Текст книги ""Фантастика 2026-39". Компиляция. Книги 1-22 (СИ)"

Автор книги: Ирэн Рудкевич

– Ладно, я понял, – проворчал Томас, соглашаясь, и тут же воинственно добавил: – Но я не хочу сидеть тут без вас с няней! Я тоже хочу на приём!

– Детям до шестнадцати походы на приёмы категорически запрещены, – сказал Ричард серьёзно.

– Да что же это такое… – опять заворчал Томас, но смирился и подпихнул его величество в плечо: – Пошли, малявка. Буду терпеть твою няню.

«Малявка» хоть и был старше на год, но едва доставал макушкой моему сыну до уха.

– А мне няня нравится, – бесхитростно заявил маленький король Эдельберт. – Она красивая…

Выйдя из детской комнаты, я не удержалась и покатилась со смеху. Ричард смотрел на меня с улыбкой, а потом обнял и крепко поцеловал.

– Его величество весь в венценосного дедушку, а у нашего сына какие-то слишком взрослые суждения, – сказала я мужу, когда мы закончили целоваться и вспомнили, что нас давно ждут в главном зале королевского дворца. – В кого он такой?

– В тебя, возможно? – предположил мой муж.

– Может быть. Но точно не ростом.

– Да, Томас развит не по годам, – заметил Ричард.

– Стефания Близар знала, что говорила, – я не удержалась и снова хихикнула. – Мы не смогли бы выдать этого ребенка за недоношенного. Так что хорошо, что ты на мне вовремя женился.

– Она тут совсем ни при чём, – сказал мне муж. – Я просто не хотел больше ждать.

– Поверю тебе, – сказала я, приподнялась на цыпочки и поцеловала его, не смогла удержаться.

– А может… не пойдём? – предложил Ричард, и глаза у него так и вспыхнули, а сам он весьма недвусмысленно прижал меня к себе.

– Её величество королева Алария обидится, – с сожалением вздохнула я, потому что уединиться вместе с мужем было очень заманчивой идеей. – Ты – королевский маршал, я – первая фрейлина. Без нас не начнут, и всё празднование нового года будет сорвано.

– Ладно, я понял, – повторил Ричард слова нашего сына, и теперь мы оба рассмеялись.

Когда мы вошли в празднично украшенный зал, музыканты уже играли, и первые пары уже кружились по паркетному полу. К нам сразу же подбежала юная девица в костюме пастушки, весело потряхивая лотком, на котором лежали серебряные булавки с веточками плюща.

– Её величество объявила, что дамы приглашают кавалеров, – сказала пастушка, почтительно кланяясь, и протянула лоток ко мне: – Ваша светлость желает кого-нибудь пригласить?

– Конечно, желает, – ответила я, взяла булавку и сказала мужу: – Разрешите пригласить вас, милорд?

Уверена, что это напомнило ему так же, как и мне, наш первый танец. Шесть лет назад, в этом же зале… И королева Алария снова хлопает в ладоши, сидя на троне. Только в этот раз у неё костюм не богини плодородия, а Повелительницы зимы. Всё так же, почти без изменений. Только в этой толпе не найдёшь леди Идалии Кармайкл – она уже давно отбывает наказание в монастыре, в далёкой провинции. И Винни тоже не пытается привлечь богатого и знатного кавалера – после суда над матерью она поспешно уехала из столицы к отцовской родне. Несмотря ни на что, мне было жаль бывшую подругу. Видеться с ней я больше не собиралась, но назначила ей небольшую месячную ренту, чтобы Винни не стала нахлебницей в семье папаши, которого никогда не интересовала. Благодарности, разумеется, я не получила, но и не ждала её. Не было на балу и виконта Дрюммора, как и моих родственников с материнской стороны. Я позволила себе такую роскошь – не просить королеву Аларию отменить приказ об изгнании семьи моего дяди и Скрупов. Мне не хотелось видеть их в столице, да и дядюшка не желал больше иметь с ними ничего общего. Мы оба считали, что ничуть от этого не потеряем.

Булавку с веточкой плюща я прикрепила мужу к вороту парадного мундира.

Шесть лет назад Ричард был в чёрном камзоле, в кожаных перчатках, а сегодня на нём красовался белоснежный мундир с золотыми эполетами. Он очень шёл его статной фигуре, и волосы казались почти серебряными.

