Текст книги ""Фантастика 2026-174. Компиляция. Книги 1-28 (СИ)"

Автор книги: Миф Базаров

Соавторы: Вячеслав Белогорский,Никита Муравьев,Игорь Перах,Ирина Фуллер,Сергей Евтушенко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 296 (всего у книги 328 страниц)

Глава 10 Москва
июль 1998 года

Когда я поднялся в кабинет Петра Васильевича, Аркадий уже был там. Вышагивал из угла в угол и махал руками так, будто выступал на партийном съезде, – только риторика была уже не партийная, а чисто базарная, эпохи дикого капитализма.

– Да с какого перепугу мы должны жить скромно и не высовываться?! – кипятился он. – Мы что, бедные? У нас нет связей? Людей нет, бойцов нет? Почему мы должны шифроваться, как крысы по норам?!

Я оперся о косяк и с кривой усмешкой оглядел своего давнего компаньона.

За одиннадцать лет Аркаша изменился до неузнаваемости. Передо мной стоял эталонный образчик нового русского образца девяносто восьмого года: тёмно-синий костюм, явно шитый на заказ в Италии, тяжёлый золотой «ролекс», массивная печатка с бриллиантом на мизинце и толстая цепь, выбивающаяся из-под расстёгнутого ворота сорочки. Полный комплект. Спасибо хоть на малиновый пиджак не хватило вкуса – хотя я был уверен, что пара таких висит у него в гардеробе, сшитая из лучшей английской шерсти.

Он первым в Москве взял из салона шестисотый «мерседес» в кузове сто сорок – тот самый «рубль сорок», – и гонял на нём по центру с видом человека, которому этот город принадлежит. Врос в «Метрополь» и загородные клубы, свёл близкое знакомство с авторитетами и лидерами подмосковных бригад, а секретарши-модели менялись у него в приёмной чаще, чем перчатки в мороз.

Меня всё это, если честно, бесило. Столько дешёвого пафоса, что подташнивало.

Но если отбросить эмоции – как партнёр Аркадий был бесценен. Собачье чутьё на нужных людей и редкий дар договариваться с кем угодно. Своими связями он решал там, где мы с полковником упирались в стену. Он стал мостом между старой номенклатурой, новым бизнесом и блатным миром.

И всё-таки я каждый раз поражался. Кто бы мог подумать в восемьдесят седьмом, когда мы проворачивали свою первую аферу на Уолл-стрит, что идейный кадровый чекист переобуется в воздухе так быстро и так бесповоротно.

– Митинг окончен? – спокойно спросил я, закрывая за собой дверь. – Или ещё пару транспарантов развернёшь? В твои-то годы и лабать такой тяжеляк.

Аркадий осёкся, повернул ко мне распалённое лицо и взъерошил ладонью с печаткой свою идеальную укладку.

– Припёрся и весь кайф обломал, – буркнул он, падая в кожаное кресло.

– Что он опять натворил? – Я повернулся к Петру Васильевичу.

Полковник невозмутимо сидел за дубовым столом и выпускал дым в потолок.

– Да чуть в криминальную сводку не попал, – вздохнул он. – У его корешей стрелка образовалась, передел сфер. Ну а наш комсомольский вожак, естественно, лично поехал разруливать.

– Понятно. И как, разрулил?

– И ещё как! – Аркадий гордо выпятил грудь. – Теперь по гроб жизни должны.

– Вот это меня и беспокоит. – Я сел напротив. – Аркаш, ты соображай иногда. Это блатные, у них своя арифметика. Когда человек понимает, что должен слишком много, ему дешевле закрыть долг одним выстрелом, чем отдавать. Так вопросы и «отрабатываются».

– Да я тоже не пальцем деланный, – огрызнулся он. – И между прочим, пока вы тут меня воспитываете, я вам информацию принёс. По ЮКОСу. Туда сейчас заходить надо, пока всё на дне валяется.

Я кивнул. Тут он был прав.

С точки зрения чистой коммерции скупка нефтянки осенью девяносто восьмого – ход почти безупречный. Рынок обвалился втрое, компании стоят дешевле собственных скважин, а нефть рано или поздно вернется к росту. И человек там действительно был с головой: он построит эффективную систему, приведёт западных аудиторов и за несколько лет сделает из компании гиганта с капитализацией в десятки миллиардов.

