Текст книги ""Фантастика 2026-174. Компиляция. Книги 1-28 (СИ)"

Автор книги: Миф Базаров

Соавторы: Вячеслав Белогорский,Никита Муравьев,Игорь Перах,Ирина Фуллер,Сергей Евтушенко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 300 (всего у книги 328 страниц)

Так... И снова вопрос: это кто?

Мотоциклист на ходу вильнул кормой, и то, что в следующую секунду сделал наш водитель, вообще ни в какие логические рамки не укладывалось. Но дерзость эта, как ни странно, давала мне единственный реальный шанс.

Он резко, с хрустом крутанул руль вправо. Тяжёлый «Линкольн», качнувшись, перескочил небольшую прирожную канаву и, взрев мотором на максимальных оборотах, пробуксовывая и швыряя из-под колес грязь, пополз по полупустырю. Водила явно действовал на эмоциях, как чистый дилетант. Но именно этот замес играл мне на руку.

Быстро упёршись лопатками в противоположное сиденье, я поджал колени и начал со всей дуры лупить ногами по рамке стекла в левой дверце. Автомобильное стекло сидело крепко, но от плотных ударов тяжелыми ботинками сначала выскочил левый верхний угол, затем поддался правый... Ещё один слитный удар обеими пятками – и весь стеклопакет с треском вылетел наружу.

Если кто-то думает, что я собирался выпрыгнуть рыбкой в окно на ходу, как в голливудском боевике, то он глубокий дурак. Вылететь из несущейся по кочкам машины – это гарантированно поймать головой первый же камень, после чего карьера инвалида мне обеспечена.

Растопырив ноги для упора и зацепившись бедрами за салон, я лишь ненадолго высунулся по грудь в оконный проём. Направив ТТ вниз, я быстро всадил два выстрела в задний левый баллон и тут же перевёл ствол – ещё два выстрела в пердний. И мгновенно юркнул обратно в салон, прикрывая голову.

Резина мгновенно превратилась в ошметки. «Линкольн», взревев отчаянным стоном, зарылся голыми дисками в грунт и намертво остановился. я припичался больно плечом о перегородку

Вот теперь – наружу!

Я вывалился из окна на сухую траву. От резкого приземления тяжеленный кирпич сотового телефона за пазухой больно врезался мне прямо в грудину, на секунду выбив дыхание.

В следующий миг совсем рядом раздался оглушительный, рвущий уши рёв двигателя, и прямо перед мной, подняв тучу пыли и сухого мусора, юзом остановился мотоцикл. Я на автомате вскинул ТТ, целясь в водителя, но тот быстрым движением сорвал с головы шлем. Под ним оказалось мокрое от пота лицо Серёги.

– Живо прыгай назад! – ошалело рявкнул он, перекрывая грохот выхлопа.

Я оглянулся. Следом за мотоциклом, тяжело переваливаясь на глубоких ямах и ухабах пустыря, к нам на полной скорости пробивался наш «Чероки» сопровождения. Ребята на джипе среагировали мгновенно и уже подмигивали фарами, готовые прикрыть нас корпусом.

А вот справа ситуация вырисовывалась паршивая. Там, отчаянно буксуя и выбрасывая из-под задних колёс тучи земли, к нам пыталась прорваться старая белая «Волга». Из её окон уже высунулись те самые типы, что чуть раньше так пристально высматривали наш «Линкольн» в потоке.

– Ну и прекрасно, – сквозь зубы процедил я, чувствуя, как внутри закипает бешеная, ледяная ярость.

Значит, «мозг», блядь? Значит, думали, на меня надавить легче всего? Нашли, сука, слабое звено!

В магазине ТТ оставалось ровно четыре патрона. До подпрыгивающей на ухабах белой «Волги» было метров семьдесят. Я напрочь проигнорировал ошалелые крики Серёги, который что-то орал мне прямо в ухо, пытаясь затащить на байк. В этот момент весь внешний мир для меня просто перестал существовать. Не было ни свиста ветра, ни рёва моторов – остался только я, тяжесть пистолета в руке и эта белая машина, несущаяся по пустырю.

Я встал ровно, как на тренировочном тире: ноги на ширине плеч, правая рука вытянута в жесткую линию. На секунду скрестил мушку с центром лобового стекла и спустил курок.

