Текст книги ""Фантастика 2026-39". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Ирэн Рудкевич

Глава 17

Фрэнк и сам понимал, что его неуемное желание всегда защищать Тэссу как минимум нелепо. Она была много сильнее его, это они выяснили в обыкновенной драке сразу после знакомства.

Она никогда не кичилась своими возможностями, не демонстрировала их понапрасну, но и не стеснялась угрожать людям, когда ей того требовалось.

Иногда Фрэнк представлял себе, что случилось бы, окажись Тэсса в бристольской тюрьме, где когда-то оказался он. Ему бы хотелось, чтобы она запугала и переломала кости всем, кто когда-то нападал на него, но, с другой стороны, ему бы хотелось также, чтобы именно он закрыл ее от этих мерзавцев.

Это было странно – неистово фантазировать о женщине, которая уже принадлежала тебе, но Фрэнк фантазировал и мечтал о Тэссе, словно шестнадцатилетний подросток, впервые попавший под власть своих желаний.

Нет, это было гораздо хуже – он фантазировал о ней с жадностью взрослого мужчины, познавшего в своей жизни все, кроме любви.

Он никогда не был рыцарем в сияющих доспехах и не собирался им становиться – одичалый боец без правил, выходивший на ринг ради денег и чтобы отомстить всему миру за то, что тот не собирался принимать его. Однако с Тэссой хотелось и в рыцари, и доспехи, и выскрести из себя все хорошее, что там осталось.

Но приходилось о многом молчать и все время сдерживать себя, чтобы не выглядеть сумасшедшим маньяком или жалким неудачником. Фрэнку не всегда удавалось понять, чего хочет и о чем думает Тэсса, и он постоянно боялся стать слишком навязчивым, требовательным, утомительным.

Но хоть с альпаками-то от него могла выйти польза? Сколотить для них загон, например, или еще что-нибудь.

И Фрэнк спешил вслед за Тэссой, мучительно мечтая о том, чтобы она не могла обойтись без него и всегда-всегда нуждалась в нем.

После того как Тэсса, а за ней хвостик-дубина Фрэнк помчались на границы деревни за альпаками, Холли немедленно заскучал и совсем скоро покинул «Кудрявую овечку». Жители этой деревни были, конечно, занятными людьми, но не ради них Холли завис в здешних местах.

К тому же его раздражали поминки сами по себе, а по Веронике тем более. Никто не задумывался о том, до каких глубин довела ее исступленная любовь, а вовсе не пьянство, и эта загадка терзала Холли, будто голодная гончая.

Разве нельзя просто остановиться? Обязательно заходить так далеко?

Где разум, который прилагается к сердцу?

Зачем люди проделывают с собой такое?

На эти вопросы у него не было ответов, но и отмахнуться от них не получалось.

Сейчас Холли грызла мысль, что нельзя быть гением, если ты не понимаешь других. Это прямо противоречило всем его предыдущим убеждениям – порхать беззаботной бабочкой и ни за что не позволять себе расстраиваться, – но тектонические сдвиги уже начались, и Нью-Ньюлин взламывал его пароли и переписывал коды.

На лужайке перед домом он застыл, не решаясь войти в пустую громадину. Зачем, если там все равно пусто?

Переполненный пикси электромобиль гудел, как улей. Холли невольно положил руку на капот, поражаясь тому, сколько жизни бурлит в таком крохотном пространстве.

Сквозь запотевшие окна было видно мельтешение прозрачных крылышек и раздавался многоголосый писк.

– Эх вы, – зачем-то сказал им Холли, – только и умеете, что молоко лакать. Где волшебство? Где сказки? Где эти ваши самые корнуоллские чудеса?

Зря он это сказал – что стало понятно буквально через несколько мгновений.

Из приоткрытого окна вылетела крупная пикси – Тэсса звала ее Кэги – и что-то возмущенно заверещала, хаотично мельтеша перед носом Холли.

