Текст книги ""Фантастика 2026-174. Компиляция. Книги 1-28 (СИ)"

Автор книги: Миф Базаров

Соавторы: Вячеслав Белогорский,Никита Муравьев,Игорь Перах,Ирина Фуллер,Сергей Евтушенко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 280 (всего у книги 328 страниц)

Глава 7 Прощай

Бах – и сердце остановилось.

Будто в груди лопнула туго натянутая пружина. Я снова видел эти глаза – огромные, темные, до боли знакомые. И они снова, как два сверхмощных магнита, неумолимо тянули меня к себе. В эту секунду исчезло всё: оглушительный грохот музыки из колонок «Юпитера», душный полумрак комнаты, раздвинутый стол-книга, лица пьяных одноклассников... Нас не было здесь. Не было этой квартиры. Был только я, она и ледяная пустота между нами.

И лишь где-то на самой периферии угасающего сознания пульсировала острая, отрезвляющая боль в руке. Марина. Её тонкие пальцы мертвой хваткой вцепились в мою руку, буквально пронзая ногтями в кожу. Это был мой единственный якорь в ускользающей реальности.

Бах – сердце судорожно дернулось, забилось снова, и весь мир с шумом вернулся на свое место.

Лена тоже на секунду замерла на пороге, но быстро пришла в себя. На её лице появилось то самое упрямое, гордое выражение, которое я так хорошо помнил. Она уверенно, прошла в глубь комнаты к столу. Нашла глазами единственное свободное место на продавленном диване и села туда, подчеркнуто не заботясь о том, поместится ли где-то рядом её спутник.

Аслан вошел следом. Он выглядел пришибленным и нелепым Он явно чувствовал себя здесь чужаком,и как то по собачьи преданно сморел на Лену, топчась у косяка, переводя растерянный взгляд с Лены на меня.

Катя, поймав повисшую в комнате тяжелую, звенящую паузу, виновато посмотрела на меня своими глазами и поспешно поднялась навстречу вошедшим, пытаясь сгладить неловкость.

Руслан, уже знатно окосевший от домашней наливки, тупо смотрел на Катю пытаясь как бы сказать. Ну помоги . В его затуманенном алкоголем мозгу явно со скрипом крутились шестеренки, пытаясь сообразить, как реагировать на эту внезапную встречу бывших влюбленных.

Я медленно, преодолевая внутреннее сопротивление, повернул лицо к Марине.

Она смотрела на меня в упор. В её темных глазах застыл немой, колючий вопрос: «Это она? Та самая Лена?» На её красивом, чуть смуглом лице бледность проступила так отчетливо, что её невозможно было скрыть даже под мягкими тенями полумрака. Её гордость сейчас была ранена не меньше моей.

Я едва заметно кивнул. Да. Это она.

– Ты хочешь с ней поговорить? – тихо, одними губами спросила Марина. В её голосе не было злости – только странное, взрослое понимание и затаенная тревога.

Я покачал головой.

Вся хмельная легкость, вся вишневая сладость домашней наливки исчезли из моей головы мгновенно. Будто их и не было никогда. Отрезвление вышло жестким, ледяным и чистым – так набежавшая океанская волна слизывает с берега хрупкий песчаный домик, оставляя после себя только мокрый песок.

– Уходим, – спокойно и тихо сказал я Марине.

На её лице мгновенно отразилось колоссальное, глубокое облегчение. Плечи под костюмом опустились, а хватка моей руки наконец ослабла. Она коротко, согласно кивнула.

– Едем ко мне, – так же тихо, но удивительно твердо и успокаивающе произнесла она, заглядывая мне в глаза.

Я молча кивнул в ответ.

Мы начали пробираться к выходу через полный людьми зал. Я двигался спокойно, но внутри всё было натянуто, . Я буквально кожей, каждой клеточкой на спине чувствовал тяжелый, жгучий взгляд Лены, который провожал меня до самых дверей. Возле вешалки я перехватил растерянного Руслана, коротко и крепко хлопнул его по плечу в знак прощания, а затем наклонился к Кате и мягко поцеловал её в щеку. Она посмотрела на меня с тихой, понимающей грустью.

Марина быстро взяла свою сумочку, и мы выскочили на улицу, вырываясь из душной, пропахшей табаком квартиры на свежую прохладу сентябрьского вечера.

