Текст книги ""Фантастика 2026-39". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Ирэн Рудкевич

Соавторы: Ната Лакомка,Тата Алатова
сообщить о нарушении

Текущая страница: 295 (всего у книги 346 страниц)

Вслед мне понеслось еле слышное чертыханье, а потом, судя по тому, как задрожала лестница, судья полез за мной следом.

Надо поторопиться!

На одном дыхании забравшись до самого верха, я откинула крючок, распахнула дверцу голубятни и... едва не свалилась с лестницы.

– Что здесь происходит?.. – спросила я ошарашено. – Вы что тут делаете?!.

Признаться, я ожидала увидеть моргелютов, каких-нибудь бородавчатых ведьм, на худой конец – господина Ларка, наблюдающего за необыкновенными голубями, которые сидят на дереве, но не увидела ни того, ни другого, ни третьего.

В голубятне, вокруг светильника, стоявшего на полу, взявшись за руки бродили голые девицы. Их было человек десять, если не больше, и ни на одной не было ни одной тряпочки.

При моем появлении, девицы замерли и оглянулись. Некоторых я узнала – зеленоглазая Кармэль, блондиночка Модести, энергичная брюнетка Тэсса...

– Это вы, госпожа? – пролепетала Модести. – Как вы нас напугали! А почему вы.

– А почему вы все голые?! – я никак не могла прийти в себя от этого зрелища.

– Голые? – снизу послышался заинтересованный голос судьи, и лестница затряслась сильнее. – Совсем голые? Кто?..

Услышав его, девицы завизжали, как сумасшедшие, разорвали хоровод, взмахнули руками и. в окно голубятни толкаясь и теряя перья вылетела стая птиц. Голуби!.. Целая стая голубей!..

– Кто здесь? – Кроу добрался до самого верха и пытался заглянуть внутрь, но я ему мешала, и он встал на одну ступеньку со мной, прижав меня к лестнице. – Никого нет! С кем вы говорили, хозяйка?

– Ах, какую прыть вы проявили, сударь, – сказала я желчно, пихая его локтем в живот. Судья крякнул, но с места не сдвинулся.

– Драться-то зачем? – спросил он, вытягивая шею. – Я не ослышался? Вы сказали, что тут были голые женщины?

– Вам-то что до голых женщин? – я пихнула его локтем второй раз. – И с чего это вы навалились на меня? Перепутали с матрасом? Спускайтесь сейчас же!

– Ударите ещё раз, – пообещал Кроу, – и я свалюсь.

– Туда вам и дорога!

– .вместе с вами, – держась одной рукой за перекладину, другой он обхватил меня за пояс.

– Отпустите меня и спускайтесь! – приказала я, но драться благоразумно прекратила. – Вас бы больше взволновало, что эти голые девицы превратились в птиц! Развели тут рассадник ведьм и чертей! Куда только король смотрит!

– Значит, ведьмы? – рука судьи сдавила меня так, что перехватило дыхание. – А вы, хозяйка, не одна из них?

Губы его касались моего виска, и я чувствовала – конечно же, чувствовала! и ошибиться не могла! – что судья прижимался ко мне с явным удовольствием. Нравилось ему ко мне прижиматься! Бесстыдник! Развратник! Полез за голыми девицами, а осталась только я!

– Напоминаю вам, – произнесла я ледяным тоном, хотя меня всю трясло – как током пробивало, – что я честная вдова. И вы не имеете права говорить мне такое и... и... да хватит ко мне прижиматься!..

– Думаете, хватит? – хрипло спросил он.

– А вы думаете – нет? – съязвила я.

– Уверен, что – нет, – заявил он, схватил меня за подбородок, заставляя повернуть голову, и через секунду мы уже целовались, стоя на лестнице на высоте трех метров от земли, возле голубятни, откуда только что упорхнула стайка ведьмочек.

Не могу сказать, что судья целовался слишком умело. Скорее – слишком неумело, но делал это с особым пылом и страстью. Губы у него были твёрдыми и горячими, и от него пахло мятой и яблоками. Приятный запах. И то, как он обнимает – это тоже очень приятно.