Он испуганно отшатнулся, а она заверещала громче, вдруг свирепо вцепилась в его прекрасные золотистые локоны, от боли у него брызнули слезы из глаз, вспышки разноцветного мыльнопузыристого сияния ослепили его, а потом Кэги снова скрылась в электромобиле, а Холли смог немного отдышаться.

Стоило ему как следует вытереть глаза и прозреть, как он увидел крохотную россыпь перламутровых искорок, которые витали в воздухе. Очарованный, Холли протянул к ним руку, раздался переливчатый, тихий, как ветер, смех, и искорки перелетели в сторону моря, явно приглашая за собой.

Холли помедлил всего мгновение, но кошачье любопытство повело вперед, и он послушно потопал к морю.

Искорки вели его без особой спешки, но и без промедления, спуск на берег оказался куда приятнее и ровнее, чем обычно, как будто кто-то разгладил узкую петляющую тропинку. Еще несколько ярдов – и Холли оказался в тихой, незнакомой для себя бухте, где влажно мерцали на заходящем солнце малахитовые от водорослей камни.

Здесь искорки рассыпались в воздухе, окончательно исчезнув, а в море возле самого берега показались три невысоких существа.

– Что? – пробормотал себе под нос Холли, разглядывая эту троицу.

Это были очень бледные маленькие девы – со струящимися длинными волосами, в полупрозрачных одеждах до босых пят, и в руках у них были мокрые фартуки, которые носили женщины Корнуолла на картинах прапрапрадеда Холли, Уолтера Лонгли.

– Помоги нам выжать белье, – пропели девы нестройными тонкими голосами.

– Что? – повторил Холли оглушенно.

Как и любому британскому мальчику, в детстве няня читала ему валлийские легенды – о трех ночных прачках, например, стирающих саваны в море. Встреча с ними грозила как страшными неприятностями, вроде предсказанной смерти, так и неожиданными наградами, тут как повезет. Но сейчас солнце еще не скрылось с небес, да и на старух девы вовсе не были похожи.

Возможно, это были дневные прачки, про которых не сохранилось никаких книг, и как вести себя с ними, Холли понятия не имел.

– Не поможешь? – спросили они, как показалось ему, с ехидством.

– Помогу, – вздохнул он, потому что ну его к дьяволу – отказывать мифическим созданиям, которые все как один отличались сложными характерами.

В ледяную воду лезть не хотелось, а пришлось – лучше простуда, чем все эти похороны.

Фартуки оказались из грубой ткани, выжимать их – не такое уж простое дело. Дыхание немедленно сбилось от холода, в ноги будто миллионы иголок впилось, и Холли едва не заплакал снова, теперь от жалости к себе.

К тому же он поскользнулся на скользких камнях и плюхнулся в воду, отчего постыдно и громко всхлипнул и из последних сил докрутил-таки неподатливые фартуки.

– Теперь, – нежно сказала одна из прачек, – тебя следует наградить, не так ли?

И Холли зажмурился, в ужасе от мокро-ледяного поцелуя с запахом моря.

Больше всего Тэсса опасалась встретить на границе деревни помимо фургона с альпаками еще и специалистов кладбищ Утешения, приехавших разбираться в ситуации с Малкольмом, вышедшим из подчинения. Но то ли ее рапорт не дошел до адресатов, то ли начальство не сочло ситуацию важной, а то ли проверяющие не смогли пробиться в Нью-Ньюлин и уехали. Надо будет сказать Кенни, что осада снята, пусть заказывает свои муку и сахар.

Длинный неповоротливый фургон с альпаками стоял на обочине сельской двухполоски, и сопровождающие – трое мужчин – устали, злились и не понимали, как могли заблудиться на ровном месте.

Пришлось садиться за руль их фургона и самой катить к загонам, хорошо, что рядом был Фрэнк, который взялся отогнать пикап обратно.

Поглазеть на альпак высыпал весь Нью-Ньюлин, и процесс их схода по пандусам превратился в настоящее представление.

После похорон каждому хотелось чего-то милого, а ничего более милого, чем альпаки, деревня еще не видела.