Бах! Бах! Бах! Бах!

Отдача ТТ привычно ударила в кисть. Четыре тяжелые пули ушли одна за другой. «Волгу» мотнуло. Первая пуля пробила радиатор, остальные молоко. Машины со скрежетом уткнулась носом в сухую землю, выбросила к небу столб белого пара и намертво застыла. Изнутри никто не кричал, никто не пытался выскочить.Жалко что промазал. Надо почаще в тир ходит

– Садись назад, придурок сумасшедший! – заорвал Серёга, хватая меня за плечо. – Уходим, живо!

В этот момент рядом юзом оставился наш «Чероки». Дверь джипа распахнулась, и пацаны буквально выволокли из «Линкольна» нашего водилу —. Он скулил и трясся, как осиновый лист.

Я развернулся к нему. Смотреть на эту паскуду было тошно. Не говоря ни слова, я размахнулся и со всей дури зарядил ему тяжелым ботинком прямо в живот. Водила сдавленно крякнул, согнулся пополам и кулем повалился на траву, отчаянно ловя ртом воздух.

– Вот теперь поехали, – я шагнул к мотоциклу .

Глава 16 Прозрение

– И что, так и сказала? – усмехнулся Серёга, подвинув ко мне гранёный стакан. – «Мне тебя пожалеть?»

– Ага.

Я уронил голову на руки.

Мы сидели на кухне одного из наших неприметных домиков, разбросанных по глухим подмосковным деревням. Такие явки держали специально: если случится шухер – залечь, затеряться и спокойно решить, что делать дальше.

Домик был так себе. Печка, крашеный пол, ситцевые занавески в горошек, приколоченная над столом полка с чужой посудой. Хозяева, тихая пенсионерская пара, жили в соседней деревне и приезжали раз в месяц протопить. За это им платили столько, что вопросов они не задавали никогда.

За окном стрекотали кузнечики. Где-то далеко брехала собака.

Когда адреналиновый шторм улёгся, меня накрыл сухой тяжёлый отходняк. Я раскис окончательно.

Слишком много всего спрессовалось за эти дни. Хабаровск, где я умудрился подхватить проблемы на ровном месте. Вовка в реанимации. Марина с её откровенностями на крыльце. Восемь часов лёта без сна. И как вишенка на этом торте – гонка по пустырю и стрельба из ТТ.

Сейчас, глядя на свои всё ещё подрагивающие пальцы, я был искренне рад, что оказался косоруким и никого там не завалил насмерть. Труп – последнее, что нам сейчас нужно. Слишком много геморроя.

Хотя, если разобраться, всё это выглядело абсурдом.

Если те типы – чистый криминал, наш отпор их только разозлит. В милицию они не побегут: перед пацанами западло. А если за ними стояли полукриминальные структуры с крышей – чем они меня прижмут? Их слово против моего.

На дворе девяносто восьмой. Ни камер на дорогах, ни регистраторов, ни телефонов с видео в каждом кармане. Доказать в этом бардаке нельзя вообще ничего.

Я, откровенно говоря, бухал.

Ну как бухал. Мне в нормальном состоянии на пробку наступи – и я поплыл. А тут выпил две по сто. Первые сто вообще не зацепили, сгорели в остатках адреналина. И только после вторых нервы начали отпускать.

На столе красовалась закуска: варварски разорванный батон, косо покрошенная тупым ножом сухая колбаса и огурцы, которые я таскал из банки прямо руками, капая рассолом на клеёнку.

Сюр, твою мать.

Человек с состоянием в десятки миллионов долларов сидит в чужой избе под лампочкой без абажура, жрёт колбасу с газеты и жалуется телохранителю на женщину.

И ведь вместо того чтобы трезво разбирать ситуацию – вычислять, кто нанял водилу, через кого утекли данные о моём рейсе, что делать с кротом, который у нас явно завёлся, – я сидел и захлёбывался эмоциями.

А Серёга, как штатный и бесконечно терпеливый психолог, всё это спокойно выслушивал. Мало того – задавал уточняющие вопросы и вставлял точечные трезвые комментарии.

– Ну а чего ты хотел, Игрек? – Он запустил пальцы в трёхлитровую банку, выудил пупырчатый огурец и захрустел им на всю избу. – Это для тебя она одиннадцать лет назад была ангелом. Нежная наивная девочка, смотрела на тебя снизу вверх. А потом?