Что касается меня – я опять была в белом платье, хотя замужней даме не полагалось надевать белое – это цвет для юных девиц. Но на новогоднем маскараде возможно всё. Тем более, что на собственной свадьбе мне не удалось пощеголять в подвенечном платье. Так что теперь я навёрстывала упущенное.

Мы с Ричардом закружились по залу, вливаясь в толпу танцующих придворных, и муж, к его чести, ни разу не наступил мне на ногу.

– Знаешь, а я рада, что ты не стал претендовать на трон, – шепнула я ему, чувствуя, что ступаю не по полу, а по облакам. – Корона – это очень хлопотно. Лучше быть счастливым, чем коронованным.

– Согласен с тобой, – ответил Ричард. – И спасибо, что объяснила это тёте. Признаться, я устал слушать её стенания по поводу утраченных прав.

– Это не из-за меня она так переменилась, а из-за сына, – фыркнула я. – Смирись уже с тем, что теперь ты – не единственный её любимый мальчик.

Да, совершенно неожиданно полтора года назад у моего дядюшки и тётушки Ричарда родился прелестный малыш. Я помнила, какой был переполох по этому поводу – ведь возраст леди д`Абето (вернее, сейчас – леди де Сен-Меран) давал ей право лишь на положение уважаемой бабушки, а никак не молодой мамочки. Газетёнке господина Фрефрона даже не понадобилось писать по этому поводу статью. Наша семья снова прогремела – если не по всему королевству, то по всей столице уж точно. Тётушка герцога стойко переносила сплетни и шепоток за спиной, и ходила с высоко поднятой головой, пока не пришло время родов.

Дядюшка готовился принимать своего первенца сам, но для приличия мы пригласили акушерку, а я была на подхвате. Улучив момент, когда дядя вышел, леди де Сен-Меран достала из-под подушки ладанку и попыталась взять с меня клятву на святых мощах, что я позабочусь о малыше, как о родном, если вдруг… если что…

– Дорогая Эрмелина, – сказала я, хотя ни разу так не называла тётю Ричарда, – даже не думайте об этом. К вашим услугам – лучший врач королевства и лучшая сиделка в мире – ваша покорная слуга. Ничего не случится, и скоро вы будете нянчить своего ребеночка, а не внуков. Увидите, как сразу изменится ваш мир!..

– Уже изменился, – проворчала леди, застонав, потому что начались схватки.

Но роды прошли легко и быстро, и у Томаса и Элеоноры появился двоюродный братик Морис.

Дядя сразу подал в отставку и ушёл с должности главы гильдии королевских врачей, передав пост Алану Гаррету. После рождения сына, дядюшка очень переменился. Теперь почти всё время он проводил в Эпплби, вместе с женой и ребёнком, и лишь изредка приезжал в столицу, чтобы навестить постоянных пациентов или проверить, как идут научные изыскания Гаррета по разработке вакцины от всех болезней. Дядя отговаривался, что на большее у него нет времени, потому что он пишет книгу – венец всех своих медицинских трудов, но лично я сомневалась, что книга эта когда-нибудь будет дописана, если только она, вообще, существует. Но Бог с ней, с книгой. Глядя, как дядюшка увлечённо катает сынишку на закорках или сосредоточенно проверяет ритм биения сердца у жены, я не сомневалась, что всё это важнее карьеры придворного врача. Да и безопаснее, если честно.

А самую потрясающую новость мы получили как раз перед новым годом. Новость пришла с почтой, в запечатанном позолоченной печатью конверте. В нём мы с Ричардом обнаружили письмо, где аккуратным и чётким почерком Эбенезера нам сообщалось, что сразу после Рождественского поста состоится бракосочетание госпожи Шарлотты Пай-Эстен и Эбенезера Макларена.

Признаться, я впервые узнала, что у нашего старого слуги есть ещё и фамилия, кроме имени. И что он, собственно, не такой уж и старый.

– Мы с тобой испортили всю нашу семью, – сказала я Ричарду, в четвёртый раз перечитывая письмо. – Любовная лихорадка дошла и до старшего поколения… Кто бы мог подумать?

Ричард на это скромно промолчал.