Даже Мэлоди перестала на всех дуться и смеялась от восторга, как нормальный ребенок.

Перепоручив животных их новым владельцам – невыносимой Бренде и сварливому Джону, – Тэсса рука об руку с Фрэнком направились наконец домой.

С каких-то пор ей очень нравилось туда возвращаться, замок перестал быть временным служебным убежищем, а стал чем-то бо́льшим, родным. Даже немилосердные сквозняки теперь казались теплее и ласковее, а растрескавшаяся штукатурка скрывалась за рисунками Холли, которые тот наносил прямо на стены.

– Теперь мы поедем в Ньюлин? – спросил Фрэнк. – Только вдвоем, как и собирались?

– Да, поехали, – легко согласилась она, – почему бы и нет. Но если Холли увяжется следом – я прогонять его не стану.

– Почему? – тут же помрачнел Фрэнк.

Тэсса подумала. Врать не хотелось, а формулировать свои чувства она не умела, но попробовала, как смогла.

– Мне кажется, обижать Холли – это настоящее зло, – сказала она медленно, – а я и так совершила его достаточно. Холли не такой, как мы с тобой. Ему никогда не доводилось страдать из-за чего-то более серьезного, чем нехватка клубники в организме. Я люблю тебя за все твои раны, ты знаешь. Мне кажется, что каждая из них сделала тебя ближе ко мне, – тут она остановилась и положила ладонь на левую щеку Фрэнка, прикрыв старые шрамы.

Его глаза засияли в ответ, и не было ничего зверского в обычно сердитой физиономии – только болезненная надежда.

– Мне нравится, когда ты говоришь «мы с тобой», а еще больше – что ты любишь меня, – хриплым низким голосом ответил Фрэнк и вдруг засмеялся, неумело, неуверенно, почти робко.

Тэсса хотела было объяснить, что это не в том драматически-раскаленном смысле, как было у Малкольма с Вероникой. Она могла бы точно так же сказать, что любит купаться голышом в море или любит, допустим, Фанни, ведь та славная и добрая, как иначе.

Но Тэсса мечтала, по-настоящему мечтала, однажды полюбить Фрэнка на полную катушку – и боялась этого. Потому что если наступит такой момент, если ее чувства снова станут полноценными, не прикрытыми инквизиторской дрессурой, то вместе с любовью к Фрэнку хлынет и полноценное раскаяние из-за ночи безумия, накрывшей Лондон.

И это будет по-настоящему больно.

Ее защита – как раз для подобных случаев и предназначенная, долой ненужные эмоции, мешающие исполнять свой долг, – одновременно служила и проклятием, и кто его знает, как прожить жизнь будет проще.

«Проще – не значит лучше», – голосом Холли шепнуло внутри, и Тэсса спряталась от своих терзаний в объятиях Фрэнка, привычном убежище от всякого странного и неприятного.

Холли, укутавшись в одеяло, сидел возле обогревателя и выглядел таким разнесчастным, что Тэсса сразу начала злиться.

– Да почему, – выпалила она с порога, – тебя и на пять минут нельзя оставить без пригляда, чтобы ты не влип в неприятности!

– Я никогда не влипал, – с достоинством ответил Холли и шмыгнул носом, – я всегда был всем только в радость! Что вы стоите, остолопы, немедленно заварите мне горячего чая! Разве вы не видите, как я настрадался?

– Как? – спросил Фрэнк с усмешкой, но все-таки потопал к плите. – Перепутал зеленый карандаш с синим?

– Перепутать цвета? – ужаснулся Холли. – Как это вообще возможно? Нет-нет, пикси заманили меня на берег, где три прачки заставили меня отжимать мокрое белье. Прямо в море, а оно знаете какое холодное? Я замерз! Я испугался! Никогда больше не оставляйте меня одного!

Тэсса подошла и положила руку на его лоб.

– Тебя лихорадит, – сказала она озабоченно, – ты уже бредишь? Откуда прачки, какое белье?