– Что потом.

– А потом ты воткнул ей нож в спину и свалил в туман. – Он сказал это буднично, без всякого осуждения, как констатируют погоду. – Потом грохнулся Союз, и от статуса её номенклатурной семьи остался пшик. Наступила серая действительность. Неудачное замужество, ребёнок, бытовуха, собачья работа, где надо выгрызать копейки. Мать слегла. Квартиру отобрали. И со всем этим она справлялась одна, Игрек. Все эти годы. Без тебя, без мужа, без папы с мамой.

Он помолчал.

– Она себе такую броню нарастила, что твоим броневикам не снилось. У неё даже строение ушей изменилось.

Я застыл с гранёным стаканом в руке.

– А уши-то тут при чём?

– А уши, Игрек, у неё изменились, чтобы лапша сползала. – Серёга ядовито усмехнулся. – Вся та романтическая лапша, которую ты ей вешал при встрече.

– Ничего я не вешал! – Я почувствовал, как к щекам приливает кровь. – Я просто сказал... ну, про наши прошлые чувства. Про то, что между нами было.

– Ты дурак, Игрек.

Он сказал это без тени сомнения, как ставят диагноз.

– Вот в финансах ты гений, тут спорить не буду. Схемы, акции, курсы – тебе равных нет. А в семье и человеческих отношениях – дурак дураком.

– И почему это я дурак?

– Да потому. – Серёга положил недоеденный огурец на клеёнку и подался вперёд, опершись локтями о стол. – Я не знаю, что там у вас за история и что между вами было. Но если она хоть наполовину такая же женщина, как Лена...

– Ну понятно.

– Да ни хрена тебе не понятно!

Он сказал это громче обычного, и я поднял голову. Серёга никогда не повышал голос. За все годы – ни разу.

– Ты думаешь, ты один тут умный и всё про всех знаешь? Я всё это время был рядом. С тобой и с ней. Я видел, как она живёт.

Он смотрел мимо меня, в тёмное окно.

– У неё день с тебя начинался и тобой заканчивался. Каждое утро, каждый вечер: «Ой, Игорёк сегодня прилетит, надо бежать ужин разогревать». «Ой, Игорёк поздно придёт, надо ему тортик испечь, он такой любит». «Ой, Игорёк устаёт на работе, не надо его лишний раз дёргать, я сама справлюсь».

Я ошарашенно уставился на него. Стакан в руке дрогнул.

– Это... она тебе сама говорила?

Серёга посмотрел на меня как на законченного идиота и тяжело вздохнул.

– Опять дурак. Ты вообще соображаешь? Я её водитель и телохранитель сколько лет? Я её с Лисёнком по врачам возил. На танцы, на кружки, на развивашки эти ваши. Ты думаешь, мы в машине часами в молчанку играли?

Он взял свой стакан, покрутил, но пить не стал.

– Разговаривали мы, Игорек. Обо всём. Она мне про тебя больше рассказала, чем ты сам за десять лет.

Я молчал.

– Знаешь, что она мне однажды сказала? – Он всё-таки выпил, поставил стакан. – Летом, кажется, в девяносто четвёртом. Сидим в машине у поликлиники, ждём, Лисёнок с ангиной. И она вдруг говорит: «Серёж, а вот интересно, если бы у Игоря не было ни копейки, он был бы счастливее?» Я говорю: не знаю. А она посмотрела в окно и говорит: «А я думаю, был бы.Потому что мы его любим. Только он этого никогда не проверит».

Я поставил стакан на клеёнку.

Кухня вдруг стала очень тихой.

– Жизнь такая была, – сказал я наконец, – Ты же сам всё помнишь. Мы тогда из разборок не вылезали, беготня, наезды, каждый день кого-то хоронили.

– Да всё я помню.

Серёга махнул рукой.

– Я, если ты до сих пор не понял, простую вещь пытаюсь сказать. Ты, когда тебе семнадцать было, рассуждал жёстче и взрослее. Говорил как старик, который жизнь прожил. А сейчас что за детский сад? Откуда розовые сопли?

– Какие сопли?