Другой вопрос, чем всё это кончится.

– Заходить будем, – сказал я. – Только не так, как ты хочешь. Садись, объясню нормально, не с потолка.

Аркадий сел, но руки скрестил.

– Смотри. Компания хорошая, спорить не буду. Человек там толковый, дело своё знает. За несколько лет он из неё сделает конфетку: наведёт порядок, приведёт западных аудиторов, отчётность выправит. Бумаги вырастут в разы, тут ты прав на все сто.

– Ну так и я о чём!

– Погоди. Вопрос не в компании. Вопрос в том, чем он за неё будет платить.

– В смысле?

– В прямом. – Я сел напротив. – Такие активы в девяносто восьмом задёшево не достаются просто так. За ними стоят люди, кредиты, залоги, чужие обиды. И чтобы всё это удержать, ему понадобится не только хорошая бухгалтерия. Ему понадобится защита. А защита в этой стране бывает только одна – административная.

Пётр Васильевич кивнул, не отрываясь от сигареты.

– И вот тут начинается самое интересное, – продолжил я. – Чтобы её получить, он полезет в политику. Начнёт финансировать партии, заводить своих депутатов, договариваться напрямую с американцами через голову собственного правительства. Он будет считать, что покупает себе безопасность. А на самом деле будет строить себе параллельную власть. И в какой-то момент его станет больше, чем государства.

– И что?

– А то, что государство это заметит. Не сегодня и не завтра. Но заметит обязательно. И тогда встанет простой вопрос: кто в доме хозяин. Ты этот вопрос десять лет назад сам мне задавал, помнишь? На заводе. Кто держит снабжение и сбыт, тот и хозяин, а не тот, кто в директорском кресле. Так вот тут то же самое, только страна вместо завода.

Аркадий помолчал.

– Ладно. Допустим. Но нам-то что? Мы же не он. Мы просто акции купим.

– В том и штука, что когда придут за ним, посмотрят и на тех, кто рядом стоял. – Я развёл руками. – Не потому, что мы виноваты. Просто так работает. Проверять начнут всех, кто был в реестре. Полезут в наши офшоры, в наши схемы, в происхождение денег. Ты этого хочешь? Мне вот совсем не хочется объяснять серьёзным людям, откуда у нас с тобой первый капитал взялся в восемьдесят седьмом.

Полковник хмыкнул. Аркадий уже не спорил – он думал.

– Поэтому делаем так, – сказал я. – Основной транш в ЛУКОЙЛ. Компания скучная, растёт медленнее, зато с властью не воюет и воевать не собирается. Заработаем меньше, но заработаем точно и спокойно.

– А в ЮКОС вообще не идём?

– Идём, но небольшой долей и через офшоры, чтобы наших фамилий нигде не было. Заработаем на росте – он там будет, и хороший. Но с одним твёрдым уговором. – Я посмотрел ему в глаза. – Как только этот парень начнёт публично лезть в политику – мы выходим. Не через полгода, не когда цена ещё подрастёт. В тот же месяц. Даже если бумага в этот момент будет лететь вверх.

Аркадий засопел, покрутил на мизинце печатку.

– Ладно, – сказал он наконец. – Твои знания нас пока ни разу не подводили. Пусть будет ЛУКОЙЛ.

– Итак, – Пётр Васильевич стукнул ладонью по столу. – Цифры. Сколько и чего реально перекидываем в долгую?

Я смотрел в панорамное окно. Вечерняя Москва лежала внизу – залитая рекламой, забитая потоками фар, шумная, грязная и обещающая великие возможности всем, кто уцелеет.

А мне хотелось на глухое лесное озеро. В старую растянутую палатку. Сидеть с поплавочной удочкой и тупо смотреть на воду.

Классическое желание выгоревшего богача: получить единственное, чего не купишь. Девяносто девять процентов страны поменялись бы со мной местами не задумываясь. Но мне было всё равно. Я устал. И самое паршивое – я знал каждый свой шаг на годы вперёд и не хотел делать ни одного.