– Она... – тихо начала Марина, заглядывая мне в глаза и пытаясь подобрать слова.

Но договорить она не успела.

Тяжелая, деревянная входная дверь подъезда за нашими спинами с грохотом распахнулась, глухо ударившись о бетонную стену. Из темного проема на слабо освещенную улицу вихрем выскочила Лена. Её вролосы слегка растрепался, а в глазах горел отчаянный, лихорадочный огонь.

– Стой, Пахомов! – звонко, на весь двор выкрикнула она, тяжело дыша. – Теперь-то ты от меня не убежишь! Ты все-таки поговоришь со мной!

И в ту же секунду пальцы Марины снова мертвой, стальной хваткой впились мне в ладонь. Она сделала едва заметный шаг вперед, закрывая меня своим плечом, словно пытаясь защитить.

Марина смотрела на Лену, не отпуская мою руку. Но я мягко высвободил ладонь и сделал полшага вперёд – сам. Не дело прятаться за девушку.

Подожди меня хорошо я ласково улыбнулся ей ,я видел что ей сеййчас особенно тяжело

Она отошла только на 10 шагов не ббольше

.

– Поговорим, – спокойно сказал я. – Раз ты так хочешь.

Лена тяжело дышала. Стояла в круге тусклого фонарного света, растрёпанная, и смотрела на меня так, будто год копила этот взгляд.

– Хочу, – выдохнула она. И тут же, без перехода: – Ты вообще понимаешь, что ты со мной сделал? она гооврила громко и ей было все равно

– Не понимаю, – ровно ответил я. – Объясни.

– Не понимаешь, – горько усмехнулась она. – Ну конечно. Ты исчез, Пахомов. Первый раз – на Енисей, на всё лето. Я ждала. Ты вернулся – на два месяца. Два месяца, слышишь? А потом снова исчез. На целый год. И я опять ждала. Как дура.

Я молчал. Возразить было нечего. Всё так и было.

– Письма твои я читала, – продолжала она тише. – «Спецшкола, спортивный интернат, всё хорошо». Складно. Только знаешь, как это выглядело со стороны? Парня посреди ночи увозят со двора какие-то люди в штатском. Он пропадает на год. И пишет аккуратные письма, будто под диктовку. А по району уже шепчутся, что Пахомова взяли за валюту. Что сидит.

– И ты поверила, – сказал я. Не вопрос. Утверждение.

– А что мне было думать? – она вскинула голову. – Я не дура, Игорь.Этот твой дядя Серёжа во дворе. Корочки. Твоё исчезновение. Письма из-под Москвы. Мама твердила: забудь, он тебе не пара, он бандит, ты себе жизнь сломаешь. И я… – она запнулась. – Я не сразу. Я долго не верила. А потом просто устала боротся в одиночку. Знаешь, как легко из белого сделать чёрное, когда тебе каждый день капают на мозги, а человека рядом нет и спросить не у кого?

Вот тут она была права. Из белого сделать чёрное – дело пары месяцев. Особенно когда тебе семнадцать, мать давит, а тот, кого ты любишь, молчит за тысячу километров.

– И ты сошлась с Асланом, – сказал я.

Она дёрнулась, будто я ударил.

– Сошлась, – тихо. – Назло. Себе назло, не тебе. Чтобы жить, понимаешь? Чтобы не сидеть и не ждать привидение. Аслан хороший. Верный. На руках носит. – Она усмехнулась, и в усмешке было больше боли, чем злости. – Только знаешь, что я поняла? Что я с ним делаю?

Я молчал.

– Я его топчу, – сказала она глухо, глядя в сторону. – Каждый день. Он мне слово – я ему десять. Он мне цветы – я ему, что дёшево. Он терпит. Прощает. Смотрит вот этими своими собачьими глазами и прощает всё. А я топчу ещё сильнее. И не могу остановиться.

Она наконец подняла на меня глаза.

– И только сегодня, когда я тебя в дверях увидела, я поняла почему. Я ведь его меряю тобой, Пахомов. Каждый день, не замечая. И каждый раз он проигрывает. Он не виноват, что он не ты. А я его за это казню. Это подло, я знаю. Но я ничего не могу сделать.

В переулке было тихо. Где-то наверху, в окнах Руслана, всё ещё бубнила музыка, но сюда долетал только глухой ритм.

