Текст книги ""Фантастика 2026-174. Компиляция. Книги 1-28 (СИ)"

Автор книги: Миф Базаров

Соавторы: Вячеслав Белогорский,Никита Муравьев,Игорь Перах,Ирина Фуллер,Сергей Евтушенко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 314 (всего у книги 328 страниц)

Глава 9 2009

Зайдя в уютный, залитый тёплым светом ресторанчик на верхнем уровне торгового центра, мы чинно расселись за большим круглым столом в углу. Девчонок усадили ближе к мягкому диванчику, где им тут же вручили детское меню и яркие раскраски с карандашами, а мы с Катей сели рядом.

Когда Катя скинула пальто, я не удержался и бросил на неё длинный, откровенно восхищённый взгляд. На ней было тёмное вязаное платье – элегантное, мягкое, которое облегало её подтянутую, спортивную фигуру точь-в-точь как влитое, подчёркивая каждую изгибистую линию. Помогая жене отодвинуть стул, я плавно провёл ладонью по её бедру, чувствуя приятное тепло плотной ткани. А потом, поддавшись мгновенному порыву, дерзко сместил руку чуть ниже.

Катя моментально отреагировала – звонкий, но лёгкий щелчок её ладони опустился мне прямо на тыльную сторону кисти.

– Пардон, мадам! – шепнул я ей на ухо с самой невинной улыбкой.

– Ещё раз – и будет «мадемуазель», – строго, шёпотом отчеканила она, повернувшись ко мне. Но в её родных голубых глазах плясали самые настоящие, тёплые бесики, а уголки губ подрагивали от сдерживаемого смеха.

Мы сделали заказ: малышкам взяли куриный супчик с фигурной лапшой и сочные котлетки с пюре, себе – пасту, горячие салаты и большой френч-пресс с травяным чаем. Настя с Аней мгновенно уткнулись в свои альбомы, деля между собой красный и синий карандаши, а над столом повисла та самая редкая, драгоценная атмосфера семейного уюта, когда можно наконец перевести дух.

Вот тут-то наше общее внимание плавным, но неизбежным образом переключилось на Андрея.

Он сидел напротив меня. В окружении этих изящных чашек, льняных салфеток и семейного гвалта его внушительная, саженная в плечах фигура смотрелась почти комично – эдакий добрый Илья Муромец, попавший на великосветское чаепитие. Он аккуратно держал в своих огромных ладонях маленький стакан с водой, старательно следя за тем, чтобы ничего случайно не разбить и не задеть.

– Ну, Андрей... – Катя мягко оперлась подбородком на сцепленные пальцы, переводя на него тёплый, но пытливый женский взгляд. – Расскажи о себе. Откуда ты родом, чем родители занимаются? А то Алиса про тебя уши прожужжала, а мы ведь толком ничего не знаем.

Алиска тут же набрала в лёгкие воздуха и уже открыла рот, готовая выпалить всю его биографию на одном дыхании – вот же торопыга! Но Катя с лёгкой улыбкой мягко выставила ладонь прямо перед её лицом, останавливая дочь на полуслове:

– Лис, молчи. Мы Андрея спрашиваем.

Андрей заметно подтянулся, чуть кашлянул в кулак и мгновенно смутился. Было видно, что ему куда привычнее разнимать пьяные драки в баре или сдавать нормативы по физподготовке, чем проходить этот негласный отцовско-материнский допрос за обеденным столом. На его щеках даже проступил лёгкий румянец, что смотрелось невероятно трогательно при его-то двухметровом росте и волевом подбородке.

– Да что особо рассказывать... – пробасил он, осторожно глядя то на Катю, то на меня. Отвечал он без лишней помпы, но абсолютно честно. – Родился и вырос я в Америке. Мама у меня русская, ещё студенткой по обмену уехала в Штаты учиться в университет, там с отцом и познакомилась. Они оба колледжи окончили, работают. Семья у нас большая – у меня ещё четыре младших сестры.