– Такие. – Он загнул палец. – Первое: то, что было раньше, – проехали, забудь, назад не переиграешь. Второе: хочешь эту женщину – так вытащи её из дерьма. Просто возьми и вытащи. Третье: отвези куда-нибудь, где солнце и море. Подари нормальное кольцо, не побрякушку. И дальше по списку – всё как у людей. А ты трагедию строишь на пустом месте, как студент второго курса.

Я смотрел на своего хмурого молчаливого начальника охраны, который за один вечер выдал больше слов, чем обычно за месяц, и не знал, смеяться мне или плакать.

– Не, Серёга. Я реально тобой горжусь. – Я покачал головой, еле сдерживая усмешку. – Тебе на хрен не упёрлось в охране пахать. Тебе в психологи надо. Будешь подкасты записывать, курсы продавать и бабки лопатой грести.

– Опять ты со своими словечками из будущего, – поморщился он, но в уголках глаз мелькнула ухмылка.

– Ладно, забей. – Я тряхнул головой, прогоняя муть. – Давай лучше узнаем, что там с водилой.

– И с водилой, и со всем остальным будем разбираться завтра. – Серёга посуровел. – А сейчас спать. Мне твоя башка нужна свежая.

Я потянулся к бутылке, чтобы плеснуть ещё чуть-чуть, но он опередил: сгрёб её со стола и поставил на пол, к печке.

– Всё. Хорош.

Я пожал плечами, поднялся и побрёл в комнату.

Но внутри уже улеглось. И мысли о том, как именно помочь Марине, наконец начали складываться в чёткую понятную картинку.

Следующий день тянулся в дёрганом ожидании.

Где-то в обед Серёга испарился, оставив меня под присмотром двух молчаливых парней из охраны. Пистолет мне вернуть он категорически отказался, буркнув на прощание, что в этом городе и без меня психованных с оружием хватает.

Я ходил из угла в угол. Маялся от безделья. Шуршал пожелтевшими подшивками «Крокодила», которые нашёл на этажерке, – номера были за восемьдесят третий год, и шутки там были про несунов и очереди за колбасой.

И безуспешно пытался сложить пазл: кто конкретно на нас наехал и чего они добиваются на самом деле.

Ближе к вечеру приехали Серёга и Аркадий.

Аркаша шагнул в дом и остановился на пороге, оглядывая обшарпанные стены.

Выглядел он паршиво. Бледный, осунувшийся, левая рука на перевязи под пиджаком, движения осторожные, как у человека, которому больно поворачиваться. От прежнего лоска не осталось и следа: ни укладки, ни загара, только чисто выбритое серое лицо.

– Ну, Игорёк, ты и псих, – пробормотал он и повернулся к Серёге: – А получше места для нашего стратега не нашлось?

Серёга молча пожал плечами и вышел в коридор, прикрыв за собой дверь.

– Ты как? – спросил я, кивнув на его руку.

– Нормально. – Аркадий поморщился и осторожно опустился на стул. – Ключицу зацепило и по касательной бок. Врачи говорят, повезло: на десять сантиметров правее – и разговаривал бы ты сейчас сам с собой. Швы через неделю снимут.

– Кто?

– Разберёмся. Уже разбираемся.

Он подвинул стул поближе и заговорил уже по-деловому.

– Короче, Игорек, расклад такой. То, что доллар вот-вот улетит в небеса, сейчас понятно всем, кто хоть немного в теме. Настоящий психоз: народ скупает всё подряд, до чего дотянется, лишь бы не держать деревянные. Как в войну. Спички, соль, керосин, крупа.

– Угу. И туалетную бумагу.

Я невольно вспомнил пустые полки в другой своей жизни, лет через двадцать с лишним.

– И туалетную бумагу тоже, – согласился Аркаша, явно не поняв, при чём тут она, но на всякий случай кивнув. – Так вот. Наехал на нас чистый криминал. Хотели по-тупому отжать консервный завод, думали, испугаемся. Мы им сразу дали по зубам, а уж после того, как ты устроил в поле тир и спалил их «Волгу», они и вовсе задний ход включили.

Он помолчал, потрогал перевязь.

– Стреляли-то они в меня. Мои пацаны им за это сейчас рога откручивают, тут вопрос закрыт.

– А что дальше?

– А вот дальше начинается чертовщина. – Аркадий нахмурился. – Всё очень странно и не сходится.

