Текст книги ""Фантастика 2026-174. Компиляция. Книги 1-28 (СИ)"

Автор книги: Миф Базаров

Соавторы: Вячеслав Белогорский,Никита Муравьев,Игорь Перах,Ирина Фуллер,Сергей Евтушенко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 324 (всего у книги 328 страниц)

Тот с важным видом поднёс ко мне медный «самовар».

При ближайшем рассмотрении это оказался сложный прибор, покрытый витиеватыми узорами, с тускло мерцающим в центре кристаллом. Я замер, с интересом наблюдая за происходящим.

Если это сон, то довольно детализированный.

Прибор молчал.

– Ничего нет, – с явной брезгливостью констатировал стражник, убирая детектор. – Ни капли магии. Чистейший отброс. Прямо в яму для пустышек.

Меня передёрнуло от его тона. «Отброс». Звучало как приговор.

– Я ни в чём не виноват, – попытался возразить.

– А кому какая разница? – офицер развёл руками. – Будь в тебе хоть искра дара, ты был бы ценной птичкой. Нашли бы, чей, разобрались. А так… Никто за тобой не придёт. Посидишь недельку в тюрьме. Если не совершил ничего, то, может, и выпустим. А там… сам как-нибудь.

– Я не могу идти голым.

Николаевич махнул рукой.

– Выдать ему что-нибудь из конфиската, чтоб не смущал «честной народ».

Мне принесли грубые холщовые штаны и такую же рубаху, до боли напоминающую крестьянскую одежду с картин из учебника по истории. Обуви не было.

– А ботинки? – поинтересовался я.

Стражник с «самоваром» фыркнул.

– Ишь ты, барин объявился! Ха-ха! Так иди, босиком. Глядишь, земелька русская тебе быстро память вернёт.

Под громкий хохот меня вытолкали из кабинета и конвоировали дальше.

Тюремная камера встретила криками и полумраком, обдав волной нестерпимой вони. Масляный светильник одиноко болтался под самым потолком, бросая тусклый свет на головы обитателей.

Камера оказалась переполненной. Десятки грязных измождённых людей ютились на нарах или стояли, прислонившись к стенам с похабными надписями. Спёртый воздух пах потом и нечистотами.

– Ба-а-а, смотрите-ка, новенький! – раздался чей-то хриплый голос. – Как мышь беленький!

Меня грубо втолкнули внутрь, и дверь с лязгом захлопнулась. Я прислонился к холодным прутьям решётки.

– Эй, шкет! – ко мне подошёл коренастый верзила.

Его проницательные глаза смотрели с вызовом:

– Место на нарах есть, но оно не бесплатное. Чё по понятиям скажешь?

– Я здесь по ошибке, – честно заявил, глядя в глаза верзиле. – Мне нечего вам дать.

– Ошибка, – хохотнул мужик, оскалив гнилые зубы. – Щас мы её исправим. Будешь спать у параши. Место почётное.

Параша – деревянное ведро в углу – была главным источником зловония.

Кажется, я начинал понимать. Это что-то типа проверки. Если провалюсь сейчас, меня сломают.

– Не буду там спать, – твёрдо ответил здоровяку.

– А мы тебя заставим, – верзила сделал шаг вперёд, а две «шестёрки» обступили с флангов.

Мой измученный мозг, привыкший искать глюки и несоответствия, вмиг проанализировал их позы.

Верзила – силач, но неповоротливый, тянется для захвата.

Правый суетлив.

Левый пытается действовать скрытно.

Сон это или нет, но инстинкт самосохранения сработал на ура.

Когда верзила бросился на меня, я не отступил, а наоборот, сделал короткий шаг вперёд, уходя с линии атаки, и поставил подножку. Здоровяк с размаху грохнулся на каменный пол.

Тот, что справа, не ожидал такого. Он замер на мгновение, и мне этого хватило, чтобы резким ударом ребра ладони приложить по горлу. Спасибо урокам самообороны. Сообщник захрипел и схватился за шею.

Левый попытался ударить сбоку, но я уже видел, как его плечо уходит вперёд, и успел присесть, отправив встречный удар в солнечное сплетение. Он сложился пополам с булькающим звуком.

Всё заняло несколько секунд.

В камере воцарилась тишина, нарушаемая лишь хрипом верзилы, пытавшегося подняться.