– Мокрое. Но в награду, – тут он высунул из-под одеяла одну руку, чтобы наставительно поднять указательный палец, – мне обещали выполнить одно-единственное желание. А я даже не знаю, чего хочу, – раскапризничался он, снова укутавшись. – Скажи мне, Тэсса Тарлтон, что мне еще нужно? Деньги, слава, талант, красота – всего-то у меня вдоволь.

– Вот уж не знаю, – она сочувственно погладила его по плечу. Доведись самой Тэссе встать перед таким выбором – одно-единственное желание, – она точно знала, чего просить. Повернуть время вспять. Отменить то, чего не следовало совершать никогда. – Только помни, мой дорогой Холли, если это чары пикси – они исчезают в полночь. Так что тебе лучше поторопиться, а то окажется, что ты совершенно напрасно мерз.

– Как в полночь? – всполошился Холли. – Уже вечер! Невозможно придумать желание за несколько часов! Вдруг оно может изменить всю мою жизнь!

– А ты хочешь ее изменить?

– Немедленно скажите мне, чего я хочу, – взмолился Холли.

Фрэнк вернулся в гостиную с кружкой чая и посмотрел на него скептически.

– Ну, – предложил он, – мы можем устроить эту штуку, когда бросают записки в шляпу и вытаскивают их вслепую.

– С ума сошел! – обиделся Холли. – Это же бесценный я, нельзя так бездумно играть моей судьбой.

Фрэнк фыркнул и уселся на диван, уставившись на Холли, как на телевизор. Приготовился ждать продолжение этого сериала.

– Давай спокойно и подробно, – предложила Тэсса и поднесла кружку с чаем к губам Холли, чтобы тот мог сделать глоток, не выпутываясь из одеяла.

– Пикси! Прачки! Белье! Что тут непонятного! – И он вытянул губы уточкой, чтобы пить было удобнее.

– Я могу сходить на берег и прижать твоих прачек, чтобы узнать, кто они и что они.

– Да они тут же растворились в пене морской, некого там прижимать. Дело сейчас вовсе не в них, а во мне! Что мне загадать, Тэсса?

Она молчала, не зная, что ответить.

К такому жизнь ее не готовила.

* * *

– Он попросит денег, – сказала первая прачка. – Этот мальчик очень богат, а богатые люди всегда мечтают о еще больших деньгах.

– Да нет же, – сказала вторая прачка. – Этот мальчик попросит славы. Он очень известен, а известные люди всегда неуемны.

– Этот мальчик попросит любви, – сказала третья прачка, и первые две засмеялись.

Третья прачка веками верила в такую вероятность, но люди снова и снова просили лишь денег и славы.

Они застыли в ожидании очередного неминуемого.

Глава 18

Русалочке пришлось отказаться от хвоста, чтобы стать ближе к своему любимому.

Камиле – сблизиться с существом, которому она дала условное имя Моргавр.

Что она знала о нем прежде?

Что ему несколько столетий, это раз.

Что оно обладает мощным телепатическим даром, запутывая дорогу тем, кому не было места в Нью-Ньюлине. Это два.

И третье – оно могло физически оплодотворить женщину, как это произошло с прабабкой Мэри Лу.

Ну, и из лирики – Моргавр очень и очень тосковал по человеческому общению, но отчего-то не всякий друг ему подходил.

Прежде у него были Сэм и Ричард Вуттоны, а теперь оно захотело Мэлоди.

Да так сильно, что Камиле пришлось изрядно напрячься, приводя хижину на берегу в порядок. Товары она с помощью нанятых рабочих доставляла по ночам морем, они же трудились внутри под покровом тьмы, пока Моргавр отводил глаза всем жителям деревни.

Ему действительно хотелось, чтобы злая близняшка росла рядом с ним.

Камила боялась этого могущественного и древнего существа, способного убить, чтобы защитить деревню.

Но ей очень хотелось заполучить себе отшельника Эрла.

Отчасти это было назло Мэри Лу, которая всегда раздражала ее своей жизнерадостностью.