Он на секунду замялся, потирая затылок, и чуть пожал широченными плечами:

– В общем, денег в семье особо нет, вот и всё, собственно. Не разбежишься. Поэтому, когда приехал учиться, сразу понял: сидеть на шее у родителей не вариант. На жизнь и учёбу надо зарабатывать самому. Вот и пошёл ночами в бар, где силы много не надо, зато платят вовремя.

То есть ты тренировался учился и работал ? – спросила Катя

Он кивнул

Я переглянулся с Катей. Такое откровение слегка сбило спесь с первоначального настроя, но вызвало невольное уважение. Парню из Штатов, выросшему с четырьмя сестрёнками, пробивать себе дорогу в крутом университете западного побережья собственной спиной и кулаками – это требовало характера.

– Да они ангелы, – усмехнулся Андрей, покачав головой. – Видели бы вы моих сестёр! Иногда так и хочется крикнуть: «Сколько времени до канадской границы?!»

Я тихо рассмеялся, мгновенно узнав фразочку.

– О'Генри, – сказал я с улыбкой. – Рассказ «Вождь краснокожих». Узнаю цитату. Значит, кнрижки читаешь?

– А куда деваться? – усмехнулся в ответ он, немного оттаяв. – Мама с детства спуску не давала. Литература была по программе по полной программе, а уж «Вождь краснокожих» в нашей семье с четырьмя младшими девчонками – это вообще была не художественная литература, а инструкция по выживанию.

Катя сдавленно прыснула в кулак, а Алиса гордо улыбнулась, видя, как легко Андрей подхватил разговор и окончательно растопил остатки напряжения за столом.

Удивительно, но Андрей вписывался в нашу семью легко и естественно, будто всегда был её частью. Мы с Катей, конечно, тоже старались изо всех сил – особенно когда видели, как натянута Алиса.

Первые полчаса дочь сидела буквально на иголках, ревниво и напряжённо следя за каждым нашим словом и движением. Выглядело это до слёз трогательно: эдакая маленькая, храбрая мамочка, всеми силами защищающая своего двухметрового «птенца» от потенциального родительского допроса. Но со временем и она расслабилась. Видя, как Катя тепло, ровно и с искренним интересом разговаривает с парнем, а я без всякого давления поддерживаю беседу, Алиска наконец выдохнула, откинулась на спинку диванчика и начала счастливой улыбкой впитывать происходящее.

А вот малышня зачислила Смоленца в свои лучшие друзья вообще без всяких предварительных проверок. Настя с Аней быстро решили, что этот добрый гигант принадлежит им ничуть не меньше, чем Алисе. Через двадцать минут они со своими альбомами и огрызками цветных карандашей бегали уже не только к маме и старшей сестре, а абсолютно безапелляционно тормошили Андрея.

Настя подошла к нему вразвалочку, подбоченившись, и бесцеремонно ткнула прямо под нос разрисованного ярко-фиолетовым карандашом кота. Андрей ничуть не смутился, с глубокой серьёзностью принял из её рук альбом, долго и с видом знатока разглядывал шедевр, а потом веско поднял вверх свой огромный большой палец:

– Серьёзный подход. Высший класс, – пробасил он.

Девчонки, получив такой авторитетный «зачёт» от самого сильного человека за столом, просияли до ушей и унеслись дорисовывать следующую картинку.

Мы с Катей снова переглянулись под столом, и я почувствовал, как её пальцы сжали мою ладонь. В этом парне, в его нескладной доброте, отсутствии всякого столичного пафоса и естественном умении ладить с детьми было что-то очень чистое, простое и настоящее. Обед подходил к концу, и от первоначальной настороженности не осталось даже тени.

Приехав домой, мы с порога попали под строгий нагоняй Марины Ивановны. Она встретила нас в прихожей, уперев руки в бока, и с ходу высказала всё, что думает о нашей семейной прогулке:

– Где вы шляетесь?! Дети голодные, измотанные, а они по ресторанам ходят!

Она тут же забрала близнецов и властно повела их на кухню кормить «нормальной человеческой едой» – горячей кашей и домашними котлетами. Настя с Аней, даже не думая возражать, покорно поплелись за ней, как шелковые.