– Игорь! Ты с нами вообще?

– Да. Прости.

– Что с тобой творится? – прищурился полковник.

– Устал. Вымотался.

– Так в чём проблема? – оживился Аркадий. – Поехали сегодня в «Метелицу», там девочки – умереть не встать!

– Уймись. – Полковник отмахнулся. – Ему отдых нужен, а не твои девочки. Игорь, съезди в Крым. Или в Испанию, я организую. Только сначала закроем текущее.

– Давай.

Я взял распечатки и пробежал глазами по столбцам.

– Значит, так. Кэш после выхода из «Найка» в девяносто пятом ушёл в Intel, как и планировали. За три года бумага выросла втрое с лишним. Позиция стала слишком крупной, и на нас начали обращать внимание. Не проверка пока – просто интерес. Крупный объём, непрозрачная структура владения, регулярные докупки. Американцы такое видят.

– И что делаем? – насторожился полковник.

– Сбрасываем часть. Расти Intel будет ещё два года, до двухтысячного, и вырастет прилично. Но жадничать не будем: выдёргиваем пятьдесят миллионов чистыми и раскидываем по новым офшорам мелкими долями через разные юрисдикции. Одна заметная позиция превращается в десяток незаметных.

– Пятьдесят, – крякнул Пётр Васильевич. – Смело.

– Осторожно. Смело – это оставить всё как есть.

– Дальше?

– По России как договорились: основное в ЛУКОЙЛ, доля в ЮКОСе через офшоры, выход при первых признаках его похода в политику. Крайний срок – две тысячи второй, дальше там не сидим ни дня, даже если бумага будет лететь вверх.

Аркадий страдальчески закатил глаза, но промолчал.

Аркадий откинулся в кресле и расплылся в сытой улыбке.

– Всё-таки как нам повезло, Пахомов. Вовремя мы тебя подобрали. Золотая рыбка ты наша.

Вот в этом и была вся штука.

Одиннадцать лет назад, во Франкфурте, они смотрели на меня как на чудо. Слушали, затаив дыхание, спорили, не верили, проверяли каждое слово. А теперь – привыкли. Я стал для них расписанием поездов: посмотрел, во сколько отправление, и пошёл собирать чемодан. Никто ведь не восхищается расписанием. Им пользуются.

И я их не виню. Человек привыкает ко всему, даже к чуду. Особенно если чудо одиннадцать лет подряд исправно приносит деньги.

Просто иногда, вот как сейчас, хотелось сказать им простую вещь. Что я не механизм. Что три года назад погибла моя жена, и с тех пор я ни одной ночи не спал в собственном доме, если там нет дочери.

Но я промолчал.

Потому что жаловаться – последнее дело. И потому что от золотой рыбки ждут не разговоров про её личную жизнь. От неё ждут исполнения желаний.

Да и к тому же эта самая "рыбка" прекрасно знала один секрет, который сейчас заставлял меня чувствовать себя стариком в теле молодого мужчины. Тактика "Александра Ивановича Корейко" – самая правильная тактика для России на ближайшие годы. Жить тихо, не отсвечивать, изображать из себя скромного предпринимателя среднего звена. Иначе, как только узнают реальный размер наших активов – а там уже не пятьдесят миллионов маячит на горизонте, там "ярд" вырисовывается, – нас просто закопают живьём, и никакие связи Петра Васильевича не помогут

Глава 11 Хабаровск

Ха. И чего я столько лет мучился?

Нужно-то было всего ничего: взять билет, сесть в самолёт и свалить из этой сумасшедшей Москвы сюда, в Хабаровск. Выдохнуть. Стать наконец нормальным человеком и просто пройтись по знакомым с детства улицам, не оглядываясь на каждый проезжающий тонированный джип.

Там, в столице, за мной волочился тяжёлый, шлейф: миллионы, офшоры, чужие интересы, разборки. А здесь всё это не значило ровным счётом ничего. Здесь Пахомов не был крупным дельцом с личной охраной и связями наверху. Здесь его помнили в лучшем случае как того парня, который когда-то отчалил покорять столицу. И то вряд ли.