Мэри Лу все вокруг любили, вокруг нее всегда царило оживление, а к дому Камилы месяцами не подходил ни один сосед. Не то чтобы она в этом нуждалась, однако новости приходилось буквально выпытывать у окружающих, тогда как к Мэри Лу они стекались сами.

Но изменить свою ДНК? Эксперименты с генной инженерией проводились только в лабораториях, а их результаты оставались нестабильными. Однако Моргавр по этому поводу не волновался, а Камила с каждым днем все четче разбирала его голос в своей голове. При первых попытках установить мысленный контакт она видела скорее образы, чем слышала слова. Но потихоньку, постепенно понимать подводного обитателя становилось проще.

И вот: она стояла у самой кромки воды и с ужасом смотрела на раковину с отвратительными пиявками, которую принесла ей волна и услужливо оставила на берегу у самых кончиков ботинок.

Пиявки были куда крупнее речных и точно крупнее морских, и не было никаких сил, чтобы заставить себя взять раковину в руки.

Моргавр молчал, не торопя ее и ни на чем не настаивая. Это была просьба Камилы, и решение принимать нужно было только ей.

– И что? – спросила она мрачно. – Потом я тоже научусь дышать под водой и все такое?

«Не сразу, – облекся в слова неслышимый ответ, – нужно ждать».

Ждать!

Но у нее не было времени ждать!

Смерть Вероники лишь отодвинула свадьбу Мэри Лу и Эрла, но не отменяла ее навсегда.

Камила всхлипнула от омерзения и опустилась на камни, расстегивая пальто.

Одна пиявка на пупок, две других на запястье и четвертая, самая жирная, на левую грудь. В этот раз Моргавр слал инструкции картинками, яркими вспышками перед глазами.

Крохотные острые зубы проткнули кожу, маленькие челюсти сжались намертво.

Тогда Камила пнула опустевшую раковину обратно в море и заплакала.

Ночь наступала неспешно, но и неизбежно тоже.

Плавно спускалась со скал, кралась по Нью-Ньюлину.

Холли не шевелился, глядя в окно.

Фрэнк задремал.

Тэсса стояла перед креслом Холли, с интересом ожидая его решения.

Она могла стоять так часами, а порой и сутками напролет.

– Перестань на меня таращиться, – велел он утомленно. – Все, что мне приходит на ум, – это ящик розового шампанского.

– Правда? – удивилась Тэсса. – Больше ничего?

– Возможно, я хотел бы познать любовь, или страдания, или что-нибудь трагическое, возвышенное. Или я хотел бы, чтобы мои работы стали глубже, значительнее. Но хотел бы я потом всю жизнь думать о том, что все это – происки пикси, а не мое настоящее достижение? Хотел бы я говорить себе: ах, глупый, глупый Холли, ну почему ты загадал не то или не это? Хотел бы я спрашивать себя, почему я потерял уверенность в своих силах из-за случайного дара черт знает кого? Так вот, Тэсса, – нет, нет и нет. Прямо сейчас я хочу проживать свою жизнь день за днем, даже если она состоит из таких дуралеев, как вы с Фрэнком.

– Ты хотел бы познать любовь или страдания? – не открывая глаз, уточнил Фрэнк, пока Тэсса оторопевала от неожиданно пылкой отповеди. – С чего бы вдруг? Ты же нам всю плешь проел, мол, влюбляются или страдают только всякие никчемные личности, а не великие гении.

– Как великий гений, я имею право на художественный эксперимент.

– Ну-ну, – фыркнул Фрэнк, отчего Холли немедленно взвился.

– Тэсса, почему он в меня ну-нукает? Что еще за ну-ну такое?

– Ну, Холли, – проговорила она, улыбаясь, – с чего бы тебе вдруг, ни с того ни с сего, начать страдать? Такое не включается по щелчку, знаешь ли.

– То есть весь мир находит поводы для страданий, а я не могу? – возопил Холли. – Да у меня такая богатая фантазия, что я сто поводов придумаю, не сходя с места!

