Текст книги ""Фантастика 2026-174. Компиляция. Книги 1-28 (СИ)"

Автор книги: Миф Базаров

Соавторы: Вячеслав Белогорский,Никита Муравьев,Игорь Перах,Ирина Фуллер,Сергей Евтушенко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 292 (всего у книги 328 страниц)

Глава 2 Германия 19.10. 87 утро 6.00

…Я проснулся ровно в шесть утра и, к собственному удивлению, спал как убитый. Никакой вечерней нервотрёпки, никаких метаний по подушке – организм перед большим боем повёл себя умнее хозяина и выдал мне полноценный, глубокий сон.

Выйдя из спальни в столовую, я с порога уткнулся в картину маслом.

За столом уже вовсю заседали мои старшие партнёры. Перед ними дымились чашки с кофе, а по центру, стояла початая бутылка хорошего французского коньяка. Пепельница была переполнена: окурки сигар лежали горкой, Сизый тяжёлый дым висел под потолком коромыслом и лениво уходил в приоткрытую форточку. И как они ухитряются смолить эту сухую горлодёрную дрянь с утра, на голодный желудок?

– О, Игорёк! Привет! – бодро окликнул меня Аркадий, приподнимая чашку, будто чокался. – Давай, присоединяйся, просыпайся.

Я только вздохнул, разглядывая их утренний натюрморт.

И как им объяснить на пальцах, что перед самым важным биржевым днём в нашей жизни голова должна быть чистой, как стёклышко, а не залитой коньяком? Хотя удивляться было решительно нечему. В советской системе принять на грудь по месту службы считалось не грехом, а нормальным деловым обычаем – почти ритуалом. Работяги на стройках глушили дешёвый «Агдам» из гранёных стаканов, прорабы и цеховики уважали водочку, а номенклатура и красные директора неторопливо смаковали коньячок под лимон. Каждому слою – свой сорт.

Понимание бизнеса было при этом обезоруживающе простым: выпил ты с нужным человеком, выпил он с тобой – считай, вопрос решён. На конечном результате это всё равно никак не сказывалось. Всё текло по единому плановому руслу и тихо, без спешки, разваливалось само.

Ничего, подумал я, глядя на этих двух весельчаков. Скоро придут девяностые когда вместо партийных разнарядок появятся живые хозяева со своими живыми деньгами, правила поменяются. Загуляет начальник раз, загуляет второй, а на третий хозяин молча пропишет ему ускорение под зад – и пойдёт наш красный директор на улицу без выходного пособия, зато с полным пониманием рыночной экономики.

– Не, я бегать, – мотнул я головой, отказываясь от предложения сообразить на троих с утра пораньше.

– Смотри ноги до ушей не сотри, – усмехнулся Аркадий, косясь на бутылку.

– Ты, Аркадий, сам смотри не налегай, – отпарировал я, натягивая кроссовки. – Разница с Нью-Йорком пять часов. Тебе тут до девяти вечера куковать, а на торгах голова нужна свежая.

– Не сцы, студент! Нам ли бояться? Мы после войны сутками не спали, оперативные задачи на ногах решали!

Пётр Васильевич молча перевёл взгляд с меня на приятеля. Потом, так же молча, протянул руку, взял бутылку за горлышко и убрал её в кухонный шкаф – от греха подальше.

– Ты, Аркаша, когда сутками не спал, был моложе на сорок лет, – сухо заметил полковник. – Так что завязывай.

– Ну вот, на самом интересном месте, – наигранно всплеснул руками Аркадий, но спорить с шефом не стал.

Не , я понимал. Аркадий мандражировал.

Они зашли в эту авантюру по-крупному: каждый выложил по сто тысяч. И не деревянных рублей, а самых настоящих наличных «зелёных».

В двадцать первом веке такой суммой серьёзного дельца не удивишь. Но здесь, в восемьдесят седьмом, эти сто тысяч по покупательной способности тянули на добрые полмиллиона. А если ещё вспомнить, что реальный доллар шёл минимум один к трём, – смело умножай на три. Выходило, что по меркам моего времени каждый из них сейчас поставил на кон около двух миллионов. Зайти всей суммой в игру, правил которой ты не понимаешь, полагаясь на слово семнадцатилетнего пацана... Тут у кого угодно нервы поедут, даже у старого чекиста с бетонной выдержкой.