Но в какой-то момент я резко отвернулась, уклонившись от поцелуя. Уставившись на светильник, который одиноко теплился в пустой голубятне, я пыталась собрать мысли в кучку, чтобы окончательно не потерять головы. Через открытое окно в двери дунул холодный – по осеннему холодный ветер, и светильник зашипел и погас.

Судья за моей спиной тяжело дышал и судорожно сглатывал, а я боялась говорить, потому что не была уверена, что смогу произнести хоть слово.

– Я бы продолжил, честное слово, – признался он и несмело повел рукой от моей талии вверх, добираясь до груди.

Глава 14. Песенка про курочку

Шлёпнув его по пальцам, я прокашлялась, прежде чем говорить:

– А я бы – честное слово! – отлупила вас. Только замка под рукой нет. Вы бы лучше продолжили расследование, господин Кроу, а не приставали к порядочным женщинам. Спускайтесь! У меня уже ноги затекли тут стоять.

– А я бы тут до утра простоял, – проворчал он, но начал спускаться.

Я тоже осторожно поползла вниз, и когда стояла на последней перекладине, судья обхватил меня за талию и поставил на землю, прямо перед собой, притиснув поближе.

– Вы что себе позволяете? – возмутилась я, пытаясь освободиться из его рук. – Повторяю, я

– порядочная женщ.

– Порядочная, – согласился судья таким тоном, что я забыла вырываться. – Только ведьмы, вроде, не удивились, когда вас увидели?

– А-а... э-э... – протянула я, пытаясь припомнить, что сказала Модести, когда я появилась.

Но слова ведьмочки (а то, что блондиночка и все остальные были ведьмами – я ничуть не сомневалась), вылетели из головы напрочь. Я помнила только, как судья прижимался ко мне, и как мы целовались, словно подростки.

– Похоже, они там даже рады были вас видеть, – продолжал судья.

В темноте я не видела его лица, но голос был вкрадчивым.

– И почему-то вас назвали госпожой. Почему это, хозяйка?

Воспоминания о поцелуях стремительно улетучивались, а на смену им приходили страх -самая настоящая паника. Я и сама не отказалась бы узнать, почему милашка Модести так цеплялась за меня, и почему девицы возле лавки Квакмайера говорили о мельничихе Эдит, как о своей наставнице. Чему это она должна была учить деревенских барышень? А вдруг. вдруг, это не мельник, а Эдит была колдуньей?!.

Колени у меня подкосились, и я бы точно упала, но судья продолжал держать меня и нашептывал мне на ухо:

– Говорят, ведьму можно узнать по рыжим волосам. А вы ведь рыжая. Не поэтому ли Шолдон стрелял в вас?

– Всегда думала, что цвет волос определяется Господом Богом, – нашлась я с ответом. – И праотец Давид, если помните, тоже был рыжим. Означало ли это, что он тоже имеет отношение к колдовству.

– А ещё ведьму невозможно переговорить, – судья вроде как усмехнулся, но в темноте я ни в чем не была уверена, – они так сильны в схоластике, что заболтают и философа из королевского университета. И ещё у них зелёные глаза. – он вдруг замолчал, а потом выругался: – Вот чёрт!

– Где?! – перепугалась я и оглянулась, потому что было вполне закономерно после водяных и ведьм ожидать появление каких-нибудь чертей.

Не волнуйтесь, до чертей ещё не дошло, – угрюмо сказал судья. – Но я бы очень хотел знать, какого чёрта тут происходит. Предупреждаю, хозяйка, сейчас самое время рассказать правду. Потому что потом может быть слишком поздно. Вы узнали, кто был на вашей голубятне?

Я кусала губы, разрываясь между желанием рассказать ему обо всём и чувством самосохранения. Кто знает, что расскажут девицы под пытками, если я выдам Модести, Хизер и остальных кого разглядела? Не будет ли Светочка заперта вместе с ними в одну клетку, а потом отправлена на один костер? И ведь никого не убедят мои слова, что я не имею никакого отношения к жизни мельничихи из Тихого Омута. Прямо обхохочешься, если представить, как я объясняю суду и инквизиции: прастити грешную. не виноватая я. это всё моргелюты – будь они неладны.

– Не узнала, – произнесла я медленно, упираясь ладонями судье в грудь. – Всё произошло так быстро... Отпустите, пожалуйста, господин Кроу. Что вы в меня вцепились, в самом деле?