В первые часы эта анонимность подействовала как обезболивающее. Я вдыхал влажный дальневосточный воздух и чувствовал, как с плеч медленно сползает груз последних лет.

Через старые связи Петра Васильевича в местном управлении мне прямо к «Интуристу» подогнали праворульный «Лэнд Крузер» – брутальный, поджарый, с гулким дизелем. Для Дальнего Востока конца девяностых крузак был хорошей машиной

Стояла настоящая июльская жара – влажная, густая, когда рубашка липнет к спине через десять минут ходьбы, а с Амура не тянет ни ветерком. Я медленно ехалпо Муравьёва-Амурского к площади Ленина. Мимо проплывали знакомые фасады: старая аптека, парикмахерская, где я стригся школьником за сорок копеек, гастроном, ставший теперь коммерческим магазином с яркой вывеской и охранником у дверей.

Потом показался массивный корпус мединститута.

И на секунду мне почудилось, что вот сейчас из тяжёлых дверей выбежит Марина. С пачкой конспектов под мышкой, смеющаяся, с разлетающимися чёрными волосами. Опаздывающая, как всегда.

Я замер посреди дороги и стоял, пока фантом не растворился в толпе.

Вернулся к машине, завёл дизель и поехал кружить по городу. Без цели и без маршрута.

Серые пятиэтажки с облупившимися балконами. Редкие трамваи. Женщины с сумками у рынка, пацаны с бутылками пива на бордюре, объявление на стенде сберкассы о новых выгодных вкладах. Обычный июльский день обычного города. Люди строили планы на отпуск, копили, брали в долг до получки.

Через месяц всё это опять кончится.

Семнадцатого августа страна проснётся в другой жизни. Рубль полетит вниз втрое, вклады сгорят, банки закроют двери – и вот эти самые женщины с сумками будут стоять под этими дверями и стучать в них до вечера. Опять в который раз.

Потом руки сами вывернули руль, и крузак покатил в сторону Южного.

Я ехал по знакомым улицам и узнавал всё: продуктовый на углу, где мы брали мороженое, хоккейную коробку, которую летом никто не убирал, остановку, на которой мы с Леной когда-то целовались под ливнем, пока не подошёл автобус, а мы всё равно не сели.

А потом я увидел школу.

. Мою.

Я притормозил, съехал на обочину напротив и заглушил двигатель.

И вот тут меня накрыло по-настоящему.

Она почти не изменилась. Тот желтый четырехэтажный корпус, те же огромные окна, тот же двор с потрескавшимся асфальтом. Перекрасили крыльцо – раньше было зелёное, теперь голубое. Клумбу с той стороны, где мы курили, закатали под парковку. Спортплощадку обнесли новой сеткой, а старые железные ворота так и стояли с погнутой перекладиной.

Июль, каникулы. Окна настежь, во дворе пусто и тихо, только двое пацанов лет двенадцати гоняли мяч о стену спортзала. Глухие удары разносились по всему кварталу.

Я сидел за рулём и смотрел на окна второго этажа. Третье слева.

Там был наш класс.

Оттуда Ленка когда-то махала мне рукой, пока я болтался внизу, дожидаясь, когда она отсидит свой урок. Она сидела у окна на второй парте и вечно вертелась, за что регулярно получала. И была у неё манера так наклонять голову набок, когда она смотрела на кого-то сверху вниз. Точно так же теперь наклоняет её Алиса.

Вон там, у крыльца, я в первый раз подрался всерьёз и получил разбитую губу. У той стены нас, десятиклассников, строили на линейку. Я сидел в прохладном салоне дорогого джипа, положив руки на руль, и вдруг очень ясно понял одну вещь.

У того парня сбылось ничего. Ни-че-го. Он собирался стать врачом. Он собирался свалить в Америку. Он собирался жениться на девочке со второй парты у окна.

Вместо этого у него теперь счета в трёх юрисдикциях, охрана, бронированная машина и дом, в котором он не может ночевать один. А девочка со второй парты лежит на московском кладбище, в двух часах езды от того дома, и он возит ей цветы четыре раза в мясяц.