Катя направилась в спальню и закрылась в ванной, чтобы принять душ. Проходя мимо, она обернулась, бросила на меня лукавый, подмигивающий взгляд и тихо шепнула, чтобы я сохранил энергию на ночь. Эта реплика мгновенно подняла мне настроение и отозвалась на лице довольной усмешкой.

Я прошёл к себе в кабинет, включил настольную лампу и опустился в кресло. Нужно было ещё раз трезво пересмотреть варианты для покупки американских бумаг и загнать следующий транш лежавших без дела наличных в акции.

Честно говоря, здесь и голову ломать не требовалось – всё было предельно четко и без лишних усложнений.

Если бы я сидел здесь в марте две тысячи девятого без своего знания будущего, я бы, как и весь остальной мир, сидел и трясся от страха, не понимая, где у этого кризиса дно. В моей прошлой жизни всё именно так и происходило. Тогда я осторожничал и играл на понятных гигантах вроде Apple, Amazon и American Express. А про тот же Netflix в две тысячи девятом я толком и не думал – это уже потом, в двадцатых годах двадцать первого века, его знала каждая собака, а тогда он казался лишь скромным сервисом.

Но сейчас передо мной лежала готовая шпаргалка истории. Я знал, что тот же Las Vegas Sands, обвалившийся с девяноста долларов всего до двух баксов за акцию, взлетит выше шестидесяти, давая невероятные двадцать иксов тем, у кого хватит дерзости купить его на самом дне. Netflix, Apple, Starbucks, Micron, Amazon, American Express – все они стояли на пороге колоссального роста.

Две тысячи девятый. Рынок, обрушившийся осенью, уже начал разворачиваться, и я знал месяц, когда он нащупает дно. В этот момент я чувствовал себя персонажем из детской сказки – тем, что ходит по волшебному лесу с бездонным горшочком.

Сколько ни отгребай, а он всё равно полон до краёв. Горшочек, вари. И он варил.

Если начистоту. Ума большого не надо.

Я не просиживал ночей над отчётами, не высчитывал коэффициенты с карандашом у виска, не обладал чутьём Баффета. Тот что выглядело высшим пилотажем, а на деле было тупой, почти стыдной халявой.

Ловить миллиарды, зная наперёд, в какой день рухнет рынок, – всё равно что прийти на ипподром с газетой за следующий месяц. Или играть в покер против людей, у которых карты напечатаны на прозрачном пластике.

Никакого подвига. Никакой драматической борьбы, от которой седеют виски. Чистый чит-код, вложенный в руки самой судьбой.

Вот только есть одна деталь, которую со стороны не видно.

В той, первой жизни я тоже зарабатывал.

Не так много, конечно, – там не было ни чит-кода, ни календаря с датами обвалов. Двадцать пять лет я выгрызал свои деньги работая по четырнадцать часов, ошибаясь, теряя, начиная заново. Я знал биржу изнутри, знал её злую механику, и каждый заработанный доллар был выдран зубами.

Так вот. Та жизнь была в сто раз честнее.

И в сто раз спокойнее.

В той жизни, когда я ошибался, я терял деньги.

В этой, когда я ошибаюсь, я теряю людей.

Там, в Израиле, я мог просадить квартальную прибыль на неудачной ставке. Было обидно, было тошно, я месяц не мог смотреть на терминал. Но вечером я приходил домой, и там сидела жена, и стоял ужин, и дети делали уроки в соседней комнате. Все живы. Все дома. Максимум, что мне грозило, – снова затянуть пояс и пахать без отпуска.

А здесь цена другая.

Здесь в девяносто пятом в мою машину заложили бомбу, а села в неё Лена. И никакие мои деньги, связи и знания не помогли ей ровным счётом ничем.

Здесь я четыре месяца не видел собственных детей, потому что вывез их на другой континент и разговаривал с ними по пятнадцать минут в сутки через хрипящую трубку.

Здесь я прятался от бывшего партнёра в бетонной коробке на восьмом этаже панельного дома. Держал в сейфе три паспорта на разные фамилии и два ствола с забитыми магазинами. Спал вполуха, потому что во дворе слишком долго стоит чужая машина.