Я стоял, тяжело дыша и чувствуя, как боль в спине возвращается. Адреналин схлынул, но расслабляться было рано…

– Кто ещё хочет поговорить по понятиям? – спросил я, внимательно окидывая взглядом каждого из обитателей камеры.

Ко мне никто не подошёл. Но я поймал на себе десятки колючих, враждебных взглядов.

Похоже, я перешёл черту.

Я стал угрозой.

Именно в этот момент дверь камеры с лязгом распахнулась.

– Все на места! Не двигаться! – в помещение ворвались трое стражников с дубинками. Их взоры сразу же устремились на меня, стоящего над тремя корчащимися телами.

– Это он! – сразу запищал кто-то из узников, указывая на меня пальцем. – Он устроил бучу! Пытался всех перебить!

– Он! Он зачинщик! – подхватили другие. Послышались испуганные и подобострастные нотки.

Я не стал сопротивляться. Просто поднял руки, показывая, что сдаюсь. Это оказалась ловушка, и я в неё попал.

Меня быстро скрутили, не давая ни шанса на объяснения. Один из стражников подошёл ко мне и со злой усмешкой ткнул дубинкой в грудь, ехидно заглядывая в глаза.

– Ну что, непомнящий? Уже очухался? Бунты устраивать? Щас тебя наш дознаватель так освежит, что все подробности вспомнишь. И сроку прибавит, будь уверен.

Меня грубо выволокли из камеры под злорадные вздохи сокамерников.

Что ж, похоже, этот сон собирался доставить меня в самое пекло.

Глава 2

Довольные лица стражников не предвещали ничего хорошего. Я снова очутился в тёмном коридоре, вот только на этот раз народу здесь прибавилось.

– Лицом к стене, – проорал мне в ухо худощавый детина, больно ткнув дубиной в спину. Кожу обожгло, холщовая рубаха напиталась каплями крови.

Меня прижали к сырому камню лицом, пропуская отряд вооружённых до зубов бойцов. Размеренный топот солдатских сапог прогремел в полуметре от меня.

– Эй, Мишка, что тут у вас? – спросил один из конвоиров, останавливая кого-то из бегущих.

– А ты чё, не знаешь? Афанасьев сегодня с катушек слетел, – говорящего я не видел, но в его голосе чувствовались напряжённые нотки.

– Да ладно⁈ Он чё, сегодня в ночной был?

Ответа я не услышал. Наступила тревожная пауза.

– А ты-то чё такой хмурной? – продолжал расспрашивать конвоир.

– Тут такое дело, – замявшись, ответили ему за моей спиной. – Понимаешь, этой ночью я должен был дежурить, а у меня дочка родилась вечером. Вот Афанасьев за меня и вышел.

– Ничего себе! Сочувствую, – пробасил конвоир, и его хватка слегка ослабла, давая мне возможность повернуть голову.

Солдата я не разглядел, но его сгорбленная спина и опущенная голова говорили красноречивее любых слов. Вина, отчаяние и ужас читались в позе.

– Принесла же нелёгкая этого узника в наши казематы, – раздражённо произнёс он, сплёвывая на каменный пол.

– И не говори, – поддержал товарищ, похлопав свободной рукой по плечу. – Рассказывают, что его хотят спрятать подальше от людских глаз, чтобы даже намека не было на его существование.

– Может, проще убить?

– Ты чё⁈ – возразил стражник, снова приложив меня лицом к стене. – Знатная особа из благородного рода. Такое только с указом Императора можно провернуть.

– Да уж!

Шершавый камень вдруг вздрогнул. На мою голову посыпалась мелкая крошка. Тихий гул прокатился по коридорам, заставляя даже стражников настороженно замереть.

– Это ещё что такое? – в голосе конвоира послышался неподдельный ужас.

– Да норм всё, – ответил ему солдат. – Пятая руна слетела, вот Никитич и вызвал верховного мага. Видать, руны восстанавливает. А у вас-то чего?

– Да вот бунт в седьмой камере, – продолжали болтать товарищи, будто ничего не произошло.

– В седьмой? – удивился солдат. – Там же Пахан сидит!

– Вот его то на лопатки и положили, – хмыкнул конвоир, больно ткнув в бок дубиной.

Я захрипел, понимая, что ещё парочка таких ударов, и мои почки будут плеваться кровью.