Аслан стоял в дверях подъезда. Слышал, наверное, всё. И не уходил. Стоял и смотрел на неё – преданно, обречённо, как смотрит человек, который всё про себя понял, но уйти не может.

Вот тут и была вся беда. Лена меня любила – это читалось в каждом слове. Но любила не настоящего меня, которого не знала и не могла знать. Любила образ – мальчика, до Чехова. А того мальчика больше не существовало. И сказать ей правду я не мог. Не «я тебя разлюбил», не «у меня теперь другая» – а ту правду, единственную, которая всё бы объяснила. Что я не сидел. Что меня не за валюту. Что я не бандит. Это была чужая тайна, государственная, и за неё с меня бы спросили так, что мало не показалось.

Я мог сказать ей только одно, и оно ничего не объясняло.

– Я не сидел, Лен, – тихо проговорил я. – Это правда. Но больше я тебе ничего сказать не могу. Не потому, что не хочу. Потому что не имею права. И ты мне не поверишь – я бы на твоём месте тоже не поверил.

Она смотрела на меня долго.

– Вот видишь, – наконец сказала она. И в голосе уже не было крика – только усталость. – Опять загадки. Опять «не могу сказать». Ты всегда был такой. Весь в себе, весь в каких-то своих делах, тайнах, расчётах. Будто на сто лет старше всех нас. С тобой невозможно просто жить, Пахомов. Просто гулять, держаться за руки, строить планы. Ты всегда где-то не здесь.

И в этом она тоже была права. Куда правее, чем сама понимала.

– А мне хочется жить, – тихо закончила она. – Понимаешь? Просто жить. Чтобы человек был рядом, а не исчезал. Чтобы можно было спросить и получить ответ. Аслан – он простой. С ним скучно. Но он здесь. А ты…

Она не договорила. Перевела взгляд на Марину, стоявшую чуть поодаль, – оценила её взрослую красоту, дорогой костюм, спокойствие – и что-то в её лице окончательно погасло.

– А ты уже не мой, – сказала она совсем тихо. – Я вижу.

Я смотрел на неё, и мне было до боли, до спазма в горле жаль её. И себя. И того, чего уже не вернуть.

Господи, как же я хотел снова стать тем мальчишкой. Сидеть с ней за одной партой, ловить её насмешливый взгляд через ряд. Бежать после уроков домой, чтобы вечером встретиться у подъезда. Делать вместе домашку, путаясь в её тетрадях и своих мыслях. Чувствовать тепло её руки, её дыхание, её доверчивое, наивное «я тебя дождусь». Всё это было настоящим. Самым настоящим, что у меня случилось в этой второй, безумной жизни.

Но я смотрел на неё и понимал: это уже прошлое. Закрытая дверь.

Даже если мы сейчас бросимся друг другу навстречу, даже если всё вернётся – ничего не будет как раньше. Я не смогу забыть, что меня предали. А меня предали – пусть не со зла, пусть под давлением, пусть от усталости и страха, но предали. Не дождались. Поверили чужой брехне быстрее, чем мне. А она – она каждый раз будет вздрагивать и замыкаться, натыкаясь на мои тайны, на моё вечное «не могу сказать», на этого странного, взрослого, чужого человека внутри знакомого мальчишки.

Та Лена – школьная, светлая, с хрустальными замками в голове – осталась в прошлом. И тот мальчишка, что любил её до Енисея, до КГБ, до Чехова, – тоже остался там. Их больше нет. Ни её, ни его.

А есть новый Игорь Пахомов. Который решил идти дальше. Вперёд. Даже если больно. Даже если эта рана не затянется никогда.

– Прощай, Лена, – тихо сказал я. – Живи. Просто живи. У тебя получится.

Она не ответила. Только смотрела – долго, мокро блестящими глазами, – а потом резко отвернулась и пошла обратно к подъезду, где в тёмном проёме всё ещё маячил преданный, обречённый силуэт Аслана.

Я отвернулся первым. Так было легче.

Марина молча взяла меня за руку и повела к машине.

Она не сказала ни слова. Ни тогда, у подъезда, ни когда мы сели в её белую «шестёрку». Просто резко повернула ключ, и движок взревел. Машину она вела на повышенной, злой скорости – стиснув зубы, вцепившись тонкими пальцами в руль так, что побелели костяшки. Фонари неслись мимо размытыми жёлтыми полосами, ночной Хабаровск летел навстречу и проваливался назад. Она молчала, и в этом молчании было всё разом: ревность, страх, что я останусь там, у того подъезда, в том прошлом, – и яростное, упрямое желание вырвать меня оттуда, забрать себе, целиком.