Я выскочил за ворота и на бегу махнул рукой Серёге. Тот, как обычно, был на посту – этот человек, похоже, вообще не спал никогда, а просто время от времени менял точку наблюдения.

Асфальтированная дорожка уходила вглубь аккуратного, причёсанного немецкого поселка. Кроссовки мягко шуршали по мокрой асфальтовой дорожке. Я бежал ровным темпом, глотал сырой осенний воздух и думал о капризах географии. Ведь Хабаровск и Франкфурт-на-Майне сидят почти на одной широте, Франкфурт даже чуть севернее. А климат – как с разных планет. Дома сейчас уже вовсю трещат первые заморозки, Амур несёт шугу, а тут плюс пятнадцать, золото на ветках и влажный, почти ласковый ветер.

Мысли о Хабаровске снова утянули меня в тот день, когда мы прилетели на Дальний Восток.

Поселили нас тогда в «Интуристе», на верхнем этаже. Ключи, что характерно, принесли прямо в ресторан, где мы обедали, – уровень обслуживания давал понять, кто именно приехал. Выходя из зала и направляясь к лифтам, я нос к носу столкнулся с прошлой жизнью.

Мимо, покачивая бёдрами с деловитостью буксира, тащила к себе в номер пьяного в дым японца одна моя старая знакомая. Из тех, что в мою прошлую молодость строила из себя мадонну и неприступную скалу перед моим лучшим другом. Мазнула по мне равнодушным взглядом, мгновенно оценила, что с моей русской физиономии ей ничего не обломится, и повлекла свою добычу дальше по коридору. Я даже усмехнулся. Мадонна, значит. Ну-ну.

Поднявшись в номер, я сразу двинулся к телефону.

И не смог. Просто не смог заставить себя снять трубку. Меня накрыло так, что пальцы не попадали в отверстия дискового набора – соскакивали, промахивались, крутили не те цифры. Я стоял над аппаратом, как сапёр над миной, и чувствовал себя полным идиотом.

Пётр Васильевич посмотрел на мои трясущиеся руки, на бледную физиономию, тяжело вздохнул, отодвинул меня от аппарата плечом, снял трубку и набрал номер сам.

Я вышел в коридор, прислонился лбом к холодному стеклу окна и стал смотреть, как внизу, за крышами, тяжело и медленно двигаются по Амуру серые льдины. И слушал.

Ответы на том конце угадывались без труда – по длине пауз, во время которых полковник терпеливо, не перебивая, слушал летящие ему в ухо очереди.

– Здравствуйте, – начал он мягким, глубоким, до неприличия спокойным голосом, в котором не было ни грамма нажима. – Это сослуживец Игоря, Пётр Васильевич. Нет-нет, очень прошу, не бросайте трубку. Выслушайте меня ровно одну минуту.

Пауза. Из трубки понеслось сухое, злое, короткими очередями – мать Марины выкладывала всё, что накопилось за полгода. Полковник слушал молча, только качал головой, будто она могла это видеть.

– Вы абсолютно правы, – сказал он, когда поток слегка иссяк. – Вы мать, и вы имеете полное право гнать нас в шею и на порог не пускать. Я знаю про её слёзы. Знаю про ночи у телефона и про почтамт. Всё понимаю. Но вы женщина взрослая и мудрая, поэтому скажу прямо. Игорь вернулся. Он в городе всего на один день. Вы можете не подпустить его к дочери. Можете выставить нас прямо на пороге. Но выслушать парня, который полгода мотался по закрытым командировкам и всё это время жил одной мыслью о вашей дочери, – неужели вы откажете ему даже в этом?

Я потёр лицо ладонью. Ого. Такими темпами я скоро стану орденоносцем. Ну да ладно – хоть героем Гондураса, лишь бы не посмертно.

Снова повисла пауза. На этот раз длинная. На том конце провода молчали, переваривая.

– Нет, прощения он просить не будет, – веско продолжил полковник. – Ни у вас, ни у Марины. Я прошу об одном: дайте нам двадцать минут. Мы будем к пяти. Вы его выслушаете, и если после этого скажете уходить – я уведу его лично и гарантирую, что мы вас больше никогда не потревожим... Спасибо. До встречи.