– Вот псих, – изумился Фрэнк.

– Только не начинай придумывать их вслух, – предупредила Тэсса, – вдруг оно сбудется на самом деле. С непривычки такие испытания способны тебя подкосить.

– В конце концов это оскорбительно, – проронил Холли холодно. – Когда-нибудь вы пожалеете, что не воспринимали меня всерьез, да только будет поздно. А пока…

Тут он неожиданно вскочил, сбросив с себя плед, и раскинул руки.

– А пока, – закричал он энергично, – я хочу праздника для всего Нью-Ньюлина. Так пусть пойдет дождь из розового жемчуга!

– О нет, – вздохнула Тэсса.

– О да, – ухмыльнулся Фрэнк, – я разбогатею на замене стекол.

И тут по крышам гулко забарабанило.

ЧАТИК НЬЮ-НЬЮЛИНА

Шериф Тарлтон: без паники. Это скоро закончится, а пока оставайтесь дома.

Дебора Милн: это жемчуг! Матерь божья, настоящий жемчуг!

Дебора Милн: в смысле, не выходите на улицу, да. Очень больно лупит по голове. Ой…

Бездельник Эллиот: а поспать в этой деревне когда-нибудь дадут?

Одри: это не я.

Одри: честно, не я.

Камила Фрост: найду того, кто это сделал, – прибью. У меня теперь фингал! Кто-то, между прочим, дышал свежим морским воздухом на берегу.

Невыносимая Бренда: мой урожай! Моооой урожааааай!

Мэри Лу: действительно жемчуг? Красивый?

Джулия: наша хижина вот-вот рухнет. У вас вообще часто такое происходит?

Джулия: я хочу сказать… жемчуг?

Отшельник Эрл: спасибо, что не лягушки или змеи.

Отшельник Эрл: терпеть не могу змей.

Отшельник Эрл: они так и кишат вокруг моего дома.

Доктор Картер: напишите, если я вам понадоблюсь. Я встал на дежурство.

Фрэнк: а если у вас выбьет окна – пишите мне.

Холли только расхохотался, когда Тэсса прочитала ему эти сообщения, сам-то он по-прежнему не пользовался телефоном.

– Вот, – сказал он самодовольно, – что и требовалось доказать! Желания всегда исполняются шиворот-навыворот. И где мои благодарности? Сплошные упреки! Хорош бы я был, если бы загадал что-то действительно важное.

И он утопал спать, весело насвистывая себе под нос.

Наутро Фрэнк взял ящик со своими инструментами и отправился чинить то, что пострадало после праздничного порыва Холли.

Тэсса не спешила выходить из дома, пила вторую чашку кофе, бродила по нижнему этажу. В конторе ее наверняка уже поджидала Камила Фрост с вопросом о том, что, собственно, это было. Увиливать от ответа не хотелось, говорить правду тоже. На Холли после его выходок и без того косились с подозрением, а тут и вовсе могли поколотить.

Бренда, например, из-за пострадавших помидоров легко была способна превратиться в безжалостного мстителя.

Холли увлеченно рисовал, безмятежный и уже позабывший о переполохе, который учинил.

Тэсса могла бы поспорить на что угодно, что Дебора и Билли Милны всю ночь не спали, собирая в темноте жемчужины, а Бренда с Одри – укрывая грядки. Возможно, мальчишка Джеймс тоже хорошенько набил карманы, он давно мечтал о финансовой независимости и о том, чтобы открыть какое-нибудь свое дело. Остальные, скорее всего, просто натянули повыше свои одеяла и решили, что подумают об этом завтра. И сейчас примятая волшебным градом деревня сонно оглядывалась по сторонам и дивилась рассыпанному повсюду богатству. Мэри Лу, вероятно, захочет украсить жемчугом свое свадебное платье, беззаботная Фанни наклеит его на какую-нибудь вазу или что-то в этом роде, а профессор Йен Гастингс отправит розовые горошины на экспертизу.

Этот старик приклеится теперь к Тэссе похлеще зануды Камилы, требуя разобраться, что происходит на вверенной мэру и шерифу территории.