– Резвый пацан, – прозвучало за моей спиной, и снова послышался нарастающий гул.

Во второй раз тряхнуло не по-детски. Каменная крошка сыпалась с потолка, а по стене поползла тонкая трещина.

– Эй, это уже на «норм» не тянет! – крикнул солдат, и в его голосе впервые прозвучала паника.

Гул нарастал, превращаясь в оглушительный рев. Казалось, само здание тюрьмы стонало от невыносимой нагрузки.

Внезапно свет погас, погрузив коридор в кромешную тьму. На секунду воцарилась тишина.

– Я, пожалуй, пойду, – услышал за спиной голос солдата.

– Давай, давай. А то там без тебя не справятся, – хохотнул конвоир, смачно сплёвывая. – И это… Не вини себя за Афанасьева. Заранее никто не знает, когда тебя приложит.

Солдат убежал, громко топая по коридору, и его шаги почти сразу потонули в нарастающем хаосе. Худощавый детина снова прижал меня к стене, но его пальцы дрожали.

– Слышишь? – прошептал он напарнику, и в голосе не было ни злобы, ни усмешки. Только леденящий душу страх. – Это не руны… Это поёт сама кладка. Камни плачут.

* * *

– В карцер его! – брызгая слюной орал дознаватель прямо мне в лицо.

Двое стражников крепко держали меня за руки, скрученные за спиной. Разорванное ухо больно упиралось в край массивного стола. Тонкая струйка крови уже дотянулась до кипы бумаг, лежавшей прямо на краю, и неумолимо окрашивала её в розовый цвет.

– Ты даже не представляешь, на кого наехал! Это надо же, самого с’смотрящего' на лопатки уложить! – не унимался грузный офицер, нервно ходя из угла в угол.

Нет. Не бывает таких красочных снов, или я совсем поехал кукухой после смерти сестры? Скорее всего, я сейчас лежу в какой-нибудь больничке без сознания, под капельницей, обколотый успокоительными, и смотрю сумасшедшие сны, подогретые больным воображением.

Однако боль в спине и жжение в ушной раковине говорили об обратном.

– На кого я наехал? – не расслышав, тихо прохрипел я, пытаясь оторвать башку от полированной поверхности стола.

– Что ты там сказал? – удивлённо переспросил дознаватель, обернувшись на мой голос.

Я попытался повторить, но, откровенно говоря, смог только жалобно стонать в ответ, так как стараниям стражников был уложен мордой в стол.

Офицер в нетерпении махнул рукой, и те быстро вернули меня в вертикальное положение.

– На кого, говорю, я наехал? – повторил вопрос.

Кажется, я сделал только хуже, так как лицо офицера стало ещё более красным от злости, чем было до этого. Он уставился на меня, судорожно хватая ртом воздух.

– Николаевич, да что ты с ним разговариваешь? Видишь, какой у него взгляд борзый. Быдло – оно и есть быдло, – послышался за спиной голос одного из стражников.

Дознаватель безнадёжно махнул рукой, намереваясь вернуться за рабочее место, но тут его взгляд наткнулся на испачканные документы, и Николаевича снова понесло:

– Да твою ж дивизию! Ну ты посмотри! Полгода работы коту под хвост, – пытаясь спасти оставшиеся бумаги, запричитал офицер. – На кой-ляд вы его по моему столу мордой возили?

Начальник засуетился, пытаясь одной рукой удержать разваливающуюся на глазах стопку бумаг, а другой дотянуться до грязной тряпки, лежащей на подоконнике.

Стражники немного отвлеклись и ослабили хватку, пока наблюдали за жалкими попытками начальника. Я тут же схватился за больное ухо, вытирая с щеки начинающую засыхать кровь. Вот тут-то я окончательно уверился в собственном безумии.

Экран интерфейса всплыл перед моими глазами и тут же потух, будто кто-то выдернул питание из розетки. Я встал как вкопанный, пытаясь осознать случившееся и совершенно не обращая внимания на разлетевшиеся в разные стороны бумаги.

Стражники бросились помогать дознавателю, а я продолжал дотрагиваться до виска, включая и выключая интерфейс игры, пока не обратил внимание на единственную строчку, выбивающуюся из обычного режима.

[Сканирование 54%]

Я проследил взглядом до объекта сканирования и с удивлением уставился на неясную фотографию возле моих ног. Интерфейс заработал быстрее, сохраняя копию валяющихся бумаг в отдельную папку.