Он аккуратно опустил трубку на рычаг и обернулся ко мне:

– Собирайся. Крепость дала слабину. Едем к пяти…..

…..Резкий гудок клаксона выдернул меня из воспоминаний. Прямо на меня из-за поворота вылетел «Фольксваген».

– Твою мать! – я едва успел отпрыгнуть на обочину, в мокрую траву. – Только под колёса мне сегодня не хватало попасть для полного счастья.

За рулём сидела наша соседка – пышногрудая белокурая Гретта, которая вот уже недели две с немецкой основательностью и упорством осаждала нашего Серёгу. Я по возрасту до её стандартов явно не дотягивал, а оба полковника, судя по всему, давно вышли из круга её интересов. А вот Серёга с его гренадерским ростом и выправкой был для неё целью законной и желанной.

Гретта задорно махнула мне рукой из окна, поддала газу и с рёвом скрылась за поворотом, обдав меня водяной пылью из-под колёс.

Я отряхнулся, посмеялся, помотав головой и, помянув про себя знаменитые немецкие фразы категории «дас ист фантастиш», побежал по дорожке дальше.

Вернувшись с пробежки, я вытер полотенцем шею и заглянул в столовую.

Аркадий сидел за столом один. В руках он держал длинную, свернувшуюся кольцами ленту телефакса и смотрел в неё так, будто она была написана клинописью.

– Слышь, Игорёк... – не поднимая головы, забормотал он. – Тут какая-то ерунда пришла. Наш брокер из Нью-Йорка прислала отчёт за пятницу. Пишет, что у нас на счету триста пятьдесят тысяч. Это как вообще? Откуда?

– Аркаша, ты же у нас умный человек, – я налил себе минералки. – Это путы. Ставка на падение. За последние три дня рынок просел почти на семь процентов. На Уолл-стрит такого не ждал никто, а наши опционы от этого сразу подорожали.

Он наконец оторвался от ленты и медленно поднял на меня глаза.

– То есть мы прямо сейчас заходим в бой уже с этой суммой?

– Именно.

– Ну тогда, – Аркадий помолчал, потом хмыкнул, – считай, что ты заходишь со своей сотней наравне с нами. На троих и поделим. По-честному.

– Я не комсомолец, ножкой шаркать не буду, – я пожал плечами. – Пётр Васильевич, надо полагать, не против?

– Я поговорю, – Аркадий откинулся на спинку стула. – Хорошее начало, студент.

Хорошее. Только начало это было даже не разминкой. Настоящее начиналось сегодня.

Я ушёл к себе, стянул мокрую от пота футболку и олимпийку. Дверь за спиной открылась без стука – Пётр Васильевич вошёл с той же лентой в руке.

– Так, мыслитель. – Он положил бумагу на стол и разгладил её ладонью. – Я только что говорил с нашим человеком. Объясни мне, откуда взялись триста пятьдесят. Мы вложили двести. Рынок у них там падает, судя по новостям, но не сильно. А баланс почти удвоился. И давай без своих терминов. Объясни старому оперативнику на пальцах. Совсем просто.

Я вытер лицо полотенцем и сел на край стола.

– Проще некуда, Пётр Васильевич. Представьте, что вы приехали на авторынок за «Волгой». Стоит она десять тысяч. Но вы точно знаете: завтра заводу сорвут поставки, и машина обесценится. Вы подходите к продавцу и говорите: дядя, дай мне расписку, что через неделю я имею право продать тебе такую же «Волгу» за те же десять тысяч. За расписку платите ему сотню. Продавец считает вас блаженным и сотню берёт с радостью.

– Допустим. – Полковник прищурился. – Дальше.

– А дальше наступает завтра. Выходит указ, рушится рынок, и «Волга» на улице стоит уже три тысячи. Вы покупаете её за три, идёте к продавцу и по расписке заставляете выкупить её у вас за десять. Семь тысяч чистыми. Минус та сотня.

Пётр Васильевич несколько секунд молчал, прокручивая схему в голове. Потом брови у него поползли вверх.

– То есть сама бумажка и становится товаром?