Профессор, судя по всему, решил прочно обосноваться в Нью-Ньюлине, снимая у Мэри Лу комнаты над «Кудрявой овечкой», где та прежде жила сама, пока не перебралась к Эрлу.

И у Тэссы сложилось прочное ощущение, что Йен торчит здесь лишь для того, чтобы как следует за ней приглядывать. Возможно, он считал своим долгом спасти мир от ее новых ошибок. Наверняка это было правильным и Тэссу нужно было контролировать, как непредсказуемого психопата, но в последнее время ее нервировало излишнее внимание к своей персоне.

Она успокаивала себя: Моргавр решил, что профессору есть место в этой деревне, значит, он здесь для чего-то нужен. С другой стороны, стоило ли так безоглядно доверять древнему существу, которое обладало телепатией, но не факт, что высоким интеллектом?

Тяжело вздохнув, Тэсса подошла к Холли и заглянула через его плечо. Он трудился над сдвоенным портретом близняшек. По замыслу, о котором он говорил прежде, одна половина лица должна была принадлежать злу, а другая – добру.

Но сейчас, сколько бы Тэсса ни приглядывалась к этому портрету, ей виделась только скорбь.

– Холли, – осторожно проговорила она, – тут что-то не то.

– Это с тобой что-то не то, а не с моей картиной, – проворчал он.

– Может, и со мной, – согласилась она печально. – Может, я перестала видеть разницу между добром и злом?

– Ты ее не видишь, потому что ее нет, – отрезал Холли и горделиво откинулся на стуле, с удовольствием разглядывая свое творение. – И вот что мне интересно: найдется ли в этом мире еще один человек, который признается, что не видит различий между близняшками? Или все будут охать и заверять друг друга, что это тонко и гениально?

– Спятил? – только и спросила Тэсса.

– Я? – удивился Холли. – Нет, это сумасшедший мир, в котором мертвый муж пытается задушить жену, а она умирает из-за любви к нему! Где здесь добро, Тэсса? И где зло? Нет между ними границы!

– Эту картину нельзя показывать людям, – хмуро отрезала Тэсса. – Это я тебе как инквизитор говорю.

– Ты с ума сошла?

– Холли, твои картины влияют на людей. Мало нам миссис Ван, которая залипла на фрэнке? Что будет, если какой-то особенно впечатлительный человек залипнет на этой картине? Мы получим маньяка со сбитым моральным компасом.

– Я не могу нести ответственность за всех психов вокруг.

Тэсса снова тяжело вздохнула.

Это был трудный разговор, который мог навсегда рассорить их с Холли.

Не сказать чтобы самовлюбленный художник легко переносил критику или собирался философски относиться к чужому мнению.

– Послушай, – Тэсса поставила кружку на столик и наклонилась над Холли, уперевшись рукой в спинку стула. Ей было важно видеть сейчас его лицо. – Прежде твои картины несли счастье и радость, вот почему люди восхищались ими. А сейчас от них исходят то похоть, то… вот это, – она мотнула головой в сторону полотна. – Что происходит с тобой?

Он молчал, откинувшись назад и глядя прямо на нее.

Голубые глаза посерели, стали похожи на пасмурное небо в ожидании то ли затяжного дождя, а то ли настоящей грозы.

Возраст сложился тревожными морщинками, и Холли сейчас больше не был похож на беззаботного эльфа, а выглядел усталым человеком средних лет.

– Что происходит со мной? – повторил он медленно, и Тэссе захотелось зажмуриться.

Все-таки на горизонте маячила гроза, наверное, даже шторм, гром, и молнии, и порывистый ветер, и какими будут последствия – просчитать не получалось.

* * *

Третья прачка заливисто хохотала, глядя на смущенно-пристыженных товарок.

– Видите, – торжествовала она, – видите? Люди еще умеют нас удивлять.

– Да нет, – проскрипела первая прачка раздосадованно. – Просто нам попался какой-то чокнутый.