Я откинулся на спинку стула, всматриваясь в него и пытаясь на лету собрать факты в одну картину. Мозг работал со скрежетом.

И вдруг пазл начал складываться.

– Подожди. – Я поднялся и стал нервно ходить по тесной комнате. – Дай я сам попробую. Отравление Петра Васильевича – это не их рук дело?

– В точку.

Аркадий кивнул.

– Эти отморозки целились конкретно в тебя. Считали, что ты мозг и малолетка. Пётр Васильевич для них – старый хрен, который своё отжил. А я – босс.

– Логично. И водилу в аэропорту наняли они – тут всё сходится. – Я остановился посреди комнаты. – Но тогда главный вопрос. Если не они... то кто травил Петра Васильевича?

Дверь скрипнула.

Вошёл Серёга и без лишних слов поставил на стол поднос с тремя кружками кофе.

Я посмотрел на него. Потом на Аркашу.

И в голове раздался сухой щелчок.

Всё вспыхнуло разом и выстроилось в одну чёткую схему.

Меня будто обухом по голове.

– Твою мать, – тихо сказал я и тяжело опустился на край койки.

– Что? – в два голоса переспросили оба.

– Нам надо срочно переобуватся и причем в воздухе. – Я почесал голову руками.

Глава 17 Разговор

Едва дверь открылась, как из глубины дома мне навстречу вылетело маленькое вихревое облако.

– Папка!

Звонкий счастливый визг перекрыл все остальные звуки.

Алиса с разбегу взлетела мне на руки. Я перехватил её под мышки и крепко прижал к себе.

От неё пахло клубникой, солнцем и чем-то сладким – то ли мороженым, то ли шампунем. За дне недели она стала тяжелее. Заметно тяжелее, я это почувствовал руками.

– Папка, как классно, что ты приехал! – тараторила она, на секунду отстранившись и строго насупившись. – А ты почему в Корею не прилетел, а? Ты же обещал! Обещал и не прилетел!

Мордашка Лисёнка вытянулась в наигранной обиде – но продержалась эта обида ровно полторы секунды, после чего дочь снова изо всех сил уткнулась мне в шею, обхватив тонкими ручонками.

Господи. Как же я люблю эту девочку.

У меня перехватило дыхание, а в груди стало щемяще-тесно.

– А ты загорела, – сказал я ей в макушку.

– Ага! И плавать научилась! По-настоящему, без круга! И ещё я на медузу наступила, и она меня укусила, и я не плакала! Ну почти.

Рядом переминался с ноги на ногу Серёга.

Наш суровый начальник охраны, гроза подмосковных бандитов, человек с двумя стволами и каменным лицом, сейчас стоял с абсолютно дурацким видом и терпеливо ждал своей очереди на обнимашки.

Алиса, как настоящая женщина, решила вопрос мгновенно. Не разжимая правой руки, которой держала мою шею мёртвой хваткой, она царственно протянула левую ладошку в сторону Серёги.

Тот расплылся в широченной улыбке, шагнул ближе и осторожно поцеловал маленькую ладонь.

– Дядя Серёжа, – мурлыкнула Лисёнок таким кокетливым тоном, что я только головой покачал.

Вот же зараза растёт. Девять лет, а уже всё умеет.

– Пошли, мой Росинант! – потребовала она, дёрнув меня за воротник.

– Кто-кто?

– Росинант! Это лошадь Дон Кихота, мне бабушка читала. Ты моя лошадь, понял? Но-о!

Серёга у меня за спиной сдавленно хрюкнул.

Пройти дальше трёх шагов нам не дали.

Из летней кухни, на ходу вытирая руки о фартук, выскочила мама. Следом, тяжело переставляя ноги, вышла бабушка.

И начался тяжеловесный артобстрел из родственнической любви, тревоги и причитаний.

– Игорёшка! Господи милостивый, да на кого ж ты стал похож! – ахнула мама, всплеснув руками, и принялась ощупывать мои плечи, спину и лицо, будто проверяя, все ли запчасти на месте. – Схуднул-то как! Одни кости да кожа, смотреть больно! Ты что там, в своих столицах совсем за собой не следишь? Плохо кушаешь, да? Опять на сухомятке да на нервах?

