключить договор. Так вернее. К тому же, кузнец утонул ночью, а не после вашего разговора с Квакмайером.

– Да с чего вы решили? – вспылила я.

– С того, – повысил он голос. – Он утонул между полуночью и тремя часами, это моё официальное заключение!

– Так, – я попыталась успокоиться, потому что ссориться с представителем закона было бы глупым и безнадежным делом. – Значит, ночью?

– Ночью.

– И вы не верите, что это – убийство? Раз сказали, что он утонул, а не его убили.

– Не представляю, как можно утопить такого медведя, как Шолдон, – признался судья, тоже остывая, и добавил совсем примирительно: – К тому же, я осмотрел его дом и обнаружил кое-что...

Он снял шапку и достал из-под подкладки две серебряные пули. Одна была деформирована

– та самая, которой стреляли в меня в лесу, а вторая. совершенно целая. Гладенькая, блестящая, полированная на бочках.

– Нашел у Шолдона в кузнице, – сказал судья, подкидывая серебряные пули на ладони. – По виду – похожи. Они точно делались для одного ружья.

– А для кого он делал пули, не узнали? – я во все глаза смотрела на маленькие серые комочки, которые вполне могли бы оказаться в моей голове.

– Для себя, – ответил судья. – Ружье я тоже нашел.

– Постойте-ка, – я подозрительно покосилась на него, – Если кузнеца убили ночью, то вы-то как об этом узнали? Да ещё успели его кузницу обыскать!

– В деревне слухи разлетаются сразу, – ответил он уклончиво. – К тому же, я сначала заглянул к нему в кузницу, а потом уже пошёл сюда.

– Почему именно сюда? – пристала я.

– Здесь странное место, – замямлил он, но я не поверила.

– Говорите неправду, – сказала я презрительно. – Просто не хотите выдавать осведомителя. А я вот что вам скажу – тот, кто сказал, что в озере труп, тот и может быть убийцей.

Судья промолчал, пряча пули за подкладку шапки, но было ясно, что он уже всё для себя решил. Кузнец утонул ночью, и это – не убийство.

Зачем только кузнецу стрелять в меня?.. И зачем убивать Бриско и.

Стоп, Светик. Допустим, кузнец увидел, как мельник разговаривает с моргелютами, посчитал его колдуном и убил. Потом увидел, как с ними разговариваю я – и попытался убить меня. Моргелюты слышали наш разговор и решили защитить свою хозяйку. Вернее, защитить непрерывную поставку хлеба. И утопили кузнеца.

Как всё просто для этих монстров.

Жонкелия была убеждена, что это они утопили Бриско, и почти не ошибалась на счет хлебожоров.

– Мне надо идти на мельницу, – сказала я, поднимаясь и отряхивая юбку.

– О важном деле вспомнили? – спросил Кроу, покосившись на мои чулки.

Спросил вроде бы вежливо, но я сразу поняла, что интересуется он неспроста. Он меня подозревал, этот Чёрный Человек. Только знать бы наверняка – в чём. Но ладно, по крайней мере, стрелять в меня больше некому, а с судьей можно разобраться потом.

– Я покупки домой везу, если заметили, – указала я на свою тележку. – Заглядывайте потом, когда разберетесь с трупом. Если будет аппети... если проголодались, то покормлю. Сегодня у меня малосольная форель по моему личному рецепту. И уберите бедолагу из воды поскорее, – я махнула рукой в сторону сапог, торчавших из воды. – Я хоть и не брезгливая, но мне воду пить из этого озера.

– Оно проточное, – мрачно ответил судья.

– Да без разницы, – я в последний раз посмотрела на его каракули, валявшиеся на камнях, на берегу, и пошла к дороге.

Сегодня же ночью надо поговорить с этими водяными поганцами. Не слишком ругать – они ведь защитили меня, но объяснить, что топить людей не следует. Любых людей, даже самых злобных.

Дотолкав тележку до мельницы, я была встречена Жонкелией. Покупки произвели впечатление – разбирая их, старуха раскраснелась, заволновалась. Она поставила продукты на полку в холодной кладовой и застыла, глядя на них, будто не верила собственным глазам.