– Гляньте-ка на него, – услышал я шёпот одного из стражников.

Три пары глаз уставились на меня оценивающе.

Мысленно представил, как выгляжу со стороны. Стою посередине комнаты, раскрыв рот, и тыкаю себе пальцем в висок. Глупая улыбка растянулась от уха до уха. Идеальный портрет деревенского дурачка.

– Вам помочь? – с наивным видом спросил я, обращаясь больше к стражникам, чем к дознавателю.

Не хотелось ещё больше навлечь на себя его гнев. Они продолжили возиться на полу, кинув в мою сторону презрительный взгляд. Но когда я наклонился за фотографией, дознаватель тут же бросился ко мне.

– Не трогай, – гаркнул он, выхватывая из моих рук глянцевый лист бумаги.

Интерфейс выплёвывал данные, а мозг тестировщика извлекал детали, сопоставляя их друг с другом.

Первое, что меня поразило больше всего, это дата на обложке: две тысячи сорок пятый год, февраль месяц, двадцать первое число. Значит, я не в прошлом. Передо мной лежало альтернативное будущее, в котором, судя по мундирам, так и не закончилась имперская Россия.

К моим выводам прикрепились и данные по самому делу. Мода будущего Архангельска явно не шла в ногу со временем. На чёрно-белых фотографиях красовались девушки в кружевных нарядах и мужчины в строгих фраках.

– Надеюсь, вы поймали этого мясника? – спросил я дознавателя со странным чувством надежды получить положительный ответ.

Меня передёрнуло от того, с какой жестокостью убийца расправился с жертвой с фотографии. Интерфейс моргнул в последний раз, выдав финальную строчку:

[Сканирование завершено]

Передо мной выстроилась вся цепочка преступления. Оставалось только показать её дознавателю.

– Какой там, – уныло произнёс офицер, сортируя бумаги в картонную папку с ярким названием «Дело № 64. Архангельский мясник». – Такую работу проделали, и ни одной зацепки.

Рискуя получить дубинкой по рёбрам, шагнул вперёд.

– Да вот же он!

Я выдернул из папки фотографию. На меня смотрел миловидный парень с наивными голубыми глазами.

– Вот ваш «мясник», – произнёс я, ни капли не сомневаясь.

Стражники рванули ко мне, но Николаевич резко остановил их жестом. Те замерли в недоумении.

– И с чего ты это взял? – скептически спросил дознаватель.

Я лишь ухмыльнулся, чувствуя, что поймал удачу за хвост.

Вскоре мы сидели на полу, а я, как заправский криминалист, раскладывал улики. Николаевич смотрел на это с явным недоверием.

– Первая жертва, – я ткнул пальцем в фото девушки в сиреневом платье с узнаваемым бантом. – А это «горе-жених».

На снимке парень с голубыми глазами цеплялся за стол, узнав о смерти невесты. Дознаватель вглядывался, но ничего не видел.

– Смотрите в зеркало, – прошипел я, не выдержав. – Видите шкаф? Дверцы прижаты стулом, но оттуда торчит край платья. Того, что было у первой жертвы.

– Мало ли одинаковых платьев? – отмахнулся мужик.

– Оно было единственным в своём роде! – возразил я. – Девушка была бедной, шила сама. Она бы ни за что не рассталась с такой вещью. Но платье висит в шкафу парня, а девушка уже мертва.

– Платье серое! – упёрся Николаевич.

– Это блики! Плохая фотография, тёплый свет – холодные тона светлеют. Неважно! Платье тут, а её нет.

Кажется, дознаватель начал слышать меня. Тогда я перешёл ко второй жертве, к девушке, как две капли воды похожей на первую.

– Связь? – спросил Николаевич, словно прочитав мои мысли.

Я запустил интерфейс, прогоняя данные. И нашёл.

– Вот! Вторая жила рядом с медицинским училищем, где училась первая. Жених встречал свою невесту каждый день и наверняка заприметил жертву ещё тогда. Он не искал её, он уже знал.

Я посмотрел Николаевичу прямо в глаза.

– Он не мстил. Он коллекционировал. Первая – оригинал. Вторая – её отражение, найденное ещё при жизни первой жертвы. А остальные – лишь отголоски той красоты, которой маньяку больше не отыскать.

В кабинете повисла гробовая тишина, которую нарушил стук в дверь.

– Алексей Николаевич, завтракать будете? – в комнату заглянул белобрысый паренёк.

Мой желудок предательски заурчал.

Спустя два часа мы закончили. Улики были косвенными, но дознавателю их явно хватило чтобы санкционировать обыск. Я сидел, довольно потирая руки, и ждал свободы.

– Ну что? – дознаватель вытер пальцы о грязную тряпку. – В карцер?

– В карцер? – я не понял.

– А куда? В общую камеру? Там тебе горло ночью перережут. А ты мне ещё нужен.

– Зачем? – во мне всё похолодело.

– Ты сейчас поднял дело, которое мы собирались замять как нераскрытое. Если начнём движуху, то нужно будет кого-то посадить, – Николаевич отложил тряпку и пристально посмотрел на меня. – Понимаешь? Либо мы находим убийцу, либо обвиним во всём тебя.

Воцарилось напряжённое молчание. Я почувствовал, как по спине пробежал холодок.

– Меня? Но на каком основании?

– На каком? – усмехнулся дознаватель. – Ты идеально подходишь на роль подставной фигуры. Пришёл из ниоткуда, о деле знаешь больше моего. Кто усомнится, если мы объявим, что ты его подражатель? Твои «гениальные догадки» легко представить как знания инсайдера.

Он встал и прошёлся по кабинету.

– Либо помогаешь мне довести это дело до конца, и мы находим настоящего преступника, либо за решётку отправишься ты. Как говорится, третьего не дано.

Твою ж мать! То, что я считал спасением, может запросто меня убить. Я почесал висок, и окно интерфейса тут же всплыло перед глазами. Раздражённо стукнул себя по голове, привлекая тем самым пристальные взгляды стражников.

Кажется, я рискую получить репутацию местного дурачка, если буду и дальше тыкать пальцем у виска.

А вот Николаевич после плотного завтрака откинулся на спинку стула и достал из кармана самокрутку.

– Будешь? – предложил он, протягивая пачку.

Я отказался. Никогда не понимал тяги к этой вредной привычке. Даже сам запах вызывал во мне брезгливое отвращение.

А офицер поднёс к самокрутке палец и лёгким хлопком вызвал слабый огонёк, от которого и прикурил. Струйка сизого дыма заструилась под потолок.

Я невольно засмотрелся, наблюдая за этим простым жестом. То, что здесь считалось нормой, для меня было чем-то из ряда вон выходящим.

– Что, немаг, – заметив мой восхищённый взгляд, произнёс дознаватель, – нравится?

Слово «немаг» прозвучало из его уст как пощёчина. Я почувствовал, что внутри поднимается злоба. Для офицера я был ущербным, лишённым дара, который имел даже обычный стражник. Обезьяна, пропустившая ступень эволюции.

Я молчал, пытаясь проанализировать его действия, а дознаватель, будто хвастаясь, повернулся ко мне лицом и поднял указательный палец. Огонёк послушно плясал на самом кончике, то разгораясь сильнее, то постепенно стихая.

– Видишь это? – спросил он, выпуская новую струйку дыма под потолок. – Это то, что делает меня ценным гражданином нашей необъятной страны.

Присмотревшись, я вдруг заметил на его запястье татуировку размером не больше спичечного коробка. Витиеватый рисунок напоминал руны, закрученные в хитроумную спираль. И в момент, когда огонёк на пальце достигал пика, татуировка слабо вспыхивала синим светом.

Не знаю зачем, но я активировал интерфейс, пытаясь уловить энергию, которой пользовался дознаватель. Похожую татуировку я видел и на запястье Лиски, прежде чем она использовала магию. И на стволе ружья долговязого, когда только попал в этот мир.

Тем временем Николаевич продолжал говорить, пытаясь донести до меня свою великую мысль:

– Это не просто дар, это знак: каждый, кто носит такую метку, служит во благо государства. Мы – батарейки в огромной машине, которая не даёт тьме поглотить мир. А вы, немаги… – он потушил огонёк, и татуировка погасла, – вы лишь потребляете свет, который защищаем мы.

Злость продолжала накапливаться в груди, но я, как мог, сдерживал порыв, надеясь не свернуть шею офицера прямо здесь, в кабинете.