Он тоже медленно, словно нехотя, разжал руки, и я отошла на пару шагов, на подламывающихся коленях. Подняла метлу и сразу почувствовала себя увереннее. Метла -мой единственный союзник против всяких там моргелютов, сборщиков налогов и дотошных судей.

– Предлагаю разойтись сегодня по домам, – сказала я, понемногу успокаиваясь. Признаться, гораздо большее впечатление на меня произвели поцелуи на лестнице, чем хороводы голых девиц. После попадания в другой мир и знакомства с моргелютами, ведьмочки казались почти детской сказкой. – Уже глубокая ночь, а работу на мельнице никто не отменял. Мне завтра вставать рано. Да и вам надо поразмыслить, что тут происходит.

Судья молчал, и даже не видя его, я ощущала, что он с трудом сдерживает гнев. А чего же ждал Чёрный Человек? Что я брошусь ему в ноги каяться? Нет, спасибо. Кайтесь сами, ваша честь.

– Спокойной ночи, – сказала я, потому что он говорить не собирался. – И не бродите здесь по ночам, а то собаку нечаянно спущу.

– Кто-то боится вашей собаки, – буркнул он.

– Всего доброго, – я повернулась к судье спиной и пошла к дому, стараясь держаться тропки между грядками.

– Хозяйка, подождите, – окликнул меня судья и догнал, естественно, пробежавшись по моей луковой плантации.

– Чего вам? – я воинственно перехватила метлу. – Имейте в виду, я ни в чем.

– Если нужна будет помощь, – перебил он меня, – то я живу в двухэтажном доме, на окраине. Если идти от лавки Квакмайера, то забираете влево. Там растут два тополя, не ошибётесь.

И зачем он говорил мне это? Вряд ли кто-то в Тихом Омуте не знал, где дом судьи. Догадался?.. Сердце моё ёкнуло и задрожало, но судья теперь сам поторопил меня:

– Ладно, топайте в дом. Буду здесь, пока не зайдёте и двери не закроете.

Я не стала уточнять – или он собирался следить за мной, или караулить меня от кого-то. Побыстрее добралась до крыльца, по пути чуть не наступив на спящего возле будки пса, взлетела по ступенькам и закрыла дверь, для верности привалившись к ней спиной.

На мельнице было тихо-тихо, только из чулана, где спали наши работники, доносилось тоненькое похрапывание, да журчала под окном вода, и шлёпали лопасти колеса – плюх. плюх. плюх.

– Плюх-плюх, – задумчиво повторила я вполголоса. – Вот тебе и блинчики.

Только сейчас мне стало холодно, и я поплотнее закуталась в платок и застучала зубами. Зачем судья пришел к мельнице? Подозревает Эдит Миллард в организации шабаша? А ведь он недалёк от истины. Что же вы за люди такие, покойные мельник и мельничиха? И почему вокруг вашей жизни и смерти столько тайн?

Я поднималась по ступеням, пытаясь связать воедино убийство Бриско, самоубийство Эдит, быстрое богатство и быструю нищету, моргелютов и курочек... Стоп. А при чем тут опять курочки?.. С чего вдруг я вспомнила про этих злосчастных, кем-то прирезанных, курочек?

Замерев на середине лестницы, я почувствовала, как пот выступил на висках и на лбу, потому что сквозь мерное плюхи-плюхи и храп пробился вкрадчивый шёпот:

– Цып-цып-цып... Иди сюда, цыпа. Где же ты?..

Первым моим порывом было бежать и прятаться – а куда, уже не важно. Но спустя пару секунд бежать я передумала и вытерла вспотевший лоб. Кто бы тут ни искал курочек, меня запугать не получится. Метла по-прежнему была при мне, и с чего это мне бояться кого-то, кто рыскает по округе в поисках куриц, когда я пережила моргелютов и голых ведьм?

– Кто здесь? – крикнула я, сбегая по лестнице.

Мне послышался шорох в кухне, и я пошла туда, держа метлу наперевес.

Было тихо и темно, и я ориентировалась по слуху – шорох справа. шорох слева. Я крутанулась в одну сторону, в другую, для верности ткнув метлой.

Послышался тихий смешок, а потом кто-то невидимый снова зашептал-зашелестел:

– Где курочка, Эдит? Она моя.

Всё-таки – Эдит!

Меня снова прошиб пот, но сдаваться я не собиралась.

– Какая курочка? – презрительно спросила я в темноту. – Что за бред?

– Отдай курочку, если хочешь жить!.. – шёпот прозвучал прямо за моим плечом.

Я дёрнулась вперед и вниз, интуитивно увернувшись от чего-то острого, царапнувшего меня по шее слева, и наотмашь рубанула перед собой метлой вокруг себя. Полетели сбитые со стола чашки и ложки, загрохотала печная заслонка, падая на пол. Я молотила метлой наугад, и мне чудилось, что из темноты тянутся когтистые крючковатые пальцы!..

Только через минуту-полторы я поняла, что никто больше на меня не покушается, и на мельнице по-прежнему тихо, только в комнате, где спали работники, прекратился храп, и там недовольно и сонно заворчали.

Я подождала ещё, но теперь не услышала ничего, кроме плеска воды и скрипа колеса. Какие курочки?! Что тут, вообще, происходит?!.

Пошарив по столу, я не нашла ни свечки, ни кресала, и решила на этом закончить бой с нечистью – удрала к себе в комнату, потому что рядом с Жонкелией всяко было поспокойнее. Я пристроила метлу рядом с постелью, готовая вскочить в любой момент. Но мельница в эту ночь успокоилась, и больше никто не искал курочек, и в голубятне до утра не зажигался свет – я время от времени вставала и подходила к окну.

Когда утром Жонкелия прекратила храпеть и проснулась, потягиваясь и ворочаясь в постели, я сразу приступила к расспросам.

– Ну-ка, мамашенька, – потребовала я, усаживаясь на край её кровати, – рассказывайте всё, что знаете о курочках Бриско. Достали меня эти курочки!

– А что случилось? – сон со старухи мигом соскочил, и она села в постели, угрюмо и встревожено глядя на меня.

С растрепанными полуседыми волосами, с крючковатым носом, она больше всех походила на ведьму, но я-то уже знала, что настоящие ведьмы в Тихом Омуте – вовсе не старухи с длинными носами, а юные красавицы, во главе которых стояла не менее распрекрасная Эдит.

Я рассказала Жонкелии, что произошло ночью, умолчав о том, что мы учудили с судьёй на лестнице возле голубятни, и старуха побледнела, схватившись за ладанку на шее.

– Ничего не знаю, – пробормотала она, – курицы у нас в вольере... Дома никогда не было куриц...

«Моя курочка-цокотурочка...», – вспомнились мне слова песенки, что напевал Римсби. И Жонкелия тоже говорила про цокотурочку.

– А что это за песенка такая интересная, – медленно произнесла я, вспоминая все те случаи, когда я случайно или нет слышала про эту курочку, приносящую деньги, – про курочку-цокотурочку?..

– Обыкновенная песня, – Жонкелия передернула плечами, как делала всегда, когда, по её мнению, я говорила глупости. – Её всегда поют на свадьбах.

Щёлк! У меня в голове будто лампочка вспыхнула!

– Мамашенька, – я в порыве чувств схватила старуху за руку, – а ведь ваш сын очень любил свадьбы?

– Да, – ответила она озадаченно, пытаясь освободить ладонь из моих пальцев.

– А эту песенку про курочку он, случайно, не пел?

– Пел, – подтвердила она. – Он всегда её напевал.

– Спойте мне её, – велела я, отпуская Жонкелию, и она сердито затрясла рукой – кажется, я слишком сильно её сдавила.

– Спеть песню? – спросила старуха таким тоном, будто я смертельно её оскорбила. – Нам работать надо, а не песни петь!

– Спойте, это важно, – настаивала я. – Мне кажется, всё дело в этой песне.

– Когда кажется – опохмелиться надо, – фыркнула старуха, но запела – немилосердно фальшивя, гнусаво и с отвращением.

Слова у песенки были простыми. Они запоминались легко, так же, как и незатейливый мотивчик:

– Будем, женушка, домик наживать. Поедем мы с тобою на ярмарку гулять, Купим черную курочку себе,

И будут все завидовать и мне, и тебе.

Моя курочка-цокотурочка,

По двору ходит,

Крылья расправляет,

Меня потешает.