Я тоже молчал. Мне нечего было сказать. Да и не нужно.

В её квартире было темно и тихо. Мать, видимо, ещё не вернулась.

Марина закрыла за нами дверь, прислонилась к ней спиной на секунду – а потом повернулась ко мне. В полумраке прихожей её глаза горели тем самым тёмным, отчаянным огнём.

И она не стала ничего говорить.

Просто шагнула ко мне вплотную, рванула молнию моей куртки, стянула её с плеч и отшвырнула на пол. Её руки, обычно такие осторожные, сейчас были жадными, требовательными, почти злыми. Она целовала меня так, будто хотела стереть с моих губ память о другой, выжечь дотла всё, что осталось там, у чужого подъезда. Будто доказывала – мне, себе, всему миру, – что я здесь. С ней. Только с ней.

И я не сопротивлялся.

Я позволил ей снять с меня всё – рубашку, память, тяжесть этого вечера, ноющую рану, которая ещё пульсировала где-то под рёбрами. Позволил утащить себя в тёмную спальню, в её тепло, в её отчаянную, ревнивую нежность. Она брала свое жадно, исступленно, без слов – и в этой её ярости было больше любви, чем во всех клятвах на свете.

А я отдавался этому без остатка. Потому что это было настоящее. Живое. Здесь и сейчас.

И где-то в этом тёмном, горячем, спасительном водовороте старая рана наконец затихла. Не зажила – нет. Но затихла. Уснула.

Этого пока было достаточно.

Глава 8 Серые будни

Хабаровский октябрь безжалостно сорвал с деревьев остатки золотой листвы, накрыв город серым, пронизывающим туманом с Амура. По утрам лужи схватывались хрупким ледком, воздух остро пах прелой листвой, и народ уже переоделся в куртки и тёплые сапоги.

В институте началась настоящая учёба. И, честно говоря, это был ежедневный, изнурительный экзамен на прочность для моей потрёпанной психики.

Приходилось буквально за шкирку держать собственные рефлексы и заново знакомиться с группой. Однокурсники приехали с обязательной сентябрьской «картошки» уже сплочёнными, спевшимися под дешёвый портвейн у костров, пережившими свои первые студенческие романы. Я для них с самого начала был чужаком, белой вороной. Но хуже всего было другое: по коридорам вуза уже вовсю гулял сочный, развесистый слух – дескать, первокурсник Пахомов не поехал в колхоз неспроста, а потому что крутит роман с дочкой самого декана. Сплетники, как водится, всё переврали, доведя наши отношения чуть ли не до свадьбы, но сути это не меняло.

Группа мгновенно раскололась на два лагеря.

Первые – карьеристы и приспособленцы всех мастей – лезли без мыла в душу, заискивающе заглядывали в глаза, наперебой предлагали дружбу, надеясь через меня выслужить лояльность начальства. Вторые – гордые комсомольские идеалисты и завистники – демонстративно морщили носы при моём появлении и шептались по углам про «блатного мажора».

Я смотрел на эту мышиную возню с высоты прожитых лет и мысленно посмеивался. Мне с ними детей не крестить. Пусть развлекаются.

Проблемы начались, когда пошло стандартное студенческое «деление слонов» – раздача общественных ролей. На первой же неделе на меня нагло попытались спихнуть старосту группы. Мотивация у активистов была железная и циничная:

– Пахомов, ну ты же у нас ближе всех к начальству! Тебе в деканат двери ногой открывать. Вот и отдувайся за всю группу перед деканом.

Отбрехался я от этого сомнительного счастья в – сославшись на тяжёлое прошлое, расшатанное здоровье и необходимость регулярных медицинских процедур. Тратить драгоценное время на казённые собрания, учёт посещаемости и сбор комсомольских взносов я не собирался. У меня были дела поважнее.

Марина.