[Выучена новая руна заклинания «Искра»]

Всплыло сообщение, отвлекая меня от мрачных мыслей. Я замер. Мозг тестировщика, привыкший анализировать, уже бессознательно раскладывал данные на составляющие: жест – концепция, щелчок – форма, а источник энергии – эта проклятая татуировка.

Мне не хватало знаний. Откуда люди этого мира берут энергию? Как делают татуировки? Сколько времени уходит на изучение той или иной магии? Всё это для меня оставалось загадкой, и вряд ли Николаевич захочет рассказать об этом.

Моё молчание дознаватель принял за покорность и окончательную капитуляцию. Он снисходительно хмыкнул, делая новую затяжку:

– Вот и хорошо, что понимаешь своё место. Не в твоих силах постичь такие вещи.

Я опустил взгляд, делая вид, что он абсолютно прав, но внутри уже строил планы. Этот мир только что перестал быть магической загадкой. Он превратился для меня в игровую систему. А системы созданы для того, чтобы их взламывать.

Глава 3

– Да, и ещё кое-что, – обернувшись уже в дверях, бросил я дознавателю. – При обыске ищите вещи других жертв. Если он оставил платье, то наверняка хранит и другие «сувениры» на память, чтобы пересматривать и наслаждаться воспоминаниями о преступлениях.

Николаевич замер, стоя у окна, его спина напряглась. Мужчина медленно обернулся, взгляд был тяжёлым и оценивающим, но не раздражительным.

Дверь за моей спиной захлопнулась, и в лицо ударил запах плесени и пота. Меня снова повели по тёмным коридорам, то и дело подгоняя.

– Я уж думал, Николаевич смягчится, и ты отделаешься камерой, – с непонятным сожалением произнёс конвоир.

Я лишь пожал плечами, насколько позволяли раны на спине.

– Видимо, моё обаяние не сработало.

– Не в этом дело, – понизив голос, возразил он. – Начальство не жалует, когда кто-то умнее него кажется. Особенно, ежели ты…

Он запнулся, сглотнув.

– Особенно если я «немаг»? – договорил я.

Ответом стало молчание. Красноречивее не придумаешь. В любых мирах власть не любит, когда её оставляют в дураках.

Наш путь пролегал через лабиринт коридоров с решётчатыми дверями. У каждой меня прижимали лицом к шершавому холодному камню или решётке, пока раздавался лязг ключей, скрежет механизмов и непонятное шипение, словно кто-то выпускал пар. Процедура, отточенная до автоматизма, рождала в душе гнетущее ощущение безысходности.

– Лицом к стене! – заученной фразой скомандовал конвоир, и я послушно ткнулся носом в стену, вот только до следующей двери было ещё далеко.

– Эй, Михалыч! – вдруг крикнул он в другой конец коридора. – Открой-ка нам двенадцатую!

В темноте послышался лёгкий шорох, будто кто-то, с трудом переставляя ноги, вышел из ниши.

– Уверен? – раздался хриплый голос в ответ.

– Уверен, – безразлично ответил мой провожатый.

Из-за решёток тут же посыпались приглушённые возгласы:

– В двенадцатую ведут!

– Кого?

– Дьявол его знает, впервые вижу.

– Дай посмотреть!

– Не толкайся, чёрт!

Я стоял, уткнувшись носом в кладку, и слушал этот хор преисподней.

– О, смотрящий, глянь-ка! Это ж нашего ведут! Доигрался, малыш⁈ – просипел кто-то совсем рядом.

Меня дёрнули вперёд. Я шёл, чувствуя себя персонажем романа Стивена Кинга, которого ведут прямиком в пасть к Пеннивайзу.

Железная решётка карцера со скрежетом отворилась, и меня втолкнули внутрь. Я приготовился к худшему: сырой каменный мешок, солома, полная вшей, и ведро в углу, но реальность оказалась иной.

Это была одиночная камера. Но не карцер в моём понимании.

На цепях висела дубовая койка, на которой лежал соломенный матрас и даже застиранная, но чистая простыня. В углу – деревянная параша, от которой, конечно, пахло, но не смертельно. И даже небольшой столик около кровати.

А главное, тут было окно, в отличие от большой камеры напротив. Оно располагалось у самого потолка, и оттуда тянуло прохладным, но свежим воздухом. А ещё в окне виднелся небольшой клочок посеревшего вечернего неба.

«Настоящие 'VIP-апартаменты», – едва не рассмеялся я вслух. Вот только все, от конвоиров до зеков, боялись этого места как чумы.

Вскоре по коридору с оглушительным лязгом покатилась тележка, запряжённая угрюмым поваром-зеком, лицо которого не выражало ровным счётом ничего, кроме скуки и лёгкого отвращения к собственной работе.

Он швырял помятые жестяные миски в протянутые через прутья руки.

Внутрь с чавкающим звуком шлёпалась мутная жижа с бледными ошмётками капусты и парой полупрозрачных кружков морковки. Вслед летел обломок чёрного хлеба, часто отскакивая от миски и падая на грязный пол.

В камере напротив трое молодых парней, которых я уделал, окружили старого деда, сидевшего на полу у решётки.

– Ну-ка, скелет, поделись. Тебе всё равно не дожить до лета, – шипел один, забирая у старика хлеб, – а нам силы копить. На рудниках пригодятся.

Старик даже не сопротивлялся. Он лишь глубже втянул голову в плечи, словно черепаха, и его острый подбородок уткнулся в грудь. Казалось, дед просто заснул, отключился от реальности, в которой его последний ужин уплывал в чужие жадные рты.

– Эй! – рявкнул я, не выдержав, и ударил кулаком по холодным прутьям решётки. – Верните деду еду! Он же помрёт!

Троица обернулась на мой голос. Их лица расплылись в карикатурных ухмылках.

– О, смотрите, наш долгожитель! – крикнул вертлявый. – Не зарься на наше, новенький! Лучше о себе подумай!

– Правильно, – подхватил второй, нарочито громко чавкая украденным хлебом. – Тебе, благодетелю, тоже пайка скоро не понадобится. Ночью в гости наш сосед наведается, слышишь?

Они показали в сторону соседней камеры, с которой я граничил стеной, откуда доносилось лишь тяжёлое ровное дыхание, и захохотали. Смех парней был похож на лай больных собак.

В этот момент тележка подкатила ко мне. Повар уже потянулся к жестяной миске, но его взгляд скользнул по моему лицу, и рука вдруг дрогнула. Он молча отставил жесть, нагнулся и достал глиняную, хоть и потрёпанную, миску. Налил в неё ту же бурду, но показалось, что погуще.

Затем повар сунул мне не один, а два ломтя хлеба и, ко всему прочему, поставил на «кормушку» вторую, маленькую миску, доверху наполненную серой ячневой кашей, от которой в воздух поднимался слабый, но такой манящий запах чеснока и топлёного сала. Но и это было не всё, помимо перечисленного он дал мне ложку, а соседям приходилось есть руками.

Над всей этой роскошью тут же начали кружить мухи. Жирные, наглые, чёрные. Они садились на края мисок, на хлеб, трудились лапками, будто осваивая новые владения.

Волна брезгливости подкатила к горлу. Но я видел, как на эту еду смотрят из соседних камер. Смотрят голодными волчьими глазами. И я понял: здесь нет места брезгливости. Здесь есть место только силе. А сила – это калории.

Я отогнал мух, сел за стол и стал есть. Быстро, не давая мозгу анализировать вкус и консистенцию.

Это было просто топливо.

Один кусок хлеба я съел, запивая похлёбкой. Второй, оглядевшись, зажал в кулаке.

Когда повар ушёл, собрав посуду, и большинство заключённых разбрелись по своим местам в камерах, я просунул руку через прутья и перебросил оставшийся ломоть через проход в камеру к старику.

– На, дед, держи.

Хлеб упал ему на колени. Старик вздрогнул, словно его ударили током.

Он медленно, с недоверием поднял кусок дрожащими костлявыми пальцами. Впалые глаза блеснули во тьме камеры, отражая тусклый свет ночника.

– Спасибо, сынок, – голос был похож на шелест сухих листьев.

Он не стал есть сразу, а порылся в складках своей робы и кинул мне через решётку что-то маленькое и тёмное.

Машинально поймал. В ладони лежала старая потёртая медная пуговица.

– Что это?

– Пуговица, – старик с трудом улыбнулся.

– Зачем? – удивился я.

– За хлеб, – старик ткнул в сторону ломтя. – Не люблю быть должным. Считай, расплатился.

Эта фраза прозвучала так, что я не понял: заплатил дед только за этот кусок, или за все будущие, что я мог бы ему передать.

– Добрый ты. Не место тут доброте. Сгноят её тут.

– Меня, кажется, итак сгноить собираются, – я усмехнулся. – По слухам, я тут и недели не протяну.

Старик жадно, но медленно отламывал маленькие кусочки хлеба и отправлял их в беззубый рот, тщательно пережёвывая.

– Ты… откуда будешь? – спросил он, доев.

– Не помню, – сказал я, решив держаться своей легенды. – Память отшибло. Очнулся в Центральном парке.

– А имя-то своё помнишь?

– Дмитрий.

Старик резко кивнул.

– Ну, Дмитрий, раз имя помнишь – значит, и память к тебе вернётся. Голова – она крепче, чем кажется. Всё наживное забудет, а своё – вспомнит.

В его словах была такая твёрдая и непоколебимая вера, что мне на мгновение и самому захотелось в это поверить.

– Спасибо, – я придвинулся ближе к решётке, понизив голос. – А ты… ты не объяснишь, что это за место такое? Все шепчут «рудники», «плаха»… А я, как дурак, ничего не понимаю.

Старик тихо откашлялся, оглядевшись по сторонам.

– Это, сынок, не тюрьма, – так же тихо начал он. – Это следственный изолятор при городовом управлении. Сюда сажают тех, кого судить будут. А суд здесь скорый. Отсюда только два пути.

Он поднял дрожащий палец с кривым жёлтым ногтем.

– Первый – на плаху. За особо тяжкие. Второй… – он тяжело вздохнул, – на рудники. И рудники те, скажу я тебе, зачастую хуже плахи. Плаха – это раз, и готово. А на рудниках… там смерть медленная. От камня в лёгких, от истощения, от побоев надсмотрщика, ну и от монстров…

– И долго там… живут? – спросил я, чувствуя, как по спине пробегает холодок.

Старик горько усмехнулся.

– Смотря какой срок дадут. Год – шанс есть, крепкий мужик может выдюжить. Два года – это уже пятьдесят на пятьдесят. Кости сломаешь, здоровье угробишь, но, глядишь, выползешь. А вот три года и больше… – он покачал головой, – с имперских рудников живым ещё никто не возвращался. Ни один. Там не люди работают, там дрова. Человеческие дрова. Пока не сгорят дотла.

– Заткнись, старый хрыч! – вдруг рявкнул из темноты один из «шестёрок». – Ишь, разболтался! Да и твоему кормильцу, я гляжу, ночевать не охота? Может, ему про соседа расскажешь? Как он по ночам в гости ходит!

Старик испуганно замолк, снова втянул голову в плечи и уткнулся подбородком в грудь, словно пытаясь стать невидимым.

Но я уже услышал главное. Плаха или рудники. Быстрая смерть или медленная. Выбора, по сути, не было. Нужно искать третий путь.

Наступила ночь.

На весь коридор громко храпел дежурный, из камер доносился шёпот. От окна сильно сквозило. Накрылся простынёй и, к своему удивлению, почти мгновенно провалился в сон.

Мне снилось, что я стою среди каких-то руин под небом цвета ядовито-зелёного янтаря. Но почему-то не могу пошевелиться. Передо мной, в роскошных одеждах, ходил молодой человек с надменно поднятым подбородком. Его пальцы были унизаны перстнями, на запястье виднелась татуировка, а взгляд прожигал меня насквозь.

Внезапно в моей голове что-то дрогнуло. Я почувствовал чужое, скользкое и настойчивое присутствие. Оно пыталось влезть в моё сознание, раздвинуть мысли, словно завесу, и заглянуть внутрь. Давление нарастало, грозя раздавить мою волю.

Но мозг, натренированный за десятилетия выдерживать информационные атаки рекламы, соцсетей, спама и прочего мусора, среагировал на удивление спокойно.

Я не стал сопротивляться в лоб.

Вместо этого мысленно возвёл стену. Не монолитную, а состоящую из миллионов обрывков чужих песен, рекламных слоганов, цитат из книг и фильмов, белого шума телевизионных помех. Хаотичный и бессмысленный поток данных, в котором тонула любая логика.

Наваждение отступило. Лицо незнакомца исказилось от изумления и ярости.

Потом давление повторилось, но результат был тем же. Я напевал себе под нос прошлогодние хиты, вспоминая рожи артистов с новогоднего огонька.