Именно – скромно, потому что сейчас, во время новогоднего бала, я то и дело досадливо морщилась, потому что слышала, как ахали впечатлительные барышни, поглядывая на моего мужа.

– Он такой красивый! Он больше король, чем сам король! – то и дело долетали до меня восторженные возгласы с придыханием и вздохами.

Поэтому, когда под утро мы вернулись домой, я была немного не в духе.

Томас оставался на ночь в королевском дворце, Элеонора гостила у дедушки с бабушкой в Эпплби, куда назавтра собирались отправиться мы, слуги были отпущены на праздники, и всё складывалось очень романтично. Но когда Ричард отправился в ванную комнату, пообещав вернуться как можно скорее, я, оставшись одна, нахмурилась и в сердцах щёлкнула по сахарной конфете, которая висела на рождественской ёлке среди игрушек и сладостей.

Конфета разлетелась на мелкие кристаллики, и только тут я заметила под ёлкой плоскую коробочку, перевязанную шёлковой лентой.

Мы с Ричардом ещё не положили подарки для детей под ёлку, и поэтому я осторожно взяла коробку и осмотрела её со всех сторон. К ленте крепилась коротенькая записка без подписи: «Для Сесилии де Морвиль».

Поколебавшись, я развязала ленту и открыла коробку. Внутри, на чёрном бархате, я увидела странный набор для рукоделия. Много-много серебряных иголок разных размеров и толщины лежали вокруг напёрстка, искусно выточенного из кусочка горного хрусталя.

Свет свечей преломился в его резных гранях, заиграл всеми оттенками снежной зимы.

Но больше в наборе ничего не было – ни ножниц, ни катушек для ниток…

Зато на внутренней стороне крышки я обнаружила выписанные серебром две буквы – «SB».

Стефания Близар…

О ней я ничего не знала. После того дня, когда умерла королева Гизелла, мы с Ричардом не видели волшебницу и ничего не слышали о ней. Куда она ушла? Где была сейчас?.. Но если этот подарок от неё…

– Что ты там рассматриваешь? – муж подошёл ко мне неслышно, и обнял со спины, заглядывая через плечо. – Что это?

– Похоже, подарок от Стефании Близар, – сказала я мрачно. – Напёрсток и куча иголок. Учитывая, что Напёрсток – это я, получается намёк, что у вас, милорд, куча любовниц и одна жена?

– Сесилия! – он сначала опешил, а потом засмеялся и поцеловал меня в висок, в щёку, в шею. – Мне кажется, тут совсем другой смысл, в этом подарке, – зашептал он мне на ухо, и я уже почувствовала, что сдаюсь, что таю в его руках.

– И какой же, позвольте спросить? – поинтересовалась я, запрокидывая голову и подставляя губы для поцелуя.

– Все женщины – одинаковы, как иголки, и только ты одна – ни на кого не похожа, – ответил Ричард и поцеловал меня.

– Ах, как хочется вам верить, милорд, – произнесла я, когда поцелуй закончился.

– Как мне тебя убедить? Может, так? – муж подхватил меня на руки и понёс из гостиной в спальную комнату.

– Что ж, попробуйте, – сказала я Ричарду, взъерошив ему волосы. – Мечтаю услышать ваши доводы.

Муж не заметил, а я увидела, что когда он переступал порог, из-под ёлки выметнулась снежная позёмка и приняла облик пушистого белого кота. Кот одним прыжком оказался у окна, истончился, белой ниткой проскользнул в щёлку между ставнями и исчез.

Лакомка Ната
Мельничиха из Тихого Омута 1

Глава 1. Как я упала и попала

Вода затягивала меня, и как я ни пыталась бороться с течением, выплыть не получалось. Вокруг словно крутились какие-то темные тени, не давая двигать руками, тянувшие за ноги вниз. Грудь сдавило, легкие горели огнем, я не выдержала и вздохнула. Вздоха не получилось, потому что в горло и нос хлынула вода. Я забилась, как сумасшедшая, но черные тени не отпускали.

Неужели, я вот так и умру – глупо, неожиданно? Из-за дурацкой Витькиной шутки? А шутка дурацкая – столкнуть меня в воду из лодки!..

Ещё рывок. ещё. я боролась с течением, боролась со смертью, но уже проигрывала, слабея с каждой секундой.