Её на пятом курсе взяли в оборот по-взрослому. Началась тяжёлая клиническая практика – палаты, перевязочные, ассистирование на многочасовых операциях, ночные дежурства. Она возвращалась бледная, с тёмными кругами под глазами и дрожащими от усталости пальцами. И в эти моменты в ней просыпалась какая-то дикая, лихорадочная потребность во мне. Она молча, жадно тянула меня в постель, словно пыталась выжать из моего молодого, сильного тела всю жизненную энергию – заглушить въевшийся запах больничного эфира и хлорки.

А после, накинув на плечи шёлковый халат, сидела до глубокой ночи за письменным столом, обложившись неподъёмными справочниками по хирургии.

Я устраивался рядом, на зелёном ковролине, лениво листал учебники и в который раз пытался понять: на кой, спрашивается, чёрт мне, трижды битому жизнью, зубрить Историю КПСС?

Это был чистый, незамутнённый маразм. Я тратил часы на заучивание докладов генерального секретаря и решений двадцать седьмого съезда – точно зная, что ровно через пять лет, в девяносто первом, эта великая партия будет запрещена, её архивы опечатаны, а идеология выброшена на свалку истории. Но зубрить приходилось. Как и химию, гистологию, латынь и бесконечную анатомию с её буграми и щелями на человеческих костях. И вот в одно из таких промозглых, сырых октябрьских утр, когда я на бегу растёгивал куртку, опаздывая на первую пару по гистологии, дорогу мне преградила строгая секретарша из деканата.

– Пахомов! – гаркнула она на весь коридор, поправляя съехавшие на кончик носа очки. – Стой! Быстро в деканат. Тебя ждут.

Я затормозил, едва не поскользнувшись на влажном паркете.

– Тамара Васильевна, у меня же пара сейчас. Ковров за опоздание три шкуры спустит.

– Меньше разговаривай. Марш в деканат, дело срочное.

Внутри нехорошо ёкнуло. Я развернулся и быстрым шагом направился в административное крыло.

Впрочем, в самом деканате меня держать не стали. Сухощавая методистка лишь мельком взглянула на меня и молча ткнула пальцем в массивную дверь в конце коридора:

– Тебе туда. В кабинет парторга.

Кабинет парторга. Оплот партийной дисциплины и идеологического контроля. Самое гнусное место в любом советском учреждении. Я глубоко вздохнул, настраиваясь на скучную нотацию о моральном облике советского студента, и без стука толкнул тяжёлую дверь.

И застыл на пороге.

Самого парторга внутри не наблюдалось. Зато на кожаном диване, вольготно закинув ногу на ногу и прихлёбывая чай из стакана в подстаканнике, сидел полковник Зорин. А у окна, лениво разглядывая серый октябрьский двор, стоял майор Пяткин – наш любимый дядя Серёжа.

При виде меня дядя Серёжа расплылся в своей фирменной, приторно-вежливой улыбке чекиста на работе. Зорин лишь спокойно кивнул, указывая на свободный стул напротив дивана.

Глядя на их довольные, лоснящиеся физиономии, я почувствовал, как внутри медленно, но верно закипает глухая ярость.

«Господи, – мысленно взмолился я, сдерживая рвущееся наружу проклятие, – ну почему опять вы? Чтоб вы оба прямо сейчас снотворного вперемешку со слабительным напились. Тройной дозой».

– Ну, здравствуй, студент, – мягко, с лёгкой хрипотцой произнёс Зорин, ставя стакан на стол поверх партийных газет. – Проходи, присаживайся. Пора поговорить о делах нашей великой Родины.

На моём лице всё-таки промелькнула едва заметная гримаса. Зорин, с его феноменальной наблюдательностью контрразведчика, этот микрожест, разумеется, не упустил.

– Что не так, Пахомов? – вкрадчиво поинтересовался он, прищурившись.

Взрослый разум вовремя подал сигнал тревоги. С этими хищниками нужно держать скворечник наглухо закрытым. Никаких лишних эмоций, никакого гонора.

– Всё в порядке, Илья Игоревич, – я мотнул головой, гася раздражение, и послушно сел на жёсткий стул. – Устал просто. Учёба.

– Ну-ну, – Зорин откинулся на спинку. – Рассказывай.

– Что рассказывать? – я включил проверенную тактику тупого курсанта. – Учусь. С группой знакомлюсь. На лекции хожу.

– Не прибедняйся, – мягко перебил полковник. – Линию поведения ты себе уже выбрал, это я вижу. Давай ближе к делу. Скажи мне, Игорь, что ты думаешь про нефть?