– Да ты вглядись в него получше! – сурово вмешалась бабушка, упёрла руки в бока и окинула меня насквозь просвечивающим взглядом. – Впалый весь, лицо серое, синячищи под глазами в поллица! Ты вообще спишь? Хоть по четыре часа спишь или нет? А зарядку делаешь? Забросил ведь, сразу видно!

– Баб, ну какая зарядка...

– Такая! Раньше каждые деньс гантелями корячился, хоть мышцы какие-то были. А сейчас что? Вытянулся, высох, как жердь на огороде. Не отжимаешься – тело обмякнет, и весь иммунитет отвалится!

Нда говорит что за этот год я поменял размер пиджака,на больший смысла не было.

– Ой, да не говори, мама, – причитала мама, уже пытаясь отнять у меня Алису, чтобы я «не перенапрягал спину». – Мы с бабушкой третий день себе места не находим! В новостях такое показывают, ужас один. А он ездит где-то, всё о делах думает, а про здоровье забыл. На десять килограммов похудел, не меньше! Щёки ввалились, шея тонкая, как у воробья.

– Вон, на Серёжу посмотри! – Бабушка развернулась к моему телохранителю, который тут же попытался слиться со стеной. – Серёжа! Ты куда смотрел? Мужик здоровый, а подопечный у тебя на призрака похож! Чем вы там питаетесь? Сосисками сырыми? Или в ресторанах своих одну зелень жуёте?

– Да нормально всё, баб Галь, – пробормотал Серёга, виновато опуская глаза.

Двухметровый мужик, который несколько дней назад в поле гонял на мотоцикле под обстрелом , стоял и краснел, как школьник у доски.

– Ничего не нормально! – загремела бабушка. – Оба за стол, живо! Я борщ сварила, густой, ложка стоит. Пирожки с капустой только из духовки, котлеты домашние, пюрешечка с маслицем. И только попробуй не доесть всё до крошки – я тебя лично прямо здесь на ковре отжиматься заставлю!

Я беспомощно покрутил головой, глупо улыбаясь во весь рот, и, всё ещё держа Алису на руках, поплёлся на кухню под непрекращающийся дуэт маминых охов и бабушкиных наставлений.

– Слушай, Серёга, – шепнул я ему на ходу. – А правда, что мы здесь, в Германии, всего на два дня проездом?

Серёга сокрушённо развёл руками:

– По-моему, с таким приёмом нам и одного хватит, чтобы Берлин взять.

За столом я усадил дочку на колени и огляделся, не досчитавшись народу.

– Мам, а где отец? И Лёшка?

Мама вздохнула и неопределённо пожала плечами.

– Отец наотрез отказался ехать. Говорит, хозяйство бросать нельзя, за домом кому-то присматривать надо. Я ему и так, и эдак... Уперся как бык.

– Узнаю.

– А Лёшка в Израиле, ты же знаешь. Уверяет, что там в смысле безопасности всяко лучше, чем у нас.

Пытка едой продолжалась добрых полтора часа.

Я был безмерно благодарен Серёге, который со стойкостью настоящего бойца принял на себя основной удар: и расспросы, и львиную долю бабушкиных кулинарных шедевров. К третьей тарелке он держался уже на одном мужестве.

Пока он держал оборону за большим столом, я сидел в углу на мягкой оттоманке. Алиса уютно гнездилась у меня на коленях, и мы вдвоём уплетали из одной тарелки. Я орудовал ложкой левой рукой, подкармливая дочь, а она открывала рот, как птенец, и болтала не переставая.

Про медузу. Про то, что в Корее едят острое и она попробовала и чуть не умерла, но бабушка дала воды. Про какую-то девочку Настю из соседнего номера, у которой был жёлтый купальник и которая оказалась вредина. Про то, что море солёное и это нечестно.

Такой сюр и грубейшее нарушение этикета – есть вдвоём из одной посуды – был в порядке исключения официально санкционирован самой бабушкой.

За окном садилось солнце, на кухне пахло борщом и пирогами, гремела посуда, кто-то спорил, кто-то смеялся.

И я вдруг поймал себя на простой мысли: вот оно.

Вот это самое – большой дом, семья, ребёнок на коленях, Серёга, героически доедающий четвёртый пирожок, – и есть то единственное, ради чего вообще имеет смысл вся моя возня с курсами, схемами и офшорами.

За тем столом в Хабаровске я не мог объяснить Марине, зачем живу.

А тут, оказывается, всё просто. После обеда, когда мы стали разносить вещи по комнатам, Алиска мгновенно испарилась.

Как выяснилось чуть позже, она унеслась на псарню: там одна из собак как раз рожала щенков, и дочь решила лично возглавить процесс.

Мы же, переведя дух, начали собираться дальше.

Нам предстоял визит в клинику к Петру Васильевичу.

..

Мы сидели в номере гостиницы – да, именно гостиницы при клинике. Все процедуры Пётр Васильевич получал, так сказать, на дому, не покидая своих апартаментов. Исключение составляли только сложные обследования, оборудование для которых физически невозможно притащить в номер. Немецкий сервис впечатлял: прямо на этаже круглосуточно дежурили две медсестры и врач, готовые прибежать по первому щелчку.

Номер оказался роскошным двухуровневым люксом. Мы расположились внизу, в просторном зале, предварительно плотно задёрнув тяжёлые шторы. Полумрак немного сбивал больничную стерильность и создавал ощущение хоть какой-то защищённости.

– Сразу говорю, Серёжа. – Пётр Васильевич отпил апельсинового сока и поставил стакан на столик. – По сути ты прав, а по содержанию нет. Никто меня не травил.

– Это как – никто? – Серёга недоверчиво нахмурился.

– А вот так. Симптомы отравления были, тут не поспоришь. Только виноват в них я сам, старый дурак, ну и врач мой новый хорош. Я же от астмы регулярно принимаю теофиллин. А тут приболел, мой постоянный доктор в отпуске, и тот, кто его замещал, не глядя выписал мне антибиотик. Эри... эри...

– Эритромицин, – тихо подсказал я.

– Во-во, он самый. – Старик кивнул. – А они с теофиллином, оказывается, друг друга терпеть не могут. Теофиллин из-за этого антибиотика начал копиться в крови до опасной концентрации. А такая интоксикация даёт точную картину то ли тяжёлого инфаркта, то ли отравления. Хоть в учебник вставляй.

– Вот же ёлки, – качнул головой Серёга. – Такие бабки платим, а всё равно бардак. Когда мы уже нормально жить будем, как на Западе?

– На Западе ровно то же самое, уж поверь, – хмыкнул я. – Наши врачи вполне нормальные, им просто платят копейки. А в Америке врач почти миллионер – и ошибки там штампуют будь здоров, только судятся потом дороже.

– Но! – Пётр Васильевич поднял указательный палец и посмотрел на Сергея с тёплыми искрами в глазах. – Догадка-то тебе первому в голову пришла. Так что считай, ты меня фактически спас.

– Ясно. – Я усмехнулся. – Напоминает старую притчу. Один ученик получил пятёрку, бежал домой, задрав нос от гордости, споткнулся на ровном месте и сломал ногу. А второй получил двойку, шёл понуро, глядя под ноги, – и нашёл кошелёк.

– Вот-вот. Именно так, Игорёк! – приглушённо расхохотался полковник.

Потом он мгновенно сменил тон, подался вперёд, и в комнате сразу стало серьёзнее.

– Ну а теперь давайте всё-таки поглубже. И заодно послушаем, что именно хотел сказать наш гений, когда стучал себя кулаком по голове.

Он посмотрел на меня с прищуром. Серёга с Аркадием подтянулись ближе и превратились в слух.

– Ты нам ничего рассказать не хочешь? – тихо спросил Аркадий, внимательно всматриваясь в меня.

Я тяжело вздохнул.

Вот чего я по-настоящему не любил, так это лезть в политические расклады и ставить вилку людям, которые мне дороги, но в чьих взглядах я не был уверен до конца.

– Все у нас знают Бориса, – сказал я после паузы.

Я поднялся с дивана и снова стал ходить по залу, подбирая слова.

– То, что Ельцин ровно через год выйдет на экраны и скажет «я устал, я ухожу», – это вы от меня уже слышали и, надеюсь, помните.

– Ну да, – кивнул Пётр Васильевич.

– Так вот, вторую серию этой драмы я вам ещё не рассказывал. Про Березовского и его друга.

При имени главного олигарха страны все невольно усмехнулись и дружно посмотрели на Аркадия.

У Аркаши в последнее время была идея фикс: найти выход через нужных людей, таскаться по светским тусовкам и любой ценой закорешиