Текст книги ""Фантастика 2026-174. Компиляция. Книги 1-28 (СИ)"

Автор книги: Миф Базаров

Соавторы: Вячеслав Белогорский,Никита Муравьев,Игорь Перах,Ирина Фуллер,Сергей Евтушенко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 299 (всего у книги 328 страниц)

Глава 14 Рубикон

Я стоял у трёхэтажного здания ресторана «Саппоро» в самом центре Хабаровска и абсолютно не понимал, что делать дальше.

Знакомое паршивое чувство. Головой понимаешь, что поступаешь неправильно, а всё равно делаешь. Мозг орёт «остановись», а рука сама тянется к кнопке.

Со мной такое случалось редко. Я привык жить головой.

А здесь всё сошлось.

Шторм на середине реки был моим личным чистилищем. Амур – это вообще не речка для прогулок: два километра ширины и дурное течение. Когда поднимается ветер, волна не идёт к берегу, как положено. Воду крутит, будто в барабане, со всех сторон разом, и тянет к середине.

Даже не отравись я тогда рыбой, само наше спасение было чистой случайностью.

Я мог умереть дважды за одну ночь.

И вот с тех пор в голове сидит вопрос, от которого не отделаться.

А зачем, собственно?

С Алиской всё понятно, она мой якорь. Но ребёнок – это не ответ. Ребёнок – это причина не умирать. А я спрашиваю про другое: зачем так жить.

И вот тут я упираюсь в стену.

Потому что если разобраться честно, эта моя жизнь – точная копия прошлой. Разница только в количестве нулей.

В той, первой, я тридцать лет просидел у терминала, дёргая цифры туда-сюда. Заработал столько, что хватило бы на три жизни, и не потратил толком ни на что, потому что тратить было поздно и незачем.

Мне дали вторую попытку. Полную. С памятью, со знанием всего наперёд, в семнадцать лет, в стране, где можно было построить что угодно.

И что я построил?

Ровно то же самое. Только теперь я дёргаю цифры не в одиночку, а с полковником и Аркашей. Те же схемы, те же счета, те же ночные звонки. Даже одиночество то же самое, слово в слово.

Знание будущего не сделало меня умнее. Оно сделало меня быстрее. Я просто прошёл тот же круг за одиннадцать лет вместо сорока – и очутился в той же точке, только раньше.

И самое поганое, что я знаю, где именно свернул не туда.

Не в бизнесе. Не в девяносто пятом, когда меня пасли, а попали в Лену.

В феврале восемьдесят седьмого. В той кухне на улице Ленина, где стояла девчонка с дрожащими пальцами, а я смотрел на её новый шарф и придумал себе повод уйти.

Я тогда решил, что поступаю по-мужски. Что отпустить – благородно. Что мне так будет удобнее объяснить самому себе, почему я один.

Я всю жизнь делал одно и то же: заранее отходил в сторону, чтобы никто не успел отойти первым. Уходил раньше, чем меня оставят. И называл это то расчётом, то гордостью, то заботой о ней же.

А это был просто страх.

Мне семьдесят лет от роду, если считать по-честному. Я знаю, когда рухнет рубль и что ждет страну. Я умею считать чужие ходы на пять шагов вперёд.

А боюсь по-прежнему одного и того же: что скажут «нет» те кого люблю.

Из-за этого страха я потерял её тогда. Из-за него же три года не могу заставить себя ночевать в собственном доме – потому что там всё напоминает о женщине, которой уже нет . При жизни я и её толком не видел, всё был занят: заводы, схемы, командировки.А сейчас она все время со мной.

Хороший итог. Одну упустил, вторую не разглядел. Обеих любил задним числом.

И вот теперь я стою посреди Хабаровска, и уже десять минут не могу дойти до дверей ресторана.

Потому что там, внутри, сидит человек, которому я должен сказать три слова. И я боюсь их сказать точно так же, как боялся одиннадцать лет назад.

Ничего не изменилось.

Совсем ничего.

Черт курить охота. Постоял ещё минуту, глядя на своё отражение в стеклянной двери.

А потом я подошёл к дверям. Стеклянные створки плавно разошлись.

Поднявшись на второй этаж, я уже собрался сказать, что у меня заказан столик, но красивая девушка-администратор улыбнулась мне с порога и сама повела вглубь зала, к дальнему кабинету.

– Вас уже ждут, – тихо сказала она, чуть наклонив голову.

– Простите, вы не ошиблись?

Улыбка стала только шире.

Чёрт. Я её не знал совершенно, а вот она меня, похоже, знала прекрасно. Спорить я не стал.

Повернув голову, я увидел Марину. Она сидела в самом углу, в мягком плавающем полумраке. Этот этаж весь тонул в приглушённом свете – камерную атмосферу «Саппоро» я помнил ещё по прошлой жизни.

Сделав непроницаемое лицо, я пошёл к её столику, спиной чувствуя заинтригованный взгляд администраторши.

Скажу честно: к этой встрече я готовился. Костюм, свежая рубашка, запонки, хороший парфюм. Всё строго. Так, как и должен выглядеть мужчина, идущий на разговор. Галстук не надел – не люблю, шея не для этого.

Марина тоже подготовилась.

Красное платье. Не яркое, а глубокое, тёмное, из тех, что не кричат. Волосы распущены. Макияж сдержанный, но сделан рукой человека, который потратил на него не пять минут. И духи – хорошие, дорогие,

– Привет, – сказал я и сел напротив.

– Привет.

Пару секунд мы просто смотрели друг на друга.

– Честно говоря, я не был уверен, что ты придёшь.

– Я тоже, – спокойно ответила Марина. – До самого выхода из дома.

Подошёл официант. Я взял минеральной воды.

– Печень бережёшь? – Она чуть приподняла бровь. – Правильно. Хоть кто-то мои назначения выполняет.

– Выполняю. Иногда.

– Ага. Особенно когда врач сидит напротив.

Так мы проговорили минут двадцать. Ни о чём.

Она рассказала про больницу: как весь июнь выбивала фильтры, писала докладные, ругалась со здравотделом. Как в отделении второй год не работает вентиляция. Как летом дежурят через двое суток на третьи, потому что двое врачей уволились и уехали – один в Корею, другой торговать на рынке.

Я рассказал про Москву. Тоже ни о чём: пробки, дороговизна, вечная стройка.

Она про своих: мать вышла на пенсию, отец уехал в Америку.

Я про Алису: девять лет, отличница, характер материн.

Мы говорили спокойно, вежливо и совершенно не о том. Два человека пришли обсудить одно, а полчаса обсуждают вентиляцию.

Официант унёс закуски.

И вот тут повисла пауза, которую заполнять уже было нечем.

– Марина.

– Да.

– Я не за этим пришёл.

Она поставила бокал.

– Я знаю.

– Тогда давай так: я скажу, а ты дослушаешь. – Я перевёл дыхание. – Мне тридцать лет, я не мальчик, чтобы ходить кругами. Поэтому прямо и сразу.

– Говори. – Она улыбнулась.

– Чего ты?

– Ничего. – Улыбка стала шире. – У тебя лицо, как фильме. Сейчас скажешь: я старый солдат и не знаю слов любви.

Я не выдержал и рассмеялся.

– Ну да. Похоже.

– Очень похоже.

– Не сбивай. Мне и так тяжело.

Марина подняла руки, показала, что застёгивает рот на молнию, и откинулась на спинку.

– Одиннадцать лет назад я тебя бросил.

Она не шевельнулась.

– Не разошёлся, не разлюбил, не «так сложилось». Бросил. – Я говорил медленно, потому что каждое слово давалось не сразу. – И придумал себе, что так будет лучше для всех. Что уезжаю в неизвестность, что не имею права тащить тебя за собой, что ты из хорошей семьи и у тебя своя дорога. И уговорил.

– Я помню.

– А правда была проще. Я испугался.

Марина молчала.

– Всю жизнь так делаю, – сказал я. – Ухожу первым. Чтобы не остаться тем, кого оставили. И каждый раз нахожу этому красивое объяснение: расчёт, обстоятельства, забота о человеке. Одиннадцать лет я считал, что тогда поступил правильно. А как было на самом деле, понял только неделю назад, у тебя в палате.

Я уходил, а за меня потом решили.Всё за меня решили две женщины на крыльце института. Просто потому, что я сам не пришёл.

Она смотрела в скатерть.

– Зачем ты мне это сейчас говоришь?

Вопрос был правильный, и деваться от него было некуда.

– Затем, что два дня назад я чуть не умер на Амуре, – сказал я. – И потом ещё раз, в больнице.

Я помолчал.

– Я боюсь отношений, Марина. Вот так, если совсем прямо. Боюсь заводить, боюсь начинать. И дело даже не в том, что бросят. Я боюсь потерять.

Она подняла глаза.

– Потому что один раз уже потерял, – сказал я. – Насовсем. И знаю теперь, как это. Знаю, каково просыпаться три года подряд и первые полсекунды не помнить.

Тишина.

– У тебя дочь, – тихо сказала Марина.

– У меня дочь. Которая растёт с бабушкой и няней, потому что отец вечно в командировках. И это не обстоятельства, это моя вина.

– А почему он вечно в командировках?

Вот тут она попала точно.

– Потому что он, дурак, думает: если вместо золотой рыбки притащит домой бриллиантовую, дочь будет любить его сильнее. – Я усмехнулся. – А ей не рыбка нужна. Ей отец нужен.

Марина молчала.

– Хотя это уже неважно. Ты меня опять сбиваешь.

Я поднял руку, подзывая официанта.

– Коньяк, – буркнул я.

Наступила пауза.

И вот в чём был весь фокус: она не спорила. Не поддакивала, не утешала, не говорила «да ладно тебе, ты хороший отец». Она просто сидела, смотрела и держала паузу.

Так, что говорить приходилось мне.

Официант принёс коньяк. Я поймал на себе её взгляд – тот самый, врачебный, из палаты.

Пожал плечами.

– Не могу на сухую.

– Ну-ну. – Она чуть склонила голову. – Только учти: буду пить с тобой. И перестану быть такой вежливой.

Вот тут она наконец улыбнулась по-настоящему.

Я разлил, и мы молча выпили.

Пальцы у неё чуть дрожали. Выпила, не закусывая, и с минуту сидела, зажмурившись.

Потом открыла глаза.

– Игорь. Ты хочешь, чтобы я тебя пожалела?

– Нет. – Я усмехнулся. – Жалеть меня не за что. Взрослый мужик, Я хочу, чтобы ты просто знала: я тогда ушёл не потому, что ты была мне не нужна.

– И что мне с этим делать теперь?

Хороший вопрос. Честный, взрослый и совершенно безжалостный.

– Не знаю, – признался я. – Ничего, наверное. Просто мне надоело молчать. Одиннадцать лет молчал.

Она долго вертела в пальцах ножку бокала.

– Знаешь, что самое обидное? – сказала она наконец. – Я ведь тебя ждала. Не месяц и не два. Года полтора точно ждала, как дура. Все понимали, а я нет. Мама говорила: забудь, у него своя жизнь. А я всё думала: ну не может же человек просто исчезнуть.

– Может, – сказал я. – Оказывается, может.

– Оказывается.

Она помолчала.

– А потом перестала. И знаешь, что странно? Я даже не помню, в какой день перестала. Просто однажды поймала себя на том, что уже неделю о тебе не думала. И испугалась. Как будто предала что-то.

– Замуж не вышла?

– Была. – Она пожала плечом. – Четыре года. Хороший человек, кстати. Правда хороший, ничего плохого сказать не могу. Просто в какой-то момент мы оба поняли, что живём вежливо. Утром здравствуй, вечером как дела. Разошлись без скандала, он уехал.

– Дети?

– Сын.

Пауза.

– А теперь ты приходишь, – сказала она. – Через одиннадцать лет. В костюме, с запонками, весь такой из Москвы. И говоришь, что испугался тогда.

– Говорю.

– А сейчас не боишься?

Я посмотрел на неё.

– Боюсь. Ещё как. Стоял на улице перед входом и не мог зайти. Стоял и понимал, что трус.

Она улыбнулась. Чуть-чуть, одними глазами.

– Ты действительно не изменился.

– Изменился, – сказал я. – Стал хуже. Расчётливее, злее. Но вот это во мне осталось.

Она поставила бокал и посмотрела прямо.

– Хорошо. Тогда и я скажу прямо, раз у нас сегодня такой вечер.

– Скажи.

– Мне тридцать один год. И я не собираюсь заводить курортный роман с человеком, который через три дня улетит в Москву, а потом будет иногда звонить по межгороду. Я это уже проходила, Игорь. Второй раз не переживу. – Голос у неё был ровный, но пальцы держали салфетку слишком крепко. – Так что если ты пришёл просто снять груз с души – снял. Считай, что я тебя простила. Иди спокойно.

– А если не просто?

– А если не просто, – сказала она, – то думай хорошо. Потому что у меня тут больница, дежурства и ребёнок. А у тебя там своя жизнь, дочь и дела, о которых ты мне так и не рассказал. И это не решается за один ужин.

Она была права по всем пунктам.

И вот тут я вдруг понял простую вещь: за одиннадцать лет она стала намного взрослее меня. Пока я строил схемы и считал курсы, она научилась главному – говорить прямо и не бояться услышать «нет».

– Договорились, – сказал я. – Не за один ужин.

– Вот и хорошо.

– Но ужин у нас всё-таки был.

Марина посмотрела на меня и наконец улыбнулась по-настоящему.

– Был, – согласилась она. – Первый за одиннадцать лет.

Всё-таки алкоголь – штука полезная. После бокала я окончательно успокоился, да и Марина сняла свою броню и, сделав глоток, словно закопала топор войны.

– Ну, рассказывай про Москву, – улыбнулся я, опершись подбородком на руку.

– Вот уж нет. – Она прищурилась и качнула головой. – Теперь твоя очередь.

– Да что мне рассказывать? Я на море последний раз был лет пять назад.

В голове всплыло простое правило: хочешь, чтобы женщина оттаяла, – попроси рассказать про детей.

– Расскажи лучше о сыне.

– О сыне...

Она повторила это, и улыбка сползла с её лица целиком.

– А сын со мной не живёт. Мы видимся по субботам и воскресеньям. Всё остальное время он у отца.

– Как? – Я не сразу переварил услышанное. – Не понял.

– Я год назад получила заведование отделением. Знаешь, сколько это в деньгах? Четыреста двадцать рублей.Семьдесят долларов. А у отца квартира, деньги, репетиторы и бабушка, которая всегда дома. Вот он и живёт у отца.

Я молча взял бутылку, налил ей ещё и подвинул бокал ближе к её пальцам.

Вот же срань.

Я на секунду представил, каково это – отдать свою дочь. Пусть ситуация другая, пусть смысл другой. Но качество тоски то же самое.

– Подожди. – Я нахмурился, вылавливая нестыковки. – А твоя мама? И почему однокомнатная?

– Мама в девяносто четвёртом получила инсульт. – Марина смотрела куда-то сквозь меня. – Пахала как лошадь, на износ. Полтора года лежала, я её тянула. Потом не стало. А квартира...

– Квартира с роботом? – перебил я.

– Да. – Она впервые за вечер слабо улыбнулась. – С роботом. Её забрали, когда дядю сняли с должности, она же ведомственная была. Удивительно, что ты вообще помнишь того робота.

Я смотрел на янтарь в бокале, и в груди сжималось.

– Марина. – Я поднял глаза. – У меня с тех пор было много квартир. Сейчас большой дом. И в каждой из них, и в доме тоже, на стене всегда был нарисован именно этот робот.

Марина замерла. В её глазах застыл немой шок.

– А... Лена? – едва слышно спросила она. – Как же Лена?

– А Лена ничего не знала. – Я усмехнулся горько. – Когда она первый раз пришла ко мне в ту однокомнатную, робот там уже был. Ей просто понравилось. Так дальше и пошло.

В кармане задрожал пейджер.

Сотовый я в Хабаровске так и не подключил – да и таскать эту кирпичину по городу удовольствие ниже среднего.

– Что случилось? – насторожилась Марина.

Я отстегнул пейджер и посмотрел на экран.

«Срочно перезвони».

Вот же. Всю поездку оставлял его в номере, а сегодня взял на свою голову.

– Не знаю. Просят срочно набрать Москву.

– Пошли ко мне, – сказала Марина. – Сын у отца, оттуда и позвонишь.

Она выдержала паузу и посмотрела на меня строго, предупреждающе:

– Но только позвонить.

Я серьёзно кивнул.

В груди тем временем поднималась знакомая тревога. Слава богу, точно не Лисёнок – с ней я говорил перед самым выходом.

– Может, лучше ко мне? – предложил я. – А оттуда потом погуляем.

– Нет, ко мне. – Она отрезала это. – Я устала. И не люблю гостиницы.

На щеках у неё проступил лёгкий румянец.

Ну а что. Молодая красивая женщина, почему бы и нет. Просто так мужика к себе домой не зовут.

Хотя нет. Дело было не в этом.

Хабаровск – город небольшой, а она заведующая отделением краевой больницы. Её тут знает половина медицинского мира: коллеги, бывшие пациенты, санитарки, чьи-то жёны. Пойти вечером в номер к приезжему мужику – значит завтра услышать об этом на пятиминутке. И потом ещё год ловить на себе взгляды.

А к себе – можно. К себе это её дело.

– Коньяк? – Она ткнула тонким пальцем в бутылку.

Я покачал головой. Зачем. Своё дело он уже сделал.

– Пошли.

Квартира была на Серышева – по хабаровским меркам улица приличная, почти престижная.

А вот само жильё оказалось до странности блёклым.

Продавленный раскладной диван. Лёгкая ширма, за ней прижатая к стене раскладушка – детская, застеленная синим покрывалом с корабликами. Старый полированный шкаф, пузатый телевизор на тумбочке. На кухне угловой диванчик и гудящий, дребезжащий на всю квартиру холодильник.

Ни одной лишней вещи. Ни одной вещи для себя.

Зато на подоконнике стояли три горшка с геранью, а на стене висел детский рисунок: домик, солнце, три человечка. Три, а не два.

Н-да, Маришка. Сидит на копейках, а выглядит при этом лучше всех московских жён, у которых на одну шубу можно купить эту квартиру.

Особый талант русской женщины: из чего угодно сделать конфетку. Из платья, из ужина, из жизни.

– Я в душ, – сказала она, кивнув на телефон. – Садись, звони. Не стесняйся.

Я опустился в кресло.

И вдруг понял, что за последние годы напрочь забыл, как живут люди.

Не какие-то абстрактные люди из телевизора. Обычные. Врач. Заведующая отделением краевой больницы. Человек, который вытаскивает других с того света и получает за это столько, что не может забрать домой собственного ребёнка.

Я вспомнил, что подарил Алисе Пётр Васильевич на прошлый день рождения. Пони. Живого пони, и конюшню для него у меня на участке.

Конюшня, если прикинуть, была примерно с эту квартиру. Может, чуть побольше.

Снял трубку, набрал восьмёрку, дождался длинного гудка и вбил код.

– Слушаю. – Голос Сергея.

– Это я.

– Десять, – сразу сказал он.

– Десять, – ответил я по коду.

– Тогда коротко. Игорь, вылетай в Москву первым же бортом. У нас наезд по всем фронтам.

Я выпрямился в кресле.

– Что случилось?

– В Аркадия стреляли., у подъезда. Жив, лежит в Склифе, задело плечо и бок, но состояние стабильное.

– Твою мать.

– Это ещё не всё. Пётр Васильевич слёг с инфарктом на следующий день. – Сергей помолчал. – Я так и думал, пока не вспомнил твои рассказы про отравления. Взял анализы и отправил в Германию. Игорь, его травили. Медленно, аккуратно, месяца два. Всё сходится.

Я сидел и слушал шум воды в ванной.

– Люди?

– Всех родственников за последние сутки вывезли, семья Аркадия – все в Германии, борт был вчера. Пётр Васильевич успел распорядиться ещё до больницы. Там их встретили, всё в порядке, я лично проверял.За Лисенком я людей отправил, она сразу в германию летит вместе с бабушкой

– Хорошо.

– И последнее. Параллельно поступило предложение о скупке наших предприятий. Оформлено красиво, по-деловому, цена ниже рынка втрое. Ну ты понимаешь, как поступили: сначала сделали так, чтобы отказаться было нельзя, а потом сделали предложение.

– Понял, – сказал я. – Вылетаю ближайшим.

– Жду.

Я положил трубку.

За спиной скрипнула дверь.

Марина стояла в проёме, в халате, с мокрыми волосами, и смотрела на меня.

Сколько она там стояла, я не знал.

– Ну вот, – сказала она и криво улыбнулась. – Что и требовалось доказать. У тебя работа. У меня работа.

– Марина...

– Да ладно. – Она махнула рукой. – Я же не дура, Игорь. Я с самого начала знала, чем закончится этот вечер. Просто хотела, чтобы он всё-таки был.

Она прошла на кухню, щёлкнула чайником.

– Пойдём чай пить, и перестань пялится на грудь.

Халат был домашний, старенький, но сидел на ней так, что я невольно отвёл глаза. С мокрыми волосами и без всякой косметики она была лучше, чем в том красном платье.

Мокрая ткань прилипла к груди, и я честно уставился в стену.

– Не могу, – сказал я. – Ты бы хоть халат другой надела.

Марина посмотрела на меня и вдруг тихо, устало рассмеялась.

– Пей чай, Пахомов. Тебе через три часа в аэропорт.

Когда за мной приехало такси, она вышла проводить.

На крыльце обняла – крепко, сильно,, – и поцеловала в губы.

– Не пропадай, Игорь.

– Не пропаду.

Она отстранилась, но руку с моего плеча не убрала.

– И вот ещё. – Марина смотрела мимо меня, в темноту двора. – Не хотела тебе говорить. Но раз уж у нас сегодня вечер правды.

– Говори.

– Меня через полгода накрыло. После того как ты уехал. Я держалась-держалась, а потом накрыло так, что я не выдержала. И позвонила Лене.

Я молчал.

– Она приехала. Сама, в тот же день. Мы сидели у меня на кухне, и она честно всё рассказала: что вы переписываетесь как друзья, что созваниваетесь, что всё не так, как было раньше. Не врала, не хвасталась. Просто рассказала как есть.

– И что?

– А то, что она увидела на стене робота.

Марина наконец посмотрела мне в глаза.

– Она сидела, слушала меня, а сама смотрела на эту стену.

Она убрала руку.

– Любила она тебя, Игорь. По-настоящему. – Пауза. – И я тоже.

Я вышел на улицу оглушённый.

Сел в такси, сказал куда, и всю дорогу смотрел в тёмное окно.

Твою мать.

Ненавижу.

Ну почему жизнь так устроена? Почему всё главное человеку говорят вот так.

Глава 15 Рубикон 2

Самолёт с тяжёлым, ощутимым ударом ткнулся колёсами в бетонку Домодедова, скакнул на амортизаторах и с рёвом реверса покатился по рулёжной дорожке.

Восемь часов лёта. Восемь часов, за которые я не сомкнул глаз ни разу.

Публика в бизнес-классе чинно сидела и ждала, пока подадут трап. А народ в экономе подорвался с мест ещё до полной остановки, мгновенно забил собой узкий проход и принялся выуживать баулы с верхних полок под бессильные замечания бортпроводниц.

Если честно, здешний бизнес отличался от эконома разве что расстоянием между креслами – что при моём росте было безусловным спасением – да кормёжкой, которая, полагаю, выглядела чуть съедобнее.

Зато спеси у публики хватало на десятерых. Лица важные, надутые от собственной значимости. И стюардесс они долбили с особым, изысканным цинизмом, вымещая раздражение по любому поводу: то напитки не той температуры, то рулёжка затянулась, то шторку задёрнули не вовремя.

Новые русские летели в новую Россию.

Единственным нормальным человеком в салоне оказался мой сосед слева. Мужик лет пятидесяти, в добротном дорогом костюме, но с простым, открытым, по-житейски свойским лицом.

Где-то ещё над Новосибирском он покосился на моё окаменевшее лицо, понимающе подмигнул и без единого слова достал из внутреннего кармана плоскую металлическую фляжку.

Коньяк оказался отличным, выдержанным и терпким.

– Проблемы? – спросил сосед.

– Хватает.

– Ну, за то, чтоб рассосались.

Мы выпили, и он больше ни о чём не спрашивал. Просто убрал фляжку и уткнулся в газету. За это я был ему благодарен сильнее, чем за коньяк.

Глоток пришёлся кстати. Потому что всю дорогу – все восемь часов, над тайгой, над Уралом, над бесконечными ночными огнями внизу – у меня в ушах звенела одна фраза. Та, что Марина бросила мне на крыльце уже перед самым такси.

«Любила она тебя, Игорь. И я тоже».

Я гонял эту фразу по кругу, как заезженную плёнку. Прикидывал так и эдак. Взвешивал, что она значит, что с этим делать и что я вообще могу сделать сейчас, когда в Москве всё горит.

Ничего я не мог. В этом и была вся штука.

Бикнул пейджер.

Я достал коробочку и прочитал: «Включи трубу».

Вот чёрт. Точно.

Батарейка у этих первых мобильников садилась с катастрофической скоростью, и я вырубил аппарат ещё в Хабаровске, от греха подальше. Никак не мог привыкнуть к этому громоздкому ненадёжному убожеству – в моей прошлой жизни телефон был размером с ладонь и работал неделю.

Я вытащил трубку, зажал кнопку и дождался, пока в углу экрана прорежется сетка.

Набрал.

– Да.

– Сколько? – Без приветствий, сразу. Голос Серёги.

– Десять.

Пауза в полсекунды .

– Слушай внимательно. Как выйдешь в зал – на багаж плюй, к ленте не подходи. Сразу иди в туалет.

Я невольно оглянулся по сторонам. Соседи вокруг сосредоточенно доставали куртки, кто-то уже стоял в проходе.

– В туалет?

– Уходим через служебку. Наружу из здания не выходи ни в коем случае. Ни к стоянке, ни к автобусам. Понял?

– Понял. – Я помолчал. – Всё так плохо?

– Плохо.

Коротко и без пояснений. Серёга никогда не разговаривал по открытой связи, а мобильный в девяносто восьмом – это вообще открытая площадь с мегафоном.

– В какой туалет? Справа или слева?

– Слева. Который у выхода к камерам хранения. Зайдёшь в дальнюю кабинку и жди, я сам подойду.

– Понял.

– И, Игорь. – Он на секунду замялся, что было на него совсем непохоже. – Из зала иди спокойно. Не беги, не крути головой, не оглядывайся. Просто мужик пошёл отлить. Ясно?

– Ясно.

– Всё. До связи.

Короткие гудки.

Я убрал телефон во внутренний карман и посмотрел в иллюминатор.

За стеклом медленно проплывали серые здания Домодедова, топливозаправщики, автобусы, люди в оранжевых жилетах. Обычная суета обычного московского утра.

Значит, встречают не только свои.

Значит, за мной пасут прямо здесь, в аэропорту.

Сосед слева, кряхтя, поднялся и полез за своим портфелем на полку. Обернулся ко мне и добродушно подмигнул на прощание:

– Ну, удачи. Держитесь там.

– И вам.

Он ушёл по проходу, а я ещё с минуту сидел, глядя в спинку впереди стоящего кресла, и очень отчётливо понимал одну простую вещь.

Отпуск закончился.

В туалете, пропитанном въедливым запахом дешёвой хлорки и старого табачного дыма, меня уже ждал Серёга. Выглядел он так, будто только что совершил побег из дурдома: поверх добротного армейского камуфляжа на нём висел драный, засаленный синий халат уборщика, а на голове красовалась мятая тёмная шапка-«пидорка».

– Н-да, Серёга... – я покачал головой, разглядывая этот шедевр маскировки. – Не ту работу ты выбрал. Шёл бы в дизайнеры или стилисты – бабки бы лопатой грёб.

– Не умничай, – огрызнулся он, метнув на меня недовольный взгляд. – У тебя сейчас точно такой же прикид будет.

С этими словами он бросил мне прямо в грудь подобную же синюю тряпку и старый адидасовский «петушок». Делать было нечего. Пожав плечами, я стал натягивать всё это непотребство прямо поверх своего дорогого итальянского костюма, пряча засаленными рукавами золотые запонки.

Не успел я поправить шапку, как Серёга ловким, привычным движением протянул мне из-под халата тяжёлый, пахнущий оружейным маслом ТТ

– Даже так? – приподнял я бровь, ощутив холодящую тяжесть воронёной стали у живота.

– Именно так, – сурово отрезал Серёга и, воровато оглянувшись на закрытые кабинки, подошёл впложительную, понизив голос до полушепота. – А теперь слушай внимательно. Вроде мы вышли на крота. Но его надо взять с поличным, и наживой в этой игре будешь ты.

– Серёга, ты охренел?! – у меня от такой душевной новости аж дыхание перехватило.

– Тише ты! Я всё понимаю, но делать надо всё быстро и жестко. Иначе его не вычислить. Нам важно точно понять – он это или не он. Короче, расклад такой: есть проверенная инфа, что с тобой очень хотят перетереть по-плохому. В тебе они видят самое слабое и мягкое звено. Ты для них не Переверцев и не Аркаша – те старые зубры, их так просто на испуг не возьмёшь. А ты у нас вроде как «мозг», интеллигент в костюмчике. Вот и рассчитывают перехватить тебя по дороге из аэропорта, запрессовать и быстро выбить то, что им нужно. Насколько будут пугать и чем именно – неизвестно.

– Прекрасный план, надежный как швейцарские часы, – процедил я через зубы.

– Слушай дальше! Водила, который тебя встретил, по нашим данным, куплен. Нам кажется, что он подставной. Когда мы поедем и я дам тебе сигнал сотовому, ты попросишь его разблокировать двери. Скажешь, что тебе хреново или хочешь выйти. Если он заупрямится и не откроет – значит, точно он.

– И что дальше? Я остаюсь запертым в коробке с чужим мужиком?

– А дальше я буду идти впритычку на мотоцикле. Как только он откажется открывать, я отменю его полномочия. У меня есть дубликат ключей от машины, я блокировку сброшу, его быстро упакуют, ты прыгаешь ко мне на заднее сиденье

– А если я ему сам прямо сейчас в рыло пропишу? – насупился я. – Зачем огороды городить? И вообще, нахрена меня посадили именно в этот «Линкольн»?

– Мы специально тебя в этот «Линкольн» засунули, – усмехнулся Серёга. – Там между водилой и пассажирским салоном стоит пуленепробиваемая перегородка. Если начнется замес или пальба – ты в домике. В общем, ты готов?

– Готов, – вздохнул я, поправляя рукоять пистолета за поясом. – Погнали.

Дальше всё пошло строго по поговорке: гладко было на бумаге, да забыли про овраги.

Во-первых, водилу я видел впервые в жизни.

Во-вторых, как только я захлопнул дверь, он не спросил про багаж. Ни слова. А ведь человек прилетел из Хабаровска, восемь часов лёту – у него по определению должен быть чемодан. Любой нормальный водитель спросил бы хотя бы из вежливости.

Он просто вжал педаль в пол и, заложив крутой вираж мимо стоянки, рванул прочь от терминала.

Я подождал ещё немного и спросил через перегородку, есть ли в салоне вода.

Он скупо кивнул. И продолжил давить на газ.

Кивнул. Не сказал «в баре, слева», не махнул рукой, не буркнул «нет». Кивнул – и всё.

Значит, либо не хочет, чтобы я слышал его голос. Либо ему просто велели везти и молчать.

Я оглянулся через затемнённое заднее стекло.

Серёги не было.

Чудесно. И что теперь мешает начать прессовать меня прямо здесь, на выезде из аэропорта?

В этот момент мимо с оглушительным рёвом пронёсся мотоцикл – обошёл нас слева, ушёл вперёд и растворился в потоке.

И как, спрашивается, я должен понять: Серёга это или просто какой-то рокер, торопящийся по своим делам?

Я щёлкнул крышкой телефона. Тишина, ни одного пропущенного.

Посмотрел на пейджер. Пусто.

Глушат эфир? Да нет, бред. До таких игрушек тут ещё не доросли, это не Лэнгли и не Моссад. Значит, объяснение проще: Серёгу либо отсекли в потоке на выезде, либо отжали на трассе. Либо он вообще не смог выйти из здания.

Сбоку поравнялась машина.

Я повернул голову. Старая «Волга», в салоне четверо крепких мужиков. Двое смотрели прямо на нас, в упор, не отводя глаз и не стесняясь.

Хотя тут удивляться нечему. Чёрный блестящий «линкольн» с глухой тонировкой в Москве девяносто восьмого года – это как выйти на улицу с табличкой на груди. На такие машины смотрят все: и гаишники, и бандиты, и обычные мужики из «Волги», которые просто прикидывают, сколько такая стоит.

Но что-то меня во всей этой картине напрягало всё сильнее. Не то чтобы я паниковал – нет, страха не было. Все эти расклады и перехваты мы до автоматизма прорабатывали ещё на тренировках. Когда я рассказывал про похищения, расстрелы и тараны машинами, пацаны только хмыкали над моими словами. Но потом настали девяносто первый, девяносто второй, девяносто третий... И количество спокойных, беспечных кретинов вокруг резко сократилось. Выжили только те, кто усвоил простую истину: бережёного Бог бережёт.

Так что давай-ка ещё раз подстрахуемся.

Так... А водила-то за перегородкой начинает заметно прижиматься и складываться под руль! Чёрт, как бы по нам прямо сейчас не полоснули из автомата! «Линкольн»-то бронированный, конечно, да только настоящий заводской броневик будет где-то в двухтысячных. А это так – наши доработки, кустарная обшивка на местном ремонтном заводе. На такие переделки, кстати, очередь расписана на месяцы вперёд, но от серьёзного калибра они всё равно не спасут.

Не выдержав, я со всей дури влупил открытой ладонью по бронированному стеклу перегородки – ноль реакций.

А нет, не ноль: парня спереди ощутимо встряхнуло, он дёрнул плечом. И в тот же миг прямо перед капотом снова появился мотоцикл и стал притормаживать, перекрывая нам дорогу.