Зернышки просит,

Денежки приносит.

Были там ещё куплеты про покупку уточки, гусочки, а потом бычка, но они не произвели на меня впечатления. Все мои мысли были заняты этой самой курочкой, о которой говорилось в начале песенки.

– Мамашенька, – продолжала я расспрашивать дальше, – а эту песню ваш сын сам придумал?

– С чего бы? – изумилась она. – Да её везде поют. Каждый на свой лад.

Моя великолепная теория потерпела крах. Значит, не Бриско – автор свадебной песни, а значит, я зря надеялась найти в словах подсказку. Но всё равно эта чёрная курочка не давала мне покоя. Где же я слышала про чёрных курочек? Разве только читала сказку, где к мальчику Алёше приходила во сне чёрная курица? Там эта несчастная курятина была министром в подземном королевстве... А у нас в наличии только водяные и ведьмы... Или я ещё познакомилась не со всей нечистью Тихого Омута?

– В Тихом Омуте тихо не бывает, – задумчиво произнесла я.

– Одевайся, давай, – Жонкелия спихнула меня с кровати. – Работа не ждет.

– Не ждёт, – согласилась я, вооружаясь гребнем, чтобы расчесать свою рыжую гриву.

Рыжая. хорошо, что Эдит – не зеленоглазая. Иначе судья точно обвинил бы меня в ведьмачестве. Судья. Но ведь он сам предлагал помощь. Может, не помощь, а намекал, что чистосердечное признание облегчит наказание?

Я припомнила всё, что говорил и делал Кроу с момента нашей первой встречи.

Да он сам – странный и очень себе на уме. Ещё и жена эта... с которой он в разводе... Вот бы узнать побольше, почему он развелся. Конечно, мне это ни к чему. Но вдруг окажется, что неудачная семейная жизнь судьи имеет отношение к делу Бриско? Ой, Светик, не придумывай оправданий, признай уже.

– Чего копаешься? – заворчала мамаша Жо, которая уже подвязывала платок. – Надо по ночам спать, а не по голубятням лазать.

– Угу, – согласилась я, крайне недовольная собой. Потому что роман с судьей (да и вообще с кем-либо) в мои планы попаданки не входил. И если мужчина потискал тебя и умилил своей неумелостью в поцелуях, это не значит, что ты должна терять голову и падать ему в объятия.

– Ты проснёшься сегодня или нет? – возмутилась Жонкелия.

– Уже, – сквозь зубы процедила я. – Так что не надо орать, мамашенька. Мы тут не глухие.

Но спустившись в кухню, старуха развопилась ещё сильнее – когда видела следы моего ночного боя. На полу валялись разбившиеся глиняные тарелки, корзинка со вчерашними питами и булочками, и всё это было присыпано солью из опрокинутой солонки, для завершения картины.

– Ты пьяная была, что ли? – ругала меня Жонкелия, приводя кухню в порядок. – Всё тут разнесла!

– Вас бы сюда, – ответила я, но даже не обиделась, потому что сейчас не было времени на обиды.

Мало того, что мельницу оккупировали водяные вкупе с ведьмами, но Жонкелия была права – курочки курочками, а никто не сделает работу за нас.

Несколько дней я только и делала, что пекла питы для клиентов, привозивших зерно на помол, готовила на разные лады рыбу и яйца, пекла вкусные блинчики и варила похлёбки из солонины и круп, чтобы наши работники (которые трудились вполне себе на совесть), были сыты и довольны. Жонкелия выполняла роль надсмотрщика (что ей очень нравилось), и параллельно выдергивала лук, потому что его пора было сушить и обрезать. А ещё привезли дрова, и надо было заплатить тому, кто их переколет, а потом перетаскать в дровяник, укладывая ровными поленницами.

Иногда у меня голова шла кругом, когда я прикидывала, сколько ещё необходимо сделать, чтобы по-человечески пережить предстоящую зиму. Иногда хотелось поплакать, потому что казалось невозможным осилить всё это – и работу на мельнице, и готовку, и стирку, и работу в огороде.