Я едва заметно усмехнулся про себя. Ага. Наконец-то дошло, умники в погонах. Значит, петух жареный всё-таки клюнул куда надо. Пока с трибун вещали про пятилетки, вы только пенсионеров да пионеров гонять умели, а как реальный кризис на пороге – сразу бежите к малолетке за прогнозами.

– А что про неё думать? – я пожал плечами как можно обыденнее. – Нефть упала. И падать будет дальше. Соответственно, валюты в стране нет и не предвидится. А тут ещё Михаил Сергеевич со своей борьбой за трезвость. Бюджет лишился последних «пьяных» рублей. Денег у вас сейчас – кот наплакал.

– Но ты знал об этом заранее? – резко подал голос от окна дядя Серёжа. В его глазах читалось напряжение.

– Не знал, – ровно ответил я, глядя мимо майора прямо на Зорина. – Догадывался.

– Ты ещё на дне рождения Лили вовсю распинался, что нефть рухнет, а антиалкогольная кампания добьёт экономику, – набычился Пяткин, делая шаг ко мне. – На чём основывались твои выводы? Какая аналитика? Источники?

Я промолчал. Просто продолжал спокойно, не мигая, смотреть на Зорина, полностью игнорируя нависающего майора.

– Ты что, оглох, Пахомов?! – Пяткин начал заводиться.

– Отвечай, Игорь, – негромко, но веско произнёс Зорин.

– Нет у меня никаких выводов и аналитических центров за спиной, – я наконец перевёл взгляд на полковника. – Я же ещё на конспиративной квартире вам говорил: это спонтанные озарения. Накатывает – и я вижу цифры, логические цепочки. Плюс умение читать между строк обычные советские газеты. В них, если знать, куда смотреть, информации больше, чем в ваших закрытых сводках.

Я выдержал короткую паузу и с лёгкой издёвкой глянул на дядю Серёжу:

– Я ведь ещё в прошлом году вам про нефть твердил. И что? Успели принять меры? Сбросить активы? Подстраховаться?

– Нет, – сухо ответил Зорин, и в его голосе мелькнула тяжёлая, государственная горечь. Он коротко взглянул на притихшего майора. – Не успели. Система неповоротлива, Игорь. Но теперь у меня к тебе большая просьба. Как только почувствуешь новое... хм... озарение – сообщай мне. Лично. Мгновенно.

– У меня пока тишина в эфире, – я равнодушно повёл плечами. – Учёба всё время сжирает. Каждый день таскаюсь из Южного на трамваях, в давке, потом пешком по слякоти. Плюс быт, Марина с её практикой. Устаю как собака. Простите, товарищ полковник, но мне сейчас не до великих прогнозов.

Зорин понимающе прищурился:

– Ты хочешь сказать, Пахомов, что бедствуешь и тебе нужна государственная поддержка?

Я молча кивнул. А почему нет? Хотят использовать мой мозг – пусть платят по счетам.

– Но мы ведь помогли тебе с институтом, – вкрадчиво вставил дядя Серёжа, и в тоне снова скользнула циничная ухмылочка. – Поступил без экзаменов, на всём готовеньком.

И вот тут у меня внутри со звоном лопнула последняя струна терпения. Весь накопившийся за месяц яд, вся злость на их Контору, сломавшую мне жизнь, рванули наружу.

– Помогли?! – я резко развернулся к майору. – Вы меня закинули к чёрту на рога! И даже не удосужились придумать нормальную, чистую легенду для школы и соседей! Вы хоть в курсе, какие слухи теперь ходят по моему родному району?! Вся шпана, все девчонки уверены, что я целый год чалился на малолетке по восемьдесят восьмой, за валюту! Из-за вашей лени Ленка считает меня уголовником, а однокурсники шарахаются как от прокажённого!

Майор цинично ухмыльнулся и беззаботно пожал плечами:

– Зато какая естественная легенда прикрытия, Пахомов. Натуральная. Ни у кого лишних вопросов не возникло. А родители твои и так знали, где ты. Так что не разыгрывай тут драму.

Сука. Так это он.

Внутри всё мгновенно заледенело. В эту секунду я отчётливо понял: слух про валютную зону пустил лично дядя Серёжа. Пустил просто так – от оперативной лени или из мелкой, грязной мести за то, что он не знает и никогда не узнает того, что знаю я.

Я медленно поднялся, подошёл к окну, за которым шумел холодный октябрьский дождь. В груди бушевал первобытный, обжигающий огонь. Я прекрасно понимал, что сейчас совершу несусветную, с точки зрения холодной логики, глупость. Но молодой, бурлящий гормонами организм требовал немедленного действия. И если я не сделаю этого сейчас – просто перестану себя уважать.

Я повернулся от окна, натянув на лицо мягкую, примиряющую улыбку. Дядя Серёжа, решив, что пацан сдулся, расслабился и шагнул мне навстречу.

И в этот миг я взорвался.

Чеховская подготовка сработала на чистых рефлексах мышечной памяти. Шаг вперёд, жёсткий разрыв дистанции. Я перехватил его вытянутую руку, уходя с линии возможного удара, подвернул бедро – и с глухим, тяжёлым грохотом впечатал стокилограммовую тушу майора КГБ спиной в паркет.

Дядя Серёжа и охнуть не успел. Я тут же перешёл на болевой замок, выкручивая его правую руку за спину до сухого треска в суставе. Пяткин взвыл от ослепляющей боли. Я уже занёс ногу для сокрушительного удара ботинком в печень...

Бах!

Мощнейший, выверенный удар в солнечное сплетение мгновенно вышиб из меня воздух. В глазах потемнело, лёгкие будто схлопнулись.

Зорин двигался с невероятной, нечеловеческой для его возраста скоростью. Одним точным ударом он сложил меня пополам, заставив жадно хватать ртом воздух, – и тут же наотмашь толкнул в грудь бешено орущего дядю Серёжу, который уже вскочил и с перекошенным лицом тянулся к кобуре под пиджаком.

– Стоять, Пяткин! – ледяным, громоподобным голосом гаркнул полковник, заслоняя меня собой. – Оружие убрал! Живо!

Я с трудом, со свистом восстановил дыхание, разогнулся – и, морщась, всё-таки улыбнулся прямо в перекошенное лицо майора.

– Тебе, майор, в спортзал бы походить, – выдавил я хрипло. – Расслабился ты. Мягкий стал.

– Я тебя... – Пяткин дёрнулся, но тяжёлая рука Зорина уперлась ему в грудь.

– Вместо спортзала, – спокойно продолжил полковник, не повышая голоса, но так, что в кабинете будто похолодало, – я тебя, Пяткин, отправлю в другое место. Сдашь капитану Сазоновой дело Пахомова. И на моё имя – рапорт о переводе. В другое отделение. И не в этом городе.

Дядя Серёжа задохнулся от возмущения, побагровел:

– Илья Игоревич! Да он же первый...

– Не в первый раз закрываю глаза на твои промахи, – холодно отрезал Зорин. – И этот слух про зону – твоя работа, я навёл справки. Испоганил мальчишке жизнь от лени и злости. А сейчас ты и вовсе зарвался. – Он медленно повернулся ко мне, и палец его уперся в мою сторону. – А ты, студент, заруби на носу. Ещё раз поднимешь руку на офицера при исполнении – поедешь не в спецшколу, а лес валить за Полярный круг. И никакие озарения тебя оттуда не вытащат. Понял меня?

– Понял, – спокойно ответил я, опускаясь обратно на стул.

И, несмотря на ноющую боль под рёбрами и трезвое понимание, что только что сглупил по-крупному, – улыбнулся.

Господи, как же я успел соскучиться по этому чувству. Совершенно неприличному, недостойному взрослого человека, постыдному – но такому сладкому. По тому простому, первобытному удовлетворению, когда наконец-то от души заезжаешь гадине в репу. Чехов выбил из меня страх, выбил спесь, но вот эту тёмную, звериную радость – не выбил. Она по-прежнему сидела во мне. И, кажется, никуда уходить не собиралась.

Итак, даже не обращая внимания на выходящего, ссутулившегося майора, Зорин продолжил, будто ничего и не случилось:

– Нефть.

Одно слово. Он произнёс его негромко, разглядывая меня поверх стакана с остывшим чаем, и в этом коротком слове было больше веса, чем во всех угрозах Пяткина. Полковник не давил, не нависал. Он просто смотрел – спокойно, цепко, как смотрит шахматист на доску, – и ждал.

Я мысленно усмехнулся. Вот он, настоящий хищник. Пяткин – мелкая шавка, кусает от обиды. А этот вцепился в единственное, что ему по-настоящему нужно, и не отпустит.

– Нефть, – повторил я. – Что конкретно вас интересует, Илья Игоревич?

– Всё, – просто ответил он. – Куда она пойдёт. Когда. И главное – когда страна снова увидит большие деньги.

Я помолчал, собираясь с мыслями. Тут можно было осторожно приоткрыть карты – ровно настолько, чтобы показать ценность, но не выдать источник.

– К сорока долларам за баррель она уже не вернётся, – наконец сказал я. – Во всяком случае, надолго – нет. Те жирные времена кончились. Дальше будет пила.

– Пила? – Зорин чуть приподнял бровь.

– Вверх-вниз, вверх-вниз. Как золото. – Я качнул рукой в воздухе, рисуя зубцы. – Подскочит – обвалится, снова подскочит – снова осядет. Никакого устойчивого роста. Просто болтанка на дне.

Полковник медленно поставил стакан на газеты.

– Допустим. А подскоки эти – от чего?

– От страха, – спокойно ответил я. – Любой короткий конфликт где-нибудь в Персидском заливе, любая заварушка у нефтяных вышек – и цена дёрнется вверх. Рынок паникует, все боятся, что перекроют поставки. Но... – я сделал паузу, – ненадолго. Подскочит и тут же сползёт обратно.

– Почему ненадолго? – Зорин подался чуть вперёд. Его это по-настоящему цепляло.

– Потому что нефти сейчас в мире – залейся. Эмираты, саудиты – они открыли кран на полную. У них этого добра под песком на сто лет вперёд, выкачать не успеют. Предложение огромное. А вот серьёзного потребителя, который выпил бы все эти излишки, пока нет. Запад своё уже взял, экономит, переходит на экономичные движки после семидесятых. Так что сколько ни пугай рынок войнами – на дне всё равно болото. Цену держит не страх, а тот, кто реально готов это всё купить и сжечь. А его пока нет.

Я замолчал.

А вот дальше говорить не стоило.

Потому что дальше я знал то, чего им знать было не нужно. Что по-настоящему, всерьёз и надолго нефть поползёт вверх только году к две тысячи четвёртому. И поднимет её не Запад, не война, не ОПЕК. Поднимет новый, ещё дремлющий гигант – Китай, который к тому времени проснётся, разгонит свои заводы на полную и начнёт жрать сырьё всего мира, как ненасытная топка. Вот тогда цена и рванёт к небесам.

Но до этого было восемнадцать долгих лет. И Советского Союза к тому моменту уже не будет на карте. А значит, и этим двоим – Зорину с его государственной горечью и Пяткину с его кобурой – все эти большие нефтяные деньги не достанутся. Просто потому, что не будет страны, в чью казну они могли бы лечь.

Так что про Китай, про две тысячи четвёртый, про всё это блестящее, недостижимое для них будущее я благоразумно промолчал.

– Значит, – медленно проговорил Зорин, внимательно следя за моим лицом, – большой нефти в ближайшие годы можно не ждать.

– Не ждать, – подтвердил я. – Затяните пояса, товарищ полковник. Надолго.

Он откинулся на спинку дивана и долго молчал, постукивая пальцами по колену. На его волевом, усталом лице проступила та самая тяжёлая, государственная дума, которую я уже видел. Кажется, он понимал больше, чем говорил. И, может быть, уже догадывался – не про меня, а про страну, – что затягивать пояса придётся не на годы. Что затягивать их будет уже некому.

– Хм. А у тебя, я смотрю, прояснилось в эфире, – Зорин сухо улыбнулся. – То «тишина», то целая лекция. Как же так, Пахомов?

– Да скорее всего это майор Пяткин эфир засорял, – я невозмутимо пожал плечами и кивнул на дверь, за которой только что скрылся опозоренный дядя Серёжа. – Как убрали помеху – так связь и наладилась.

Полковник коротко хмыкнул. В уголках его глаз мелькнуло что-то похожее на одобрение – оценил.

– Ладно, – он махнул рукой, и в голосе снова прорезались начальственные, отеческие нотки. – Засоряет он эфир, не засоряет – разберёмся. А ты давай-ка марш на учёбу. И учись хорошо. Вот в этом я тебе не помощник.