«Всё. конец, – мелькнуло в мыслях. – Тебе конец, Эдит».

Но какая-такая Эдит? Меня звали Светланой, а вовсе не Эдит.

«Звали», – словно шепнул мне на ухо чужой голос.

Сердце готово было лопнуть от недостатка воздуха, когда чья-то рука схватила меня за запястье и сильно дернула вверх.

Я выскочила на поверхность, как пробка, и закашлялась, выплевывая воду, и силясь вздохнуть полной грудью.

– Держитесь, – раздался голос – на этот раз вполне реальный. Только всё равно странный. Никогда не слышала, чтобы английский так коверкали.

Держитесь – это было сказано как в насмешку. Я распласталась по воде, пока кто-то тащил меня за волосы. Сил не было никаких, было холодно, но согревала мысль, что я жива, что меня спасают. А Витьке надо расцарапать физиономию. И бросить окончательно. Пусть над кем-нибудь другим свои шуточки шутит.

Идея поехать на озеро Ллин Пвилл принадлежала мне. Но раз уж меня притащили в Англию, должна же я была увидеть озеро, о котором написала дипломную работу? И пусть диплом мне ни разу не пригодился, и прекрасно раскрытая тема по валлийскому фольклору

«Легенды и мифы омута Ллин Пвилл» канула в архивы университета вместе с тысячами других дипломных работ, меня всё равно тянуло в эти места.

Проводник пересказывал мне все десять легенд, которые я описывала в своем дипломе, и утверждал, что знает ещё десять – самых таинственных, самых невероятных, но я слушала лениво. А Витька совсем не слушал. Он гундел, что проголодался, заскучал и замерз, и предлагал вернуться поскорее.

– Не ври, пожалуйста, – ответила я, глядя на голубовато-серые воды озера и на полуразрушенную мельницу на берегу. – Ничего ты не замерз. Сейчас тепло, так что можно даже купаться.

– Что тогда не купаешься? – хохотнул Витька и столкнул меня с лодки.

Может, он и не хотел сталкивать, может, хотел просто попугать – чтобы я повизжала, цепляясь за борт. Но получилось то, что получилось – я взмахнула руками, вскрикнула и рухнула в волны озера, которые местные любовно звали Тихим Омутом, используя вместо английского слова «омут» валлийское «пвилл» – преисподняя.

И вот теперь меня тащили из этой «преисподней», как пойманную щуку, и я могла только радоваться, что нам подвернулся кто-то из местных, потому что, похоже, ни Витька, ни наш гид за мной в озеро не нырнули. По крайней мере, я не слышала всплеска.

Метров через тридцать я отдышалась окончательно, перевернулась на живот и поплыла сама. Мужчина, до этого тащивший меня за волосы, держался немного впереди и коротко приказал:

– Хватайтесь за плечо!

Странный акцент – не валлийский, не ирландский... Какой-то... неправильный акцент.

Но спасителям на акценты не смотрят, поэтому я послушно положила одну руку на плечо мужчины, а другой начала подгребать, чтобы ему было легче плыть. До берега было не так далеко, и я вполне добралась бы одна, но после пережитого в глубине Ллин Пвилл плыть одной было страшновато.

На берегу, рядом с мельницей, стояла женщина в коричневом платье до пят, в фартуке и чепце, которые носили лет триста назад. Какая-нибудь тетка, что продает сувениры. Местные всё время пытались продать наивным туристам что-нибудь ненужное, и для этого наряжались в типа исторические костюмы. Вот и эта дамочка понятия не имела, что платье у нее из семнадцатого века, а чепец – из середины восемнадцатого. Она смотрела, как мы подплываем, сложив руки под фартуком, и лицо у нее было мрачным и угрюмым.

На ее месте я позвонила бы в отель, чтобы привезли одежду и одеяло, чтобы согревать утопающую (то есть меня), но женщина продолжала стоять столбом.

– Здесь уже дно, – сказал мужчина, повернув голову. Волосы у него были темными, налипшими на лоб и глаза, и он провел по лицу ладонью, убирая мокрые пряди.

Совсем не похож на местного. Здешние мужчины отращивали бороды, которые сейчас вошли в моду по все Европе, и ухаживали за ними, как не всякая женщина ухаживает за своей шевелюрой. А тут я увидела трехдневную щетину – ничего похожего на бородатеньких гламурчиков.