Но я запрещала себе нюнить и каждое утро принималась за дело с удвоенным усердием. И ещё я всё время думала и делала записи на той бумаге, которую ссудил мне доктор Ларк. Конечно же, я делала записи и для него – трижды в день очень внимательно наблюдая, какие птицы вьются вокруг мельницы. Но это были только сойки и воробьи. Голуби не появлялись (чему я была очень рада, в отличие от доктора).

Не появлялся и мой ночной невидимый гость – я не слышала больше шепота о курочках, и оставалось только гадать, что послужило причиной затишья. В деревню я не ходила намеренно, потому что ещё не решила, как вести себя с Модести, Хизер и прочими красотками, застигнутыми мною с поличным. Сами они никак не давали о себе знать, и я решила пока притвориться, что ничего особенного не произошло.

Оставался ещё судья Кроу, который каждый день проезжал мимо на своем вороном. Обычно я поджидала его на дороге, с завязанной в узелок чашкой, в которой были либо блинчики, либо сахарные пышки, либо яичные конвертики с рубленой солониной или рыбными кусочками. Мы с судьей обменивались парой фраз о погоде, желали друг другу доброго дня, и я, вручив угощение, убегала домой, а судья ехал дальше, уныло поглядывая в сторону мельницы.

Я умышленно не заводила разговора о том, что произошло ночью возле голубятни, а когда судья пытался делать намеки, сразу прощалась.

Вечером я снова поджидала его, чтобы забрать пустую чашку и вручить другую – с ужином, но снова отказывалась говорить о чем-либо, кроме погоды и работы на мельнице.

Мельница – вот что сейчас было самым важным. Пока ремонтировали мельницу графа, я старалась не упустить ни одного грошена, старательно складывая в поясную сумочку монетку к монетке, а вечером записывая доходы. Жонкелия ворчала, что я совсем обленилась, но не мешала мне заниматься тем, что казалось ей совершенно ненужным.

А у меня, наконец, появилось время для бухгалтерии, потому что теперь на мельнице жили два мужика, которые таскали мешки и засыпали зерно в жернова.

Но я взяла задаток у графа, и надо было задаток оправдывать.

Поэтому я прихватила с собой почти все деньги, когда в заранее оговоренный день вместе с господином Квакмайером и ещё одним уважаемым господином отправилась в город, чтобы заключить договор по долгу. Уважаемый господин – мой второй свидетель – оказался деревенским шорником, у жены которого я покупала масло и сметану отменного качества. Он вольготно расселся в повозке лавочника, наслаждаясь путешествием, насвистывал и ласково поглядывал на меня и на Сюзетт, которая поехала в город вместе с отцом.

Время от времени шорник начинал вполголоса напевать песенки про прекрасных дев, чьи щечки румянее яблок, но после многозначительного покашливания Квакмайера смеялся и умолкал.

Что касается меня и Сюзетт – мы не обращали на шорника внимания. Во-первых, он был весь седой и тощий, как вяленая вобла, во-вторых, мне было о чем подумать по дороге, а в-третьих, Сюзетт болтала, как заведённая, донимая меня деревенскими сплетнями. Она шептала мне на ушко, прикрываясь ладошкой. Порой в её рассказах мелькали имена Модести и Хизер – первая была «глупая, как поросёнок», а вторая «злая, как собака». Из этих сплетен невозможно было узнать ничего интересного о ведьмочках, но я делала вид, что слушаю очень внимательно, иногда выдавая что-то вроде: «Да что вы?», «Неужели?», «Ничего себе...».

В городе мы первым делом завернули к нотариусу. Вопреки моим надеждам, кредиторы моего мужа заявились без опозданий – я передала письмо для них через судью Кроу. Притащили они и расписки Бриско. Нотариус и я осмотрели их самым внимательным образом, но придраться было не к чему. Я не могла опровергнуть, что расписки написаны моим мужем, поэтому пришлось признавать долг в той сумме, в какой он есть, и составлять договор.

По предъявленным распискам и с пересчетом процентов, я была должна гончару -восемьсот тридцать семь серебряных монет, а плотникам – по пятьсот тридцать семь. Условия оставили прежними – по серебряной монете за десять дней просрочки. В качестве первого взноса по долгу я сразу уплатила один золотой, который равнялся двенадцати серебряникам. Получилось – по четыре серебряных монеты на каждого кредитора. Произведя в уме нехитрые арифметические действия, несложно было убедиться, что если я буду платить по золотому в месяц, то выплачивать один только долг мне придется пять лет. А проценты за просрочку будут набегать и набегать. Это значит, что мне надо поторопиться с уплатой долга, если я не хочу платить до конца своей жизни. Но сейчас, хотя бы, я получила фиксированную сумму и начала выплаты – а это гарантия, что меня и мамашу Жо не загребут за долги в тюрьму.

– Приятно иметь с вами дело, хозяйка, – сказал с отвращением гончар, когда договор был подписан, и его слова совсем не соответствовали тону. – Всего доброго, – и он протянул руку, чтобы взять расписку, которая лежала перед нотариусом.

Я оказалась проворнее и схватила все три расписки.

– У нас новый договор, – сказала я, сворачивая расписки трубочкой и засовывая себе за корсаж. – Расписки теперь мои.

– Это что делается?! – переполошился гончар. – Отдавайте их немедленно!

– С чего бы? – парировала я. – Чтобы через год вы предъявили их по новой? Точной даты-то на расписках нет.

– Вы нас в мошенничестве обвиняете? – гончар сжал кулаки, плотники тоже заволновались, но рядом находились нотариус, Квакмайер и шорник, и до потасовки дело не дошло.

– Не обвиняю, – ответила я, примиряющее. – Просто защищаю свои права. Кто знает, кому в руки попадут эти расписки?

Кредиторы приготовились спорить, но нотариус принял мою сторону.

– Дама права, – сказал он важно. – Новый договор составлен, теперь расписки утратили силу. Они вам не нужны, судари мои.

– Тогда их надо уничтожить! – выпалил гончар.

Он так и смотрел на мой красный корсаж, но вряд ли с сексуальными намерениями. Жадность – вот что было в его взгляде. И жадность была вовсе не к женским прелестям.

– Они останутся у меня, как память о покойном муже, – заявила я холодно и для верности прижала ладонь к краю корсажа.

– Это её право, – поддакнул нотариус.

– Это глупо! – возмутился гончар, и товарищи его поддержали.

– Совсем нет, – усмехнулась я. – Если вдруг кто-то предъявит новую расписку о долге моего мужа, мы сможем сличить почерки. Я всего лишь бедная наивная женщина, которую так легко обмануть. А с этими расписками обмануть меня будет труднее.

Гончару пришлось отступить, и он что-то прошипел сквозь зубы. Я была почти уверена, что он сказал «ведьма». Когда кредиторы удалились, нотариус вручил мне мою копию договора, я расплатилась за услуги, и в сопровождении Квакмайера и шорника покинула здание нотариата.

– А вы там были молодцом, – похвалил меня Квакмайер посмеиваясь и подкручивая ус, когда мы уже подошли к повозке, которую охраняла Сюзетт. – Не хотите подработать у меня коммивояжёром? Плачу по две серебряные монеты в месяц и пять процентов от каждой сделки.

– Благодарю, хозяин, – ответила я ему в тон, – но у нас с графом Фуллартоном намечается одно выгодное дельце, и я не могу распыляться.

– Дельце? – сразу навострил он уши.

– И крайне выгодное, – я таинственно понизила голос. – Но он просил меня молчать, и -простите меня! – я не скажу больше ни слова.

Шорник забрался в повозку, но я не спешила забираться следом за ним.

– Вы не с нами, хозяйка? – спросил Квакмайер, садясь рядом с дочерью. – Мы на рынок, буду покупать товары и по вашему списку. Сможете выбрать то, что вам нравится.

– Полностью полагаюсь на ваш вкус, – широко улыбнулась я. – У меня кое-какие дела в городе, поэтому встретимся на площади, возле ратуши. Во сколько мне быть там?

– Э-э... – Квакмайер мысленно прикинул время, – давайте в два часа.

– Буду непременно, – я приветливо кивнула Сюзетт и отправилась разыскивать кузнеца.

Кузницу я нашла довольно быстро, даже не слишком заплутав, и сделала заказ – две прямоугольные сетки из тонкой, но прочной проволоки, с мелкими ячейками, размером локоть на полтора.

– И припаяйте в самом низу решетки вензель, – попросила я. – С моими инициалами. Что-нибудь покрасивее, с завитушками.

– Решили поставить решётки на окна? – спросил кузнец. – Но лучше сделать ячейки покрупнее, иначе будет слишком темно в комнате.

– Это для чулана, там свет ни к чему, – заверила я его, заплатила задаток и отправилась к кожевнику, чтобы купить самого хорошего мездрового клея.

Конечно, в бумажном деле лучше бы пошел рыбный, но я не знала, смогу ли сделать его своими силами, поэтому решила не рисковать.

К двум часам я была уже на площади, с куском клея в холщевине и с вафлей в руке. Квакмайеры подъехали на гружёной до бортов повозке, шорник был немного навеселе, я уселась рядом с Сюзетт, и мы покатили в Тихий Омут.

– А что у вас тут за дела, хозяйка? – вежливо спросила Сюзетт, которую я щедро угостила вафлей.

– Занимаюсь благоустройством дома, – ответила я небрежно. – Зима, знаете ли, близко. А у нас все окна повыстеклены.

– Стёкла дорого стоят, – заметил лавочник, лениво понукая лошадей. – Но дороже обойдется доставка. Дорога у вас на мельнице – ну и дорога!

– Граф пообещал спонси... оплатить постройку дороги, – приврала я, потому что граф ещё ничего точно не обещал. Обещал только посмотреть мою смету по расходам.

– Фуллартон? – недоверчиво переспросила Сюзетт, глядя на меня широко распахнутыми глазами. – С чего это господин граф так расщедрился?

– Я же тебе говорил, что у хозяйки язычок как надо подвешен, – добродушно засмеялся её отец. – Слышала бы ты, как она у нотариуса говорила. Как курочка цокотала, без запинки.

Мы с Сюзетт одновременно оглянулись на него.

Опять эта курочка. С чего бы Квакмайер заговорил о ней?

– Отец говорит, вы забрали расписки у этих гадких мастеровых, – Сюзетт снова посмотрела на меня, похлопав ресницами.

– Отчего же они – гадкие? – медленно сказала я. – Просто люди. В их глазах гадкие те, кто вовремя не отдают долги.

– Ну да, вы правы, – виновато засмеялась Сюзетт.

Нет, определённо – рот у неё и правда был широковат. Всё хорошо, только рот немного портил красоту.

Мы выехали на лесную дорогу, когда позади раздался бешеный перестук копыт.

– Кто там ещё летит? – недовольно сказала Квакмайер, сворачивая к обочине. – Тут как раз поворот – и столкнуться недолго.

«Лошадиное ДТП, – подумала я про себя. – Виновный промчался на красный свет. А, простите, светофор как раз не работал. То есть, светофора и в помине не было».

Лавочник оказался предусмотрительным, потому что если бы он продолжал ехать посредине дороги, столкновения точно было бы не избежать. Из-за поворота вылетел всадник в чёрном на чёрном коне – судья Кроу!.. Он мчался так, словно его преследовала вся нечисть мира одновременно.

– Осторожнее! – крикнул Квакмайер. – Так и шею свернуть недолго!.. – но судья уже скрылся из глаз. – Вот сумасшедший, – сплюнул лавочник. – Куда он так летит? На пожар, что ли?

Я бы тоже не отказалась узнать, куда это так торопился наш судья, но промолчала, хотя путешествие сразу перестало быть приятным. Я ёрзала, сидя на мешке, набитом сеном, который служил сиденьем в повозке, и мысленно понукала лошадей быстрее переставлять копыта.

Честное слово, я бы пешком добралась быстрее!..

Но в повозке ехало моё добрище – несколько штук полотна, жаровня, кусок мездрового клея, и мне не хотелось оставлять их без присмотра. Особенно клей, который я держала на коленях, не выпуская из рук, как самое драгоценное сокровище.

Вопреки моим опасениям, мельница стояла на прежнем месте и была в целости и сохранности. И на самой мельнице всё было в порядке – Жонкелия как раз принимала очередного посетителя с повозкой, груженной до краёв мешками с зерном.

Тут уже некогда было размышлять над странностями господина Кроу. Жонкелия покрикивала на работников, я забрала покупки, попрощалась с Квакмайерами и шорником, и помчалась в кухню – стряпать луковые, готовить ужин строить планы на завтра.