– Она и есть товар. На бирже это называется пут-опцион. Акциями мы не торгуем вовсе. Мы скупили тысячи таких расписок на право продать американский рынок по вчерашней цене. И пока он катится вниз, наши бумажки дорожают каждую минуту. Чем хуже Америке – тем лучше нам.

Полковник ещё раз посмотрел на распечатку. Долго, внимательно, будто хотел разглядеть за цифрами что-то ещё.

– М-да, – сказал он наконец. – Капитализм, конечно, дрянь и чистая спекуляция. Но логика в нём красивая. Век живи – век учись.

Он свернул ленту и убрал в карман.

– Аркаша сказал тебе про треть?

– Сказал.

– Считаю, правильно. – Он посмотрел на меня в упор. – И тебе стимул.

Я молча кивнул. Краснеть, отнекиваться и говорить, что мне неловко, я не собирался. Треть так треть. Заработаю.

– Разрешите, я в душ. – Я всё ещё стоял перед ним в трико и кроссовках.

– Иди. И спускайся завтракать, скоро выезжать. – Полковник уже повернулся к двери, но остановился. – Дублирующую линию провели?

– Провели. И телефакс поставили, в кабинете у директора.

– Хорошо.

Машина ждала нас у входа сразу после завтрака. За рулём сидел тот же Сергей. Я устроился сзади между полковниками. Один держал на коленях кожаную папку с документами.

Мы ехали в центр Франкфурта.

Там, в неприметной конторе у вокзала, для нас держали пару телефонных линий, телефакс и комнату с плотной дверью. Официально – офис торговой фирмы. Чем она занималась на самом деле, я не спрашивал. Полковники тоже. У всех троих хватало такта.

За стеклом тянулись серые, ещё мокрые после ночного дождя улицы. Трамвай выплюнул на остановке горстку людей с портфелями. Город спокойно ехал на работу и понятия не имел, что у него уже начали вынимать пол из-под ног.

– Серёга, прибавь радио.

Сергей крутанул ручку. Салон заполнил гоос на английском– быстрый, захлебывающийся, сыпавший цифрами так, будто боялся не успеть.

Пётр Васильевич, знавший из иностранных только немецкий, повернул ко мне голову:

– Что он частит?

– Лондон открылся падением. Семь процентов за первые минуты.

В машине стало тихо..

– Семь, – повторил полковник, пробуя цифру на зуб. – За минуты.

Диктор тем временем ушёл в сторону – заговорил о пятничном шторме. Ураган прошёл по югу Англии, оборвал провода, перекрыл дороги. Половина брокеров в пятницу не сумела доехать до Сити.

– При чём тут ветер? – развернулся Аркадий.

– При том, что в пятницу Америка падала, а Лондон сидел без света и телефонов. Он не успел испугаться вовремя. Все пятничные продажи накопились за выходные и вылились сегодня. Разом.

– Значит, падение старое, – сказал Аркадий. – Не новое.

– Рынку всё равно, старое оно или новое. Он видит минус семь и делает выводы. Европа продаёт, Америка ещё спит, а паника уже пошла по кругу.

Голос перечислял: Франкфурт, Париж, Цюрих. Везде одно – продавцы, продавцы, продавцы. Деньги уходили в наличные и в государственные бумаги, забиваясь туда, как мыши в нору.

Аркадий вытянул из пачки сигарету, покрутил и убрал обратно, так и не закурив. Пётр Васильевич сидел прямо, положив руки на колени. Ни один из них не спросил у меня главного – того, что висело в машине всю дорогу.

Я посмотрел на часы. В Нью-Йорке была глубокая ночь. Тамошние брокеры спали, и снилось им, надо думать, что в понедельник рынок отыграет назад.

Семь процентов на открытии – это уже не коррекция. Это когда покупатели есть, но боятся показаться. Стоят в стороне и ждут, кто первым решится ловить нож.

Из фундамента вынули ещё один кирпич. Дом пока стоял

Дом

….Хабаровск март 1987

Мы приехали к ним в пятом часу вечера.

Знакомый подъезд номенклатурного дома на улице Ленина. Несколько месяцев назад я взлетал по этой лестнице через две ступени и никогда не думал, что когда-нибудь буду подниматься по ней вот так – медленно, считая пролёты.