и многое другое

Вот что даёт эта халява.

Ты знаешь всё наперёд про рынок – и ничего не знаешь про людей.

Календарь обвалов не подсказывает, когда друг напишет на тебя заявление.Я мог предсказать поведение мировой экономики с точностью до недели.

И ни разу не смог предсказать поведение одного конкретного человека рядом с собой.

Ты видишь горшочек, который варит золото. А в комплекте к горшочку идёт всё остальное: бронированная дверь, охрана у ворот, дети за океаном, портрет над камином и привычка не садиться спиной к входу.

И вот ещё что.

Знание будущего – вещь одноразовая. Оно тает.

В восемьдесят седьмом я знал буквально всё: даты, имена, цифры, последовательность событий. Я шёл по своей второй жизни, как по знакомому коридору с включённым светом.

Но чем больше я вмешивался, тем сильнее этот мир расходился с тем, который я помнил.

Люди, которые в моей прошлой жизни разорились, здесь поднялись. Кто-то, кому полагалось умереть, живёт. Кто-то, кто должен был жить, умер раньше срока – как бабушка.

Мой запас точного знания похож на бак с горючим. Он расходуется, и с каждым годом стрелка ниже.

Года через три-четыре у меня останутся только общие вехи: кризисы, войны, крупные развороты. А детали, на которых и делаются настоящие деньги, растворятся окончательно.

И вот тогда придётся жить как все. Считать, ошибаться, догадываться.Я просто человек, которому выдали фору на старте забега длиной в жизнь. Фора хорошая, спорить не буду.

Только бежать всё равно надо самому. И падать, если что, тоже.

Я т, качнул головой, отодвинул клавиатуру и выключил монитор.

Горшочек варил как надо.

Главное теперь – следить, чтобы эта золотая каша не затопила улицу, и вовремя расставлять правильные берега.

А то ведь зальёт. И первым, кого зальёт, буду я сам.

Только я поднялся из-за стола и собирался выйти из кабинета, настраиваясь на предвкушаемый вечер с Катей, как прямо у двери едва не столкнулся с Алисой и Андреем. Они стояли на пороге в некотором замешательстве. Дочка выглядела необычно собранной и слегка взволнованной, а Смоленец, возвышаясь за её спиной, едва не подпирал головой дверной косяк и смущённо переминался с ноги на ногу.

– Пап, мы к тебе, – тихо произнесла Алиса, снизу вверх заглядывая мне в глаза. – Найдётся пара минут? Нам поговорить надо. Серьёзно.

Я перевёл взгляд с дочери на Андрея. Тот коротко и подчёркнуто уважительно кивнул, поджав губы, словно курсант перед вызовом к командиру части. Судя по их виду, разговор намечался явно не о погоде и не о детских раскрасках.

– Серьёзно – это хорошо, – с едва заметной улыбкой ответил я, отступая на шаг в глубь комнаты и шире открывая дверь. – Заходите. Только давайте без шума, а то Марина Ивановна услышити отправит всех на кухню на повторную ликвидацию котлет.

Алиса юркнула в кабинет первой и сразу примостилась на край кожаного кресла, нервно поправляя рукава. Андрей осторожно прошёл следом, практически на цыпочках, аккуратно притворил за собой тяжелую створку и остался стоять у стены.

Я оперся на край массивного письменного стола, скрестил руки на груди и переводил спокойный, пытливый взгляд с дочери на Андрея

– Ну, выкладывайте, с чем пришли. Я весь внимании

Глава 10 Интервью. Война продолжается
2005 год

За всё время, что я знал Аркашу, я всегда отдавал дань его выдержке, особенно в девяностые, – настоящая выучка. Старая школа «конторы», намертво вбитая в него ещё в молодости, работала безупречно. Он мастерски умел держать паузу. Никаких срывов, никаких судорожных звонков с сыпящимися угрозами, никаких лихорадочных метаний и публичных истерик. Он давил молчанием, методично выжидая, пока у соперника сдадут нервы, поднимется паника и он сам приползёт на коленях просить о переговорах.