– На неделе съезжу в город, – сказала я небрежно. – Подумайте, что нам ещё может понадобиться. Составим список. Сегодня ведь у нас снова аншлаг по полной. то есть, много заказов.

Жонкелия обернулась, и глаза у нее подозрительно блестели, как будто старушенция собиралась расплакаться.

– Ты. – начала она, но голос её подвёл и пришлось прокашляться, – ты. Только не закончи, как Бриско! – выпалила она.

– Кстати, – я помялась, но рассказала: – похоже, вашего сына убил кузнец.

– Шолдон?! – ахнула старуха.

– У него в доме нашли похожие пули и ружье. И самого кузнеца нашли. он, вроде как, утонул ночью в нашем озере.

– Небеса святые. – пробормотала Жонкелия и села на мешок с мукой.

– Спокойно, мамашенька, юбку испачкаете, – я помогла ей подняться, и отвела в кухню, поддерживая под локоть. – Вы тут посидите пока, отдохните. Я сама с заказами разберусь.

А со двора уже неслось «хозяйка! хозяйка!», и я поспешила выйти, потому что находиться рядом с Жонкелией мне было неловко и немного стыдно, хотя я ни в чем не была виновата.

Оказалось, что прибыл посыльный от доктора Ларка. Чокнутый врач прислал мне бумагу и письменные принадлежности. Для записей о голубях. Я чуть не фыркнула, но посылку приняла и даже наградила мальчишку-посыльного медной монеткой за труды. Бумага была бы и мне нужна. Надо завести книгу учета, чтобы считать доходы и расходы, надо вести списки заказчиков, если они продолжат идти косяком, да и список покупок легче делать на листе бумаги, а не на разделочной доске.

Я задумчиво посмотрела на кучу тряпья, которую Жонкелия выволокла во двор и бросила в углу. Какие-то серые и коричневые лоскуты, бесполезная ветошь... Бесполезная?..

Но додумать мысль я не успела, потому что в этот самый момент на дороге показалась – ни много, ни мало – карета. С бархатными шторами на окнах и с вензелями на дверцах. Карету тащили четыре лошади, кучер был в камзоле, расшитом серебром, и в шляпе, на запятках стоял слуга в синем камзоле, а сопровождали это великолепие трое всадников и. один пеший. И вот в пешем я сразу же узнала графского мельника. Господин Закхей трусцой бежал к мельнице, тыча в меня пальцем и на ходу орал, задыхаясь и покряхтывая:

– Вот она, ваше сиятельство! Вот она, ведьма!..

Признаться честно, я перетрусила. Даже мне – выходцу с того света. в смысле – Свете из цивилизованного мира, было ясно, что на мельницу пожаловал сам граф Фуллартон. А то, что с ним был господин мельник, доказывало, что его сиятельство приехал не зерно молоть. Наверняка, начнутся разборки из-за поломки графской мельницы.

И что делать? Бежать? Прятаться? И долго я пропрячусь где-нибудь в чулане?..

Стараясь сохранять хладнокровие, я оглянулась и спросила:

– Где ведьма? Какая ведьма?

На моё счастье крестьяне, дожидавшиеся своей очереди, тоже ничего не поняли и переполошились, завертев головами. Будто ожидали увидеть ведьму где-нибудь на дереве. Рядом с голубями. Ага.

Карета тем временем остановилась, слуга спрыгнул с запяток, распахнул дверцу и опустил подножку.

Мы все позабыли про ведьму и уставились на карету, дожидаясь появления графа. Мужчины сорвали шапки и заранее кланялись, а я была без головного убора, с чем себя и поздравила. Вроде как женщина не снимает чепчик даже при появлении короля, но мало ли.

Общее волнение перед появлением аристократа передалось и мне. Вот сейчас как появится распрекрасный граф – ликом ангел, а не мужчина, и.

Граф Фуллартон появился из кареты и спустился по лесенке, опираясь на руку слуги.

Нет, на ангела его сиятельство точно не тянул.

Высокий, достаточно миловидный, ещё молодой – лет тридцати, но с хорошо наметившимся животиком, он был наряжен в пунцовый камзол с вышивкой золотом и драгоценными камнями, в широкополую шляпу с каскадом перьев и. в парик. Несомненно, у него был парик. Как у моей начальницы – особы преклонных лет и наимерзейшего характера.