Я вышел из машины и привалился к раскалённому капоту.

Мяч глухо колотился о стену спортзала. Пацаны переругивались, спорили, кто следующий бьёт. Точно так же десять лет лет назад мы гоняли здесь всё лето, пока не темнело и матери не начинали орать из окон.

Я сел в машину и завёл мотор.

Боже, какой я был дурак.

Ведь бежал сюда из Подмосковья. От пустого дома, от портрета над камином. Наивно рассчитывал найти здесь покой.

Только в Москве Лена была воспоминанием. Тенью, портретом, аккуратно убранной в шкаф одеждой.

А здесь она живая. Здесь она везде: в этих дворах, на этих остановках, за этими окнами второго этажа. Здесь она смеётся, вертится на уроках и машет мне рукой из класса.

От себя не уедешь. И от неё, оказывается, тоже. Ни на какой край света.

Я потихоньку выбрался из Южного и повернул в сторону Красной Речки.

Всё-таки надо съездить на рыбалку. Может, вода поможет.

По воде хотя бы никто не ходит из прошлого.

С рыбалкой с самого начала получился облом.

Я стоял перед закрытой обшарпанной дверью квартиры моего двоюродного дядьки. Звонок не работал, я барабанил кулаком минуты три, пока на шум не высунулась соседка – сухонькая старушка в халате – и не ввела меня в курс дела. Григорич уехал. Давно, года два как.

Дядька всегда был мужиком нелюдимым, с тяжёлым характером, но с отцом они кое-как отношения поддерживали. А когда родители перебрались во Владивосток, ближе к морю и мягкому климату, последняя ниточка оборвалась совсем. О том, что дядька уехал на Сахалин к дочери, мне даже сообщить оказалось некому.

Я вышел из тёмного подъезда во двор и привалился к капоту крузака.

Ситуация складывалась паршивая.

Родственников в городе не осталось. Друзей детства я растерял за годы московских гонок – не то чтобы поссорился, просто перестал звонить, а потом стало неловко. В Южный ехать нельзя категорически: я там уже был сегодня и знал, чем это кончается. К Руслану соваться не стоило тем более – он прекрасно знал, кем стал Пахомов в столице и сколько за ним числится нулей. Начались бы расспросы, навязчивое гостеприимство, понты, попытки пристроиться к чужим миллионам. А оно мне надо? Я сюда приехал за тишиной, а не за очередными разговорами о деньгах.

Двор был пустой и разморённый. Где-то на балконе орало радио, во дворе сохло бельё, у подъезда дремал на солнце облезлый кот. Я постоял, подышал, посмотрел на всё это и понял, что через два дня полезу на стену.

Уже собирался сесть за руль – и тут из-за угла выскочила побитая жизнью бежевая «Нива», вся в засохшей грязи по самые стёкла, и с визгом перегородила мне дорогу.

«Только этого не хватало», – подумал я и машинально сунул руку под сиденье, где привычно лежала тяжесть.

Из «Нивы» выбрался плечистый мужик в потёртой джинсовке. Постоял, щурясь на солнце, оценивающе оглядел мой новенький «Лэнд Крузер», сделал пару шагов ко мне, всмотрелся – и лицо у него разом расплылось в широченной улыбке.

– Игорь?! Ты, что ли?!

Я присмотрелся.

Чёрт возьми. Вовка.

Мы просидели с ним за соседними партами до восьмого класса. Потом он ушёл в ПТУ, но во дворе мы пересекались ещё долго.

– Вовка!

Мы обнялись, крепко, по-мужски, хлопая друг друга по спинам.

– Ё-моё, Пахомов! – Он отстранился и оглядел меня с ног до головы, потом перевёл взгляд на джип. – Еду, смотрю: тачка крутая стоит, а морда знакомая. Думал, показалось. Ты какими судьбами? Насовсем вернулся или проездом?

– Проездом. Приехал в родные края, – сказал я, и внутри у меня впервые за долгое время потеплело. – Рыбалкой загнался. Хотел дядьку вытащить на протоки, вчера прилетел, прихожу – а дверь на замке.