Но в этой же выучке крылся его самый главный, изъян.

Аркаша продолжал жить и мыслить категориями той эпохи, когда его учили. Он свято верил, что классический силовой наезд, грамотно пущенная «залипуха» через прокуратуру и выдержанная пауза гарантируют победу. Но мир вокруг уже бесповоротно изменился. Технологии перекроили саму природу бизнеса, скорость передачи данных и финансовые механизмы. То, что идеально работало в девяностые, в двухтысячных уже давало сбой, а в будущем и вовсе превращалось в отработанный шлак.

Пока Аркаша гордо держал паузу в своём кабинете цифровые алгоритмы банков, автоматический Финмониторинг и каскадные неустойки уже доедали остатки его империи. Он применил против меня тяжелое орудие из прошлого века, даже не подозревая, что я давно воюю с ним оружием из будущего.

Но дело было даже не в этом. Аркаша не просто отстал от жизни – он совершил главную ошибку любого кто считает себя сильным: уверовав в свою безнаказанность, шаг за шагом аккуратно влезал во все капканы, которые я так заботливо расставил на его пути. Он искренне полагал, что держит паузу и контролирует хаос, пока на самом деле хаос уже полностью контролировал его.

И в конце концов оказалось что и выучку свою он растерял.

Как всё происходило на самом деле? На четвёртый день моего сидения в Медведково, когда тишина в квартире стала тягостной, ожил мой защищённый сотовый. На дисплее высветился международный код Франции. Я снял трубку. Это была Патрисия.

– Привет. Как ты там, в своей снежной Москве? – раздался в динамике её бархатный, с едва уловимым акцентом голос.

Пошла обязательная светская прелюдия. Ну а как без этого? Европа же, Париж, французский утончённый этикет... Мы потратили ровно пару минут на легкий разговор о природе, парижской погоде, раннем цветении и разнице в климате. Но за этим изящным флёром непринужденности я прекрасно чувствовал хватку деловой женщины, которая никогда не звонит просто так.

– Ладно, перейдём к делу, – сменила тон Патрисия, и в её голосе звякнула привычная сталь. – Тут разворачивается весьма любопытная дилемма. Мне только что отзвонился наш официальный представитель из Москвы. С ним вышли на связь журналисты с «РИА Новости Москва», из программы «Час финансов».

Я молча слушал,

– В общем, до них дошли слухи про скандал, блокировки счетов и уголовное дело вокруг наших общих активов, – продолжала Патрисия. – Журналисты запросили информацию: что происходит, кто виноват и что там на самом деле случилось. Наш парень в Москве, разумеется, отработал грамотно: ничего им выдавать не стал, сделал круглые глаза и переадресовал запрос мне. Ну а дальше... Ты же меня знаешь! Когда я хочу что-то узнать, для меня просто не существует преград. Я сама вышла на их главреда и быстро вытащила всю изнанку, так же намекнув что не все правда.

Патрисия тихо и довольно усмехнулась в трубку.

В общем оказалось, Аркадий решил перенести войну в публичное поле. Желая закрепить за собой статус «жертвы мошенников», он сам вызвался выступить в прямом эфире программы «Час финансов». Он рассчитывал с красивой трибуны на всю столицу разразиться громкой речью про «рейдерский захват», поплакаться на «нечистого на руку компаньона» и поднять волну в прессе, и заставит банки пойти ему навстречу.

Но журналисты – народ тёртый. Представители этой, как принято шутить, вторая древнейшей профессии решили поднять градус. Простой, скучный монолог Аркаши их категорически не устраивал. Им нужны были рейтинги, скандал и настоящая кровь в эфире. Поняв, что намечается грандиозный разбор полётов, они захотели столкнуть нас лбами прямо там, во время трансляции.

– Они предложили шикарную интригу, – с открытым азартом произнесла Патрисия. – Аркадий будет сидеть у них в студии, надувать щёки и вещать перед камерами. А меня они предлагают подключить по телефонной линии прямо из Парижа. В прямом эфире! Чтобы я выдала нашу подтверждающую или нет , версию и наглядно показала, кто тут на самом деле потерпевший.

– И что ты ответила? – прищурился я.

– А как ты думаешь? – хмыкнула француженка. – Я, естественно, сразу согласилась! Сказала, что мы с огромным удовольствием выкажем свою позицию и прольём свет на «деятельность» нашего общего партнёра. Так что Аркадия ждёт сюрприз. Он-то думает, что идёт на свой сольный триумф, а в итоге шагнет прямо на эшафот перед миллионами слушателей.

Я откинулся на спинку кресла и тихо рассмеялся. Аркаша в очередной раз переоценил свои силы и сам побежал в ловушку, думая, что мчится на коронацию.

– Отличная работа, Патрисия, – ответил я спокойным, ровным голосом. – Прямой эфир – это именно то место, где его рассказ разлетится на мелкие осколки. Давай быстренько согласуем тезисы, чтобы твоё выступление звучало как контрольный выстрел.

Вот уж не нужно, я сама знаю что сказать – фыркнула Патрисия

– Я, mon ami,позвонила тебе – её голос из азартного моментально превратился в сухой и прагматичный. Французская утончённость утончённостью, но жёсткая акула бизнеса в Патрисии не засыпала ни на секунду. – Из-за того что из за всей этой публичной пляски и скандала моя часть активов ощутимо теряет в цене. И ты мне вернешь до последнего евро всё, что я потеряю. Да ещё и останешься моим должником.

Я лишь понимающе хмыкнул. Ждать от нее благотворительности или романтического альтруизма было бы верхом наивности.

– Я уже подготовила бумаги на на разрыв с вашей компании – продолжила она ровным, тоном. – я конечно понимаю что там моей доли после ваших махинаций осталось только 10 процентов и после вашего планомерного размыва долей за эти десять лет там и так оставались не самые большие деньги, чтобы из-за них переживать . Но порядок есть порядок.

– Хорошо, – сказал я спокойно, без единой секунды колебаний. – Выплачу до последнего цента, и долг за мной.

В этом и заключалась главная прелесть работы с Патрисией. Никакой лишней лирики, никаких детских обид и ложных клятв в вечной дружбе. Всё чисто, цинично и абсолютно по-взрослому: услуга за услугу, риск за гарантию компенсации.

И если ради полного уничтожения Аркаши мне требовалось взять на себя её текущие убытки и повесить на свои плечи долг – возьму их слёгким сердцем. Имея портфель из «выстреливаемых» американских бумаг, её гипотетические потери казались мне небольшой потерей

– Вот и отлично, договорились, – удовлетворенно протянула Патрисия. – Жди звонка от продюсеров. Эфир завтра в пять вечера. Сделаю всё красиво.

Я положил трубку на стол, откинулся в кресле и с наслаждением потянулся. Завтра в семнадцать ноль-ноль Аркаша вальяжно войдёт в радиостудию «РИА Новости», свято уверенный в собственном триумфе. А выйдет из неё ошеломлённым банкротом, на которого в ту же секунду спустит всех собак международный холдинг и толпа разъярённых московских кредиторов.

На следующий день,в семнадцать ноль-ноль я устроился поудобнее в кресле, поправил наушники и прибавил громкость.

В динамиках щёлкнуло, и поверх мягкого эфирного шипения пробился бодрый, отполированный до блеска позывной.

«В эфире программа "Час финансов". Самые горячие темы, проверенные цифры, эксклюзивные комментарии и главные действующие лица российского бизнеса. В студии Вадим Стрельцов. Добрый вечер, Москва».

Заставка ушла на задний план, уступив место бархатному поставленному баритону, в котором уже слышалось предвкушение хорошего скандала.

«Сегодня у нас экстренный выпуск. Последние трое суток финансовый рынок столицы сотрясают слухи вокруг крупного холдинга, работающего с европейскими поставками промышленного оборудования и косметики. Уголовное дело, блокировка счетов, внезапные обыски и, как следствие, угроза дефолта по обязательствам перед ведущими банками страны. В центре шторма оказался бизнес, который ещё вчера казался непотопляемым. И сегодня у нас в студии – председатель совета директоров компании Аркадий Александрович. Добрый вечер. Спасибо, что нашли время в столь непростой момент».

Короткая пауза.

Я живо представил, как Аркаша сидит в звукоизолированной студии под софитами, поправляет свой итальянский галстук и пытается придать оплывшему лицу выражение благородной скорби.

«Добрый вечер, Вадим. Добрый вечер слушателям».

Голос он старался держать веско и басовито, но радиоакустика – штука безжалостная, и в связках отчётливо дрожало.

«Я пришёл сам, потому что молчать дальше невозможно. В деловом сообществе ползут дикие, ничем не подтверждённые слухи, и я обязан расставить точки над i».

«Так что всё-таки произошло? Рынок говорит о крупных хищениях и выводе капитала за рубеж».

«Произошло подлое, хладнокровное предательство!»

В голосе Аркаши взвилась волна праведного негодования. В роль обиженного праведника он вошёл с поразительной скоростью.

«Бизнес, который я строил годами, стал жертвой циничной, тщательно спланированной аферы! Мой бывший компаньон, человек, которому я доверял как себе, воспользовался полномочиями и совершил наглый вывод активов. Миллионы евро, предназначенные для оплаты уникального оборудования, ушли на офшорные счета, а само оборудование до сих пор не поставлено. Более того, поняв, что правоохранительные органы вот-вот его прижмут, он бросил всё и сбежал за границу, где сейчас скрывается от следствия».

Он сделал драматичный вдох и зашуршал бумажками.

Слушать это было по-настоящему смешно.

Аркаша расписывал меня как гения криминального мира. Этакого подпольного Мориарти, который одним движением руки разорил его благородную империю.

Но я знал его слишком хорошо, чтобы не заметить главного.

Праведный гнев на глазах сменялся совсем другой, куда более приземлённой эмоцией.

Паникой.

Ему нужно было не просто облить меня грязью. Ему требовалось срочно тушить пожар, который уже добрался до его собственных штанов.

«Но я хочу сказать о другом».

Тон резко изменился. Голос просел, растерял командный металл и стал почти искательным.

«Главная беда даже не в том, что нас обокрали. Главная беда в том, как на эту ситуацию отреагировала наша финансовая система».

Вот оно.

Ради этого он и пришёл на радио.

«Я хочу публично признать свою ошибку», – произнёс Аркаша с надрывом, приступая к классическому ритуалу посыпания головы пеплом. – «Да, я виноват. Как руководитель, как основатель компании, я проявил непростительную доверчивость. Я слишком погрузился в стратегию и ослабил операционный контроль, доверившись не тому человеку. Это моя личная тяжелейшая ошибка, и я готов нести за неё полную ответственность».

Он выдержал паузу, явно рассчитывая, что показное покаяние вышибет у слушателей скупую мужскую слезу.

В реальности это выглядело как попытка должника выпросить отсрочку.

«Я обращаюсь напрямую к руководству банков-партнёров! К председателям правлений, к директорам кредитных комитетов, многие из которых наверняка слушают этот эфир! Господа! То, что происходит последние двое суток, – это катастрофическое недоразумение! Ваша паника абсолютно беспочвенна!»

Он замолчал и судорожно глотнул воды. В тишине студии отчётливо стукнуло донышко стакана о полировку стола.

«Вы массово выставляете нам инкассовые поручения. Блокируете операционные счета, закрываете овердрафты, требуете досрочного погашения всех линий. Но поймите простую вещь: этим вы не спасаете свои деньги. Вы своими руками режете курицу, которая годами несла вам золотые яйца! Вы создаёте искусственный дефолт там, где его не должно быть!»

Дыхание у него сбилось, и он говорил уже прямо в мембрану, глотая окончания.

«Компания абсолютно ликвидна! На складах товарные остатки на миллионы, у нас пул государственных и частных контрактов! Да, есть проблемы с выплатами из-за следственных действий – но это мера временная! Уголовное дело возбуждено по нашему же заявлению, мы сами очищаем бизнес от криминального элемента!»

Ему казалось, что он произносит великую спасительную речь. Что банкиры сейчас растрогаются, устыдятся и отзовут требования.

«Я прошу вас проявить хладнокровие и профессиональную выдержку!»

Голос окончательно сорвался с солидного баритона на фальцет.

«Не устраивайте эффект домино! Если вы нажмёте на курок и обрушите холдинг досрочными требованиями, не выиграет никто! Вы запустите банкротство, где активы уйдут с молотка за копейки, и потеряют все! Дайте нам две недели! Следствие всё установит, аресты снимут, мы вернём похищенное и войдём в график! Не поддавайтесь панике! Мы держим ситуацию под контролем!»

Я сидел в сумерках кабинета,и мне было грустно

Держим ситуацию под контролем. Надо же.

Аркаша сидел перед микрофоном публично посыпал голову пеплом и умолял кредиторов не пускать его по миру.

Он был убеждён, что это его трибуна и его спасательный круг.

И даже не догадывался, что своим покаянием только что окончательно убедил всех банкиров столицы: холдинг смертельно ранен и валится в пропасть.

А в тот момент, когда он судорожно переводил дух после своего унизительного монолога, в динамиках снова зазвучал спокойный, чуть ироничный голос ведущего.

«Что ж, Аркадий Александрович, ваша позиция предельно ясна. Но у этой истории есть и вторая сторона. И прямо сейчас к нашему эфиру подключается Париж».

– С нами на прямой связи из Парижа – мадам Патрисия, вице-президент французского промышленного концерна и ключевой европейский партнёр холдинга, – прозвучал вежливый голос Вадима Стрельцова. – Мадам Патрисия, добрый вечер. Вы слышали только что прозвучавшие заявления Аркадия Алексеевича? Как вы можете прокомментировать ситуацию с хищением средств и сорванными поставками оборудования?

В эфире возникла лёгкая пауза, за которой последовал мягкий, кристально чистый звук установившегося международного соединения. И затем раздался её голос.

Это был голос не просто женщины, а настоящей снежной королевы. Абсолютно спокойный, безупречно выверенный, прохладный и гладкий, как дорогой свежий шёлк. В нём не проскальзывало ни единой эмоции, ни тени волнения, только едва уловимый, шармовый французский акцент, который придавал её словам какую-то особую, леденящую убедительность. По сравнению с только что бившимся в истерике, задыхающимся и мокрым от пота Аркашей, Патрисия звучала как само воплощение высшей европейской аристократии и непререкаемой бизнес-этики.

– Bonsoir, Вадим. Bonsoir, Москва, – произнесла она с небрежной, аристократической грацией. – Да, я внимательно слушала монолог господина Аркадия Алексеевича. И, признаться честно, пребываю в глубоком, крайнем изумлении. Я слушала его и просто не могла понять: о ком и о чём вообще говорит этот человек? Как руководитель высокого уровня может позволить себе выходить в прямой эфир национального радио, совершенно не проверив элементарные детали и не имея ни малейшего представления о том, что на самом деле происходит в его собственном бизнесе?

В студии «РИА Новости» повисла звенящая, мёртвая тишина. Я буквально слышал, как Аркаша затаил дыхание, судорожно соображая, куда поворачивает сюжет.

– Господин Аркадий Алексеевич с таким драматизмом вещает на всю страну о каком-то «хищении», о «грабеже» и «бегстве компаньона», – продолжала Патрисия. Го голос был ровным и холодным, точно свежевыпавший альпийский снег, но каждое слово разило наповал, словно скальпель хирургического лазера. – Мне искренне непонятно, о каком хищении вообще может идти речь, если сам второй собственник фирмы и её законный совладелец категорически заявляет: никакого хищения не было и быть не могло! Более того, я хочу официально заявить на всю аудиторию вашей радиостанции: вся партия высоколабораторного оборудования, о которой так красиво причитает господин Аркадий, уже давно и в полном объёме отгружена, доставлена во Францию и находится на терминалах нашей компании. Все таможенные декларации закрыты, документы идеальны, и оборудование уже готовится к монтажу.