Дальше мы уже не поплыли, а побрели к берегу, и мужчина держал меня за талию – как будто я собиралась падать. Но я не собиралась, и чувствовала себя, вполне бодро, если только не считать, что промокла насквозь и замерзла. Всё-таки купаться уже поздно. Витька был прав.

Кстати, Витька...

Я оглянулась, но на поверхности озера не было никаких лодок.

Куда это пропали все туристы? Может, меня отнесло течением в сторону? Но вот же мельница. Мы плыли как раз напротив неё.

Когда вода опустилась мне до пояса, я обнаружила, что из одежды на мне – совсем не кардиган с джинсами. Да ещё и футболка куда-то пропала. И нижнее бельё!.. Зато вокруг пояса была намотана непонятная сетка, и чем ближе я подходила к берегу, тем тяжелее эта сетка становилась.

Но где одежда-то?!

Я прикрыла голую грудь и остановилась. Мужчина тоже остановился и ещё раз провел ладонью по лицу, убирая мокрые волосы с глаз.

– Где моя одежда? – потребовала я.

– Не знаю, – ответил мужчина. – Я выудил вас именно в таком виде, голышом. Надо быть поосторожнее с сетью, хозяйка. Идите к берегу, я не смотрю, – и он побрел дальше, разгоняя перед собой тину и водоросли.

Хозяйка?.. Сеть?..

Я с недоумением посмотрела на сетку, обмотавшуюся вокруг меня, как знаменитое озерное чудовище Несси, и поняла, что случилось. Я упала в воду и запуталась в сетях. А мне показалось, что меня тянут на дно какие-то чудовища.

Следом за мужчиной я побрела к берегу, пытаясь на ходу избавиться от сетей, но тут женщина в чепце прикрикнула на меня (с таким же странным акцентом):

– Сети не бросай! Сюда тащи! Они денег стоят!

У женщины было неприятное лицо с глубокими морщинами от крыльев носа к углам рта. На подбородке красовалась крупная бородавка, а взгляд был таким, словно дамочка жалела, что я выплыла.

– Вам надо – вы и тащите, – огрызнулась я, наконец-то избавляясь от сетей и бросая их на мелоководье. – Я на вас жалобу напишу. Здесь браконьерство запрещено, вообще-то. Я могла утонуть из-за ваших сетей.

Мужчина, уже выбравшийся из воды, оглянулся на меня, и в его взгляде я заметила настороженное удивление.

– А вы почему смотрите?! – возмутилась я, прикрываясь ладонями. – Отвернитесь немедленно!

Он отвернулся, и я выбралась на берег, стуча зубами.

– Дайте какую-нибудь одежду, – сказала я женщине, которая, цедя сквозь зубы проклятия, задрала юбку до колен и полезла в воду, чтобы достать сети.

– Иди, да возьми! – сварливо ответила она. – Дорогу домой забыла, что ли?

– Вы издеваетесь?! – закипела я. – Дайте платок, – и я содрала с плеч женщины шерстяной платок в заплатках.

Платок был небольшим, но лучше, чем ничего. Я сначала попыталась прикрыть грудь и плечи, но потом обмотала его вокруг бедер.

Женщина в чепце запоздало ахнула, потом пригляделась ко мне, будто увидела впервые, нахмурилась, досадливо махнула на меня рукой и полезла в воду, вытаскивая сети.

– Возьмите мой камзол, хозяйка, – сказал мужчина и накинул мне на плечи черный камзол

– тоже подделку под старину. Покрой семнадцатого века, а пуговицы – как в восемнадцатом. Дутые, серебряные.

Но пусть они тут хоть все не разбираются в истории, одежда была кстати. Я запахнулась поплотнее, подпрыгивая на месте, чтобы согреться. Камзол пах табаком, и я чихнула -таким крепким был запах.

– Думаю, нам лучше пройти на мельницу, – сказал мужчина. – Вам надо одеться, и я бы тоже не отказался надеть что-нибудь сухое и погреться у огня.

Погреться у огня!.. Мне захотелось закатить глаза. Они тут все в роль вошли? Изображают из себя средневековых крестьян. Только плохо изображают. Недостоверно.