– К Григоричу? – Вовка всплеснул руками и захохотал. – Ну ты даёшь! Он же года два как на Сахалин к дочке свалил, горбушу там теперь ловит. Отстал ты, брат, от жизни в своей Москве.

– Отстанешь тут.

Вовка посмотрел на меня открыто, без всякой зависти – просто как на одноклассника, которого сто лет не видел. И это, пожалуй, было лучшее, что случилось со мной за последние полгода.

– Слышь, кореш. – Он хлопнул меня по плечу. – На кой тебе тот Григорич? Я сам завтра с утра на Амур собираюсь, на протоки. Катер на лодочной станции стоит, снасти нормальные, места знаю – обрыбишься по самое не могу. Поехали вместе, как в старые добрые?

– А давай, – не раздумывая согласился я. – Что с меня?

– С тебя бутылка хорошей водки, – подмигнул Вовка. – Катер, еда и снасти мои. Завтра в шесть на берегу. И только попробуй проспать, я тебя из-под одеяла достану.

– Буду как штык.

Утро выдалось тихое и белое от тумана.

Вовкин катер оказался старой обшарпанной «казанкой» с подвесным «Вихрем», который он завёл с четвёртого рывка, обложив трёхэтажным матом. Мотор чихнул, схватился и ровно застучал, и мы пошли вниз по протоке, разрезая молочную муть.

Амур в этот час был как зеркало. Розовое небо, чёрные силуэты тальника по берегам, тишина такая, что слышно, как на том берегу лает собака. Пахло водой, тиной и бензином.

Я сидел на носу, подставив лицо встречному ветру, и чувствовал, как из меня по капле уходит Москва.

Клевало так, что и говорить не о чем.

Мы встали в тихой курье, у обрывистого берега, закинули спиннинги – и понеслось. Карась шёл один за другим, крупный, ленивый, будто его там кто-то специально складировал. Вовка таскал их, приговаривая что-то ласковое, я едва успевал за ним. Часа за полтора набили ведро и половину второго – штук пятнадцать точно, и это только приличных.

– Это ты вовремя приехал, Игорёк! – Вовка вытянул очередного, десятого или одиннадцатого, и любовно швырнул в ведро. – Прёт как из пулемёта.

К обеду мы вытащили катер носом на песчаную косу, развели костерок, поставили котелок. Вовка достал из рюкзака газету, разложил прямо на камнях чёрный хлеб, сало, банку тушёнки и пару луковиц. Я выставил обещанную бутылку.

Вот тогда я и понял, чего мне не хватало все эти годы.

Не денег. Не покоя даже. Мне не хватало вот этого: сидеть на песке в старых кроссовках, есть сало с чёрным хлебом, слушать, как трещит костёр и плещет вода, и разговаривать с человеком, которому от тебя ничего не нужно.

Вовка рассказывал про свою жизнь просто, без нытья, как о погоде.

Работал он на заводе – том самом, огромном, где полгорода когда-то трудилось. Точнее, числился. Завод стоял. Зарплату не платили с февраля, а последние два раза выдали продукцией: сначала кастрюлями, потом какими-то насосами. Мужики торговали этими кастрюлями на рынке сами, кто как мог. Жена работала в поликлинике, ей тоже задерживали. Тянули на её огороде, на рыбе и на том, что тёща держала кур.

– Ничего, – сказал он и разлил по второй. – Живём. Все так живут. Главное, здоровье есть да руки на месте. Прорвёмся.

Я смотрел на него и молчал.

Сказать ему, что через месяц, семнадцатого августа, всё станет вдвое хуже? Что рубль полетит втрое, а те копейки, которые ему всё-таки должны, превратятся вообще в ничто? Что его завод после этого уже не запустится никогда?

Я мог бы. Мог бы прямо сейчас сунуть ему денег – столько, что ему и его детям хватило бы. Для меня это не сумма, для меня это ничто.

И он бы взял. И через минуту мы перестали бы быть одноклассниками, а стали бы богатым и бедным. И вот этого костра, и сала на газете, и разговора ни о чём – уже не было бы никогда.

Поэтому я молчал и наливал.

– Слушай! – Вовка вдруг оживился и хлопнул себя по колену. – А может, рванём вниз по Амуру, а? Там сейчас горбуша попёрла, рыбы – завались. Наберём икры, рыбу прямо на берегу в бочках засолим. У тебя же крузак, считай грузовик! Продадим на рынке – нормальный бизнесец сделаем!

Я едва не поперхнулся.

В голове мгновенно возникла картина: я звоню в Москву и говорю в трубку: «Пётр Васильевич, отпустите ещё на месяц. Мы тут с корешем Вовкой решили крупный бизнес замутить: наловить горбуши, закатать пару бочек икры и толкнуть на рынке. Дело верное».

Представив себе лицо полковника, я всё-таки заржал в голос.

И самое дикое, что вот эта Вовкина безумная идея – набить джип рыбой и торговать на рынке – казалась мне сейчас в тысячу раз чище и настоящее всего, чем я занимался последние одиннадцать лет.

Внутри поднялась какая-то давно забытая, почти детская лёгкость. Хотя, если честно, бутылку мы к тому моменту уже приговорили, а водка под чёрный хлеб с салом да тушёнкой на свежем воздухе бьёт вернее любых воспоминаний.

Впервые за долгие годы мне было просто хорошо. По-настоящему, без всяких оговорок.

– Да не вопрос, Вова, – сказал я. – Идея блеск. Вот только хозяин у меня в Москве строгий, надо отгул выпросить. Но ты не сцы. Зуб даю – выбью пару дней, поедем.

А ночью мне стало плохо.

Возвращаться собирались вечером, но клевало так хорошо, да и погода стояла тёплая – решили не гнать. А ближе к ночи поднялся ветер, по Амуру пошла злая короткая волна, и Вовка сказал, что через протоку в темноте не пойдём. Заночуем.

Первый раз меня повело около полуночи.

Сначала знобило – я списал на ветер и полез в спальник. Потом затрясло уже всерьёз, так, что стучали зубы, и разом подскочила температура. Через полчаса началась рвота. Я выполз из палатки на четвереньках и полоскался у самой воды, а меня выворачивало снова и снова, до желчи, до сухих спазмов, когда выходить уже нечему.

Потом стало двоиться в глазах.

Помню, как смотрел на костёр и видел два костра. И как пытался встать – и не смог. Ноги были чужие.

Дальше провал.

В памяти остались обрывки. Вовкино лицо совсем близко, злое и испуганное. Как он натягивает на меня старый ватник и ватные штаны, пахнущие бензином, и приговаривает: «Держись, Игорёк, держись, зараза, только не отрубайся». Как хочет влить в меня водки, а меня выворачивает прямо на его руки.

Помню, как меня тащат. Как под спиной глухо стучит дюраль и ревёт над ухом мотор. Звон в ушах нарастает, забивает всё остальное.

И темнота.

Тьма была липкая, тяжёлая и пахла речным илом.

Я то проваливался в неё с головой, то выныривал. Там, в глубине, крутилось всё вперемешку: зелёные строчки котировок, графики Intel, чей-то крик в телефонной трубке, вспышки выстрелов в темноте.

И Лена.

Она стояла у окна на кухне, спиной ко мне, и что-то говорила через плечо, а я никак не мог разобрать что. Я подходил ближе, но кухня не кончалась, а она не приближалась.

А потом резко обернулась.

И глаза у неё сверкнули зло – так, как никогда не сверкали при жизни.

– Что ты творишь, Пахомов? А как же Алиса?

Я хотел ответить. Открыл рот – и не смог выдавить ни звука.

Тьма сомкнулась.

Очнулся я от запаха.

Хлорка и медицинский спирт – резкий, безошибочный, впивающийся в мозг запах, который ни с чем не спутаешь.

Зрение возвращалось неохотно, рывками. Потолок в трещинах и отслоившейся побелке. Гудящая люминесцентная лампа. Жёсткая кушетка под спиной. В вену капало из мутного стеклянного флакона, подвешенного на металлической стойке.

Я скосил глаза на простыню, которой был укрыт.

По краю тянулся выцветший синий штамп: «Инф. отд.».

Инфекционное.

Я закрыл глаза.

Ну что ж. Кажется, жив.