На третий этаж шли молча. Пётр Васильевич впереди: подтянутый, в безукоризненно отглаженном сером костюме-тройке. Я плёлся следом и чувствовал, как от нервов холодеют кончики пальцев.

Полковник нажал кнопку звонка. За дверью затрещало, потом послышались шаркающие шаги.

– Кто там?

– Добрый день, – мягким, почти бархатным баритоном отозвался Пётр Васильевич. – Это Пётр Васильевич. Я вам звонил.

Пауза. Долгая, тяжёлая – такая, что стало слышно, как в глубине квартиры тикают ходики. Потом звякнула цепочка, тяжело провернулся ригель, и дверь отворилась.

На пороге стояла её мать. За эти месяцы Елена Сергеевна заметно постарела. В углах глаз залегли тени, в волосах прибавилось седины, а домашний халат висел на похудевших плечах. Она смерила нас быстрым взглядом. На мне он задержался ровно на секунду – и в этой секунде было столько горечи и глухой материнской злобы, что мне захотелось провалиться сквозь пол подъезда.

– Явился, – сказала она почти без выражения. – Здравствуй, Игорь.

– Здравствуйте, – выдавил я сухим горлом.

– А вы?

– Пётр Васильевич. – Полковник слегка наклонил голову. – Сослуживец Игоря. Мы в городе на несколько часов, по работе. Елена Сергеевна, я понимаю всю неловкость. Но выслушайте нас. Игорь не появлялся не по своей воле. Были обстоятельства государственного характера. Разрешите войти?

Слово «государственного» он произнёс с той особой, едва уловимой интонацией, от которой у людей её поколения сама собой выпрямляется спина. Елена Сергеевна поджала губы, стиснула пальцами подол халата – и отступила в глубину прихожей.

– Проходите. Разувайтесь только. Марины нет, она на практике. Скоро будет.

Мы прошли на кухню. Я мельком взглянул на стену у окна – и споткнулся на ровном месте.

Робота больше не было.

Она нарисовала его тогда, после того как её изнасиловали. Эта кропотливая работа по клеточкам держала её на плаву в её чёрной тоске.

Мне он тоже нравился.

Теперь на этом месте лежал ровный аккуратный прямоугольник белой краски. Свежей. Чуть светлее остальной стены.

Меня будто тихо ударили под дых. Я сел на краешек табурета и уставился в клеёнку.

– Чай будете? – сухо спросила хозяйка, чиркая спичкой.

– С удовольствием, Елена Сергеевна.

Полковник аккуратно отодвинул табурет и сел напротив. Я примостился рядом, чувствуя себя как на скамье подсудимых.

Чайник зашумел. Она стояла к нам спиной, и по тому, как она держала плечи, я понял: сейчас начнётся.

– Государственные дела, – не оборачиваясь, произнесла Елена Сергеевна. – А вы знаете, что тут было? Вы представляете, сколько эта девочка слёз пролила? Она каждые выходные на почтамт бегала! Она возле телефона ночевала! Сначала думала – случилось что-то. По больницам звонила. По моргам. – Она наконец обернулась, и я увидел, что глаза у неё сухие и злые. – А потом поняла, что её просто бросили. Вычеркнули. Как ненужную вещь.

– Я...

– Молчи, Игорь. Просто молчи. – Она махнула рукой, и в этом жесте было столько презрения, что я осёкся. – Приехал красивый, важный. А она сессию едва не завалила. С лица спала, есть перестала. Я её оттуда за волосы вытаскивала. Условие поставила: забудь его, как страшный сон, и учись. И она согласилась. Она только-только жить начала, улыбаться стала. Зачем ты приехал? Зачем душу снова травить?

Пётр Васильевич положил на клеёнку большие спокойные ладони.

– Я вас понимаю как отец, – сказал он негромко. – И гнев ваш справедлив. Если бы с моей дочерью так поступили, я бы этого парня на порог не пустил. Но поверьте мне не как официальному лицу, а как старику. Игорь перед вашей дочерью не виноват. Он выполнял задачу, от которой зависели жизни. Настоящие. И о ней он думал каждый день, я это видел своими глазами. Он сюда не развлекаться прилетел. Дайте им десять минут. Пусть скажут друг другу всё, что накопилось. Если Марина после этого велит ему уйти – он уйдёт и больше в вашей жизни не появится. Я лично гарантирую.

Она долго смотрела на полковника. Потом вздохнула, сняла закипевший чайник с конфорки и опустилась на третий табурет.

– Да что я... Разве я ей могу приказать? Взрослая уже. Сам с ней говори. Только если ты ей снова...

В прихожей звякнул замок.

Дверь стукнула, зашуршал болоньевый плащ, на пол упали ключи.

– Мам, я пришла! – раздался тот самый голос, от которого у меня перехватило дыхание. – Там снег пошёл, холодина такая...

Голос оборвался.

Она вошла в коридор, на ходу стягивая мокрый берет, – и замерла. Потом медленно подступила к дверному проёму кухни.

Тёмно-синий плащ, застёгнутый на все пуговицы. Светлый вязаный шарф – новый, я его не знал. Строгая юбка: она возвращалась с практики из больницы. В руках – пухлая кожаная папка с конспектами.

И худая. Господи, какая же она стала худая.

И это всё сделал я.

Наши взгляды встретились. Я успел увидеть, как расширились её зрачки, как в глазах вспыхнуло – на долю секунды, на один удар сердца – что-то живое, отчаянное, почти счастливое. И как оно тут же погасло, задёрнувшись изнутри ледяной шторой.

Она бледнела на глазах. Щёки, розовые с мороза, стали белыми.

– Здравствуйте, – сказала она. Голос был ровный, плоский, чужой. Так говорит администратор в гостинице, где нет свободных мест. – Не ожидала гостей.

– Марина. – Я поднялся, едва не опрокинув табурет. – Привет.

– Здравствуй, Игорь.

Она не улыбнулась. Прошла к вешалке, аккуратно повесила плащ, расправила шарф – каждое движение подчёркнуто медленное, выверенное. Я смотрел на её руки и не понимал, что вижу.

– А вы какими судьбами в Хабаровске? – спросила она, не оборачиваясь. – Опять важные государственные дела?

Пётр Васильевич поднялся.

– Здравствуйте, Марина. Мы, пожалуй, с вашей мамой пройдём в комнату.

Мы остались одни.

В тесной кухне повисла душная тишина. Слышно было только, как по жестяному козырьку стучит мокрый снег да тикает будильник на холодильнике.

– Как ты? – спросил я. Глупее вопроса придумать было нельзя.

Марина подошла к раковине, открыла кран и стала мыть руки. Долго, тщательно, до красноты – так моют руки медики. И не поворачиваясь.

– У меня всё отлично, Игорь. Учёба идёт. На практике хвалят, зовут после института в краевую. Жизнь идёт своим чередом. – Пауза. – А ты как? Всё мир спасаешь?

Меня будто стегнули. И вот тут внутри что-то начало закипать – мутное, дурное.

– Марина, перестань. Я приехал объясниться. Я не мог раньше.

Она закрыла воду. Медленно вытерла руки вафельным полотенцем. И наконец повернулась.

Глаза у неё были тёмные и злые.

– Не мог. – Она произнесла это тихо, почти без выражения. – За всё время – ни одной телеграммы. Один звонок: «нам не надо быть вместе». И всё. Тишина. Ни строчки, ни слова, ни двух минут, чтобы сказать: «Марина, я жив, не теряй». – Она поправила на шее шарф. – Ты за кого меня держишь, Игорь? За провинциальную дурочку, которая будет сидеть у окошка и ждать, пока барин из Москвы вспомнит, что она существует?

– Ты не понимаешь!

– Понимаю. – Она вдруг усмехнулась, и от этой усмешки мне стало холодно. – Я за это время много чего передумала. И поняла простую вещь. Когда человек любит – он находит способ быть рядом. Любой. А когда человеку просто удобно, чтобы в Хабаровске его ждала девочка, – он сочиняет сказки про секретные службы. – Она перевела дыхание. – Я бы за тобой хоть в Якутию поехала. Хоть в пустыню. Мне бы хватило. Мне ничего больше не надо было.

Она прошла к столу, взяла свою чашку и понесла в раковину.

И вот тут я увидел.

Её пальцы, сжимавшие фарфоровую ручку, дрожали. Мелко-мелко, неудержимо. И грудь под блузкой поднималась тяжело, рывками, будто ей не хватало воздуха в собственной кухне.

Она не остыла. Она не забыла. Она умирала все эти месяцы и умирала сейчас, стоя в двух шагах от меня. Просто закрылась этим ледяным панцирем, потому что до смерти боялась поверить ещё раз – и ещё раз получить под дых.

Я всё это видел. Своими глазами. Я знал, как через полгода рухнет Нью-Йоркская биржа, как в первые же минуты испарятся миллиарды, как побегут по проводам приказы, которые никто не успеет исполнить. Я знал будущее целого мира на десятилетия вперёд.

А прочитать дрожащие пальцы одной девочки не смог.

Потому что был глуп, горд и вымотан до костей. И потому что взгляд мой в эту секунду прилип к шарфу. К новому светлому шарфу, которого я на ней раньше не видел.

Мысль вошла в голову тихо, как игла: «А точно ли с практики? Почему шарф новый? Почему такая отстранённая? Может, у неё уже кто-то есть? Может, пока я там сидел над графиками и цифрами, её каждый вечер провожает домой какой-нибудь местный, который рядом?»

Ревность – слепая, тупая, ни на чём не основанная – залила мне мозг за одну секунду.

– Значит, ты меня уже... – Я споткнулся на полуслове и всё-таки договорил: – У тебя кто-то есть?

В её глазах мелькнуло такое, от чего мне следовало бы упасть на колени прямо там, на этом линолеуме, и держать её руки в своих, пока не отпустит.

Мелькнуло – и закрылось.

– Это не твоё дело, Игорь, – сказала она тихо и очень ясно. – Моя личная жизнь тебя больше не касается. Ты сам всё решил, когда уехал и бросил меня. А теперь уходи. Пожалуйста.

– Извини, что помешал вашей идиллии.

Я вылетел в коридор и сорвал с вешалки куртку.

Из комнаты сразу вышли Пётр Васильевич и Елена Сергеевна. Полковник посмотрел на моё лицо, потом на Марину – она стояла в дверях кухни белая, как извёстка на том прямоугольнике стены, – и всё понял без слов.

– Эх, дурачьё, – тихо сказал он. – Какое же вы ещё неразумное дурачьё.

– Поехали, Пётр Васильевич. – Голос у меня был чужой и потухший. – Нас тут не ждали. У людей всё отлично и без нас.

Мама Марины стояла у стены, сложив руки на груди, и смотрела на меня с тихой, печальной укоризной. Она понимала происходящее куда лучше нас обоих.

Я застегнул молнию задеревеневшими пальцами, дёрнул ручку двери и выскочил на площадку, не попрощавшись. Полковник вышел следом и аккуратно притворил за собой дверь.

Вниз я шёл через две ступени, стиснув кулаки так, что ногти врезались в ладони. В голове колотилась одна-единственная мысль, злая и короткая: всё. Конец. Забуду. Вычеркну. Сожгу.

Но когда мы вышли из подъезда и сырой хабаровский ветер швырнул в лицо мокрым снегом, я поднял голову.

В светящемся окне третьего этажа стоял знакомый силуэт. Она прижалась лбом к стеклу и смотрела нам вслед.

Стояла долго. Пока «Волга» не завернула за угол.

А я так и не остановился.

Я открыл глаза. Оказывается, мы уже приехали. Полковники успели выйти из машины. Я раскрыл свой блокнот, и из него снова выпала фотография Марины.

– Какой же я был идиотом... – тихо шепнул я, глядя на фото.

Каким же спесивым, слепым и самовлюблённым идиотом я был в тот вечер! Накрутил себя, испугался ревности, сбежал, громко хлопнув дверью. И только потом, спустя недели, до меня дошло: она ведь ждала, что я не уйду. Она ждала, что я сгребу её в охапку, плевать на все её холодные речи, прижму к себе и не выпущу, пока она не заплачет у меня на груди и не простит эту проклятую разлуку.

Но я сбежал. Сбежал делать деньги, строить бизнес, играть на бирже.