– Дров у нас мало, – встряла женщина в чепце.

Как будто её спрашивали!

– Я заплачу за дрова, мамаша Жонкелия, – сказал мужчина.

Она засопела и начала раскладывать сети на берегу.

И имя у нее дурацкое – Жонкелия! Как будто бывают такие имена! Историю надо учить, реконструкторы! Хотя бы позаботились разузнать о валлийских именах!

Но тут мужчина пригляделся к сетям, которые мамаша Жонкелия раскладывала на камнях, и присвистнул.

– Ого! – он прищурил один глаз и неприятно усмехнулся. – Кто это вас так не любит?

– Что? – переспросила я, ничего не поняв.

– Кто-то разрезал ваши сети, хозяйка, – мужчина указал на дыры между нитяными ячейками.

– Это не мои сети, – я дернула плечом. – Идемте на мельницу. И не вздумайте ничего платить этой грубиянке, – я сердито взглянула на женщину, которая теперь стояла перед разложенными сетями и угрюмо изучала дыры в них. – Кстати, – камни больно впивались в босые ступни, и я ахала и охала на каждом шагу, – я не поблагодарила вас. Вы меня спасли. Я бы точно утонула. Как вас зовут? Вы тоже приехали сюда на фестиваль?

Мы поднимались по берегу к мельнице, и я вынуждена была хвататься за пожухлую траву, потому что тропинка наверх была крутая и скользкая от грязи.

– Меня зовут Рейвен Кроу, – ответил мужчина после секундной заминки. – Я – местный судья.

– Вот как? Тогда вам надо привлечь эту женщину. Здесь запрещена рыбная ловля. И я чуть не погибла из-за этих сетей. А меня зовут...

Но мужчина меня опередил, и теперь голос его звучал необыкновенно мягко:

– Вы, наверное, не в себе, хозяйка? Мы с вами знакомы, и я знаю ваше имя – Эдит Миллард. Может, вы слишком долго пробыли под водой? Я пришлю к вам доктора Ларка.

– Это вам нужен доктор, – я оглянулась на него через плечо. – Никакая я не Эдит. Я. – и тут я заметила свои волосы.

Каким-то невероятным образом они выросли всего за несколько минут. Когда я падала в воду, они были коротко подстрижены – чуть ниже плеч. А теперь достигали бедер. И несколько прядей были заплетены в косички, концы которых туго перетягивали тряпичные ленточки.

Что это? Опять Витькины нелепые шутки? Но такие шутки Витьке были явно не по силам.

Я стремительно обернулась, глядя поверх головы судьи. Удивительное дело! Там, где полагалось быть городским крышам и маленькому заводику по производству бумаги, теперь стояли огромные деревья. Дубы, наверное? Но разве возле Ллин Пвилл была дубовая роща? Ах да, была. Лет пятьсот назад, во времена правления короля Эдварда III. Но в рекламном буклете нет ни строчки про какую-нибудь дубовую рощу в окрестностях.

Может, всё-таки, меня унесло течением слишком далеко? И на берегу озера несколько мельниц?

– Где я? – этот вопрос вырвался у меня будто по чужой воле.

Спросила, а сама замечала то, чего не могло быть на самом деле – нет сетевой вышки, пропало колесо обозрения, которое стояло на берегу Ллин Пвилл, и дорога. исчезла асфальтированная дорога с четкой разметкой, а вместо нее вдоль берега тянулась какая-то разбитая колея с лужами и ухабами.

– Хозяйка, – терпеливо и участливо сказал судья Кроу, – вы у себя дома, на своей мельнице, возле деревни Тихий Омут.

Деревня Тихий Омут? Да вы шутите! Нет такой деревни! И никакая я не хозяйка мельницы!

– Вам плохо? – нахмурился судья. – Вы сами на себя не похожи.

Правильно, не похожа! Потому что это – не я!

Но я сама понимала абсурдность своего положения. Я – это я. Вот она, чувствую свои руки и ноги, вижу свою рыжую гриву до пояса, которой у меня с детского сада не было. Я дышу, говорю, вижу, но я – не Эдит Миллард! Так, кажется, назвал меня судья?

Я уставилась на мужчину с ужасом. А он, в свою очередь, глядел на меня с недоумением. Только теперь я рассмотрела его получше. Высокий, широкоплечий, худощавый, но мокрая рубашка облепила рельефные мышцы на руках. На вид ему было лет тридцать пять, волосы у него были темные, почти черные, но на висках и надо лбом виднелись седые пряди. Черные глаза, в которых зрачок почти сливался с радужкой, смотрели на меня в упор, черты лица были резкими, подбородок с ямочкой упрямо выдавался вперед, а губы были сурово сжаты.

– Что вы тут застыли? – раздался ворчливый голос старухи в чепце. Она поднималась за нами, задрав юбку почти до колен и выставив на обозрение серые от частых стирок подштанники. Кружева на манжетах нижних штанов порвались и уныло обвисли.

– Ждём вас, мамаша Жонкелия, – сдержанно сказал судья, не сводя с меня пристального взгляда.

– Что ждать? – буркнула старуха. – Идите в дом, пока не заработали воспаление легких. Не май месяц на дворе!

– Не май, – согласился судья и пошел вперед.

– Дрова берите с левой поленницы, – крикнула ему вслед старуха. – Они посуше! И стоят по два грошена за полено, к вашему сведению!

Судья кивнул через плечо, не замедлив шага, а мамаша Жо (я даже в мыслях с трудом выговаривала её полное имя) поравнялась со мной и вдруг шепнула:

– Только не скажи, что ты – не Эдит. Иначе закончишь свои дни где-нибудь в сумасшедшем доме.

Я застыла на месте, глядя им в спины. Сейчас мне как раз не помешала бы консультация у хорошего психиатра. Потому что ничего этого не может быть. Это не может происходить на самом деле.

– Эдит, ты идёшь? – грубо окликнула меня старуха. – А то закоченеешь совсем.

Эти слова словно пробудили меня. Только сейчас я поняла, как продрогла. Хотелось принять горячую ванну, завернуться в пушистый халат, который предлагают в отеле, выпить горячего какао...

Я торопливо поднялась по тропинке до самого верха и очутилась перед мельницей.

Мельница!..

Слишком шикарное название для такой развалюхи! Водяное колесо стояло, хотя вода так и хлестала по его лопастям. Дверь болталась на одной петле, уныло покачиваясь туда-сюда от сквозняка. Стены были добротными, и крыша покрыта яркой синей черепицей, но доски на крыльце были выломаны, а в окнах не было стекол. В щелястом вольере бродили четыре белые курицы, и пес с грустными глазами пугливо посмотрел на нас из полуразвалившейся конуры. Синюю крышу мельницы окутывали золотые и алые облака осенних берез и рябин, но это только ещё больше подчеркивало разруху и запустение.

Я растерянно смотрела, как судья внес в дом охапку поленьев (какие поленья?! кривые суковатые палочки!), осторожно ступая по крыльцу, чтобы не провалиться, а потом сама зашла под своды мельницы, чьей хозяйкой меня называли.

Внутри всё было ещё унылее. Грязный, хотя и крепкий пол, грубая мебель – явно сколоченная кем-то криворуким. И косоглазым, в придачу. Печка – когда-то побеленная и разрисованная веселым узором, а теперь черная от сажи. На столе – три корки и пара чахлых перьев зеленого лука, рядом со щербатой чашкой. Под потолком роятся мухи...

И не намного теплее, чем во дворе!..

– Сейчас согреемся, – сказал судья, присаживаясь возле печки на корточки и выгребая золу.

– Сходи, оденься, – старуха ткнула меня неожиданно крепким кулаком и указала на лестницу, ведущую вверх.

Я послушно поднялась по широким ступеням, потирая плечо, куда пришелся тычок. На втором этаже было несколько комнат, и я, поколебавшись, заглянула в них по очереди.

Ошибиться было просто невозможно – жилой была только одна комната, а остальные были пустыми до эха. Впрочем, назвать комнату жилой можно было с большой натяжкой. Окно здесь было забито досками, занавешено засаленной тряпкой, а щели между досками и рамой законопачены мхом. Стояли две кровати с тощими матрасами и одеялами, где дырок было больше, чем заплат, а вместо подушек лежали мешки с сеном. На сундуке в углу валялось платье – коричневое, с рваным подолом. Я довольно долго рассматривала его, не решаясь надеть, но больше надеть было нечего. Не щеголять же в чужой шали и в мужском пиджаке?

Платье пришлось мне точно впору, и это удивляло и пугало. Как будто тут знали мой размерчик!

«Не скажи, что ты – не Эдит.», – я вспомнила слова старухи и поёжилась.

Если это был сон – то очень странный сон. И мне хотелось бы поскорее проснуться. Но почему-то не получалось. Потоптавшись ещё в неуютной комнате, я решила спуститься. Взяла в охапку камзол судьи и пошла вниз, держась за грубо оструганные перила.

– .она не в себе, – услышала я голос судьи Кроу. – Говорит как-то странно.

– Будешь тут не в себе, – буркнула мамаша Жо. – Остаться вдовой через полгода после свадьбы!

– Для неё это такой удар? – вкрадчиво поинтересовался судья и насмешливо договорил: -Не рассказывайте сказок, что ваша Эдит безумно любила мужа и спятила от горя.

Я замерла на середине лестницы, слушая в оба уха, потому что это, кажется, касалось меня. Вернее, той самой Эдит, притвориться которой мне посоветовала старуха.

– Грешно смеяться над несчастной матерью, потерявшей сына, – сказала мамаша Жо таким трагичным тоном, словно представляла мать Г амлета. – И вдвойне грешно говорить плохое о покойнике. Мой сын был, конечно, не медок, но он заботился о нас.

– Так заботился, что его жена босиком и зимой сбежала от него в соседнюю деревню? -хмыкнул судья.

– Они просто поссорились, – невозмутимо заявила старуха. – Милые ссорятся – потом горячее любятся.

– А по-моему, у нее что-то в голове разладилось, – сказал судья резко. – Я пришлю доктора, чтобы он осмотрел вашу невестку.

– Нам нечем платить за визит доктора, – тут же сказала старуха.

– За мой счёт, – отрезал судья.

– Лучше бы на хлеб дали двум бедным женщинам, – всё равно осталась недовольна мамаша Жо. – Вы же убедились, что мой сын не оставил нам ни грошена.

– Убедился.

Я услышала, как что-то звякнуло – будто на деревянный стол бросили две монеты.

– Это за дрова, – насмешливо сказал судья.

Спустившись ещё на две ступени, я заглянула в комнату, условно служившую кухней, и увидела, как мамаша Жо прячет за пазуху серебряные новенькие монетки, а судья Кроу уже растопил печку и держал перед огнем свою рубашку, чтобы поскорее просохла. Спина у него тоже была впечатляющая – мускулистая, широкая, а на пояснице – соблазнительные ямочки. Жаль, штаны он сушил на себе.

В это время судья обернулся – будто почувствовал мой взгляд, и мне ничего не оставалось, как спуститься по лестнице и скромненько присесть на лавку у печки, положив рядом камзол судьи. Я перебросила волосы на грудь и принялась разбирать пальцами мокрые пряди. Высыхая, волосы пушились и цвет их становился почти морковно-рыжим. Я не была такой, даже когда волосы летом выгорали на солнце. Собственно, и руки тоже были не мои. С мозолями на ладонях, с обломанными неухоженными ногтями... А ведь только вчера мне сделали влажный маникюр и такой миленький френч.

– Как вы себя чувствуете, хозяйка? – спросил судья, встряхивая рубашку.

– Хорошо, – ответила я коротко, чтобы судья опять не услышал ничего странного. Наверняка, прежняя Эдит не говорила с акцентом. А может, и голос у нее был другой.

Но судью моё молчание не устраивало, и он задал новый вопрос:

– С чего это вы полезли в озеро?

– Купалась, – я опять ответила односложно.

– В это время? – черные прямые брови удивленно приподнялись. – Вы точно хорошо себя чувствуете? А зачем разделись догола?

– Может, чаю? – предложила я ему, чтобы он прекратил задавать опасные вопросы.

Мамаша Жо еле заметно дёрнулась, и я догадалась, что попала впросак. Скорее всего, чай в этом доме не подавали. И кофе – вряд ли.

– Я страшно голодная, – объявила я, вскакивая со скамейки. – Может, сообразим что-нибудь, пока господин судья просыхает?

Старуха Жонкелия поняла намек и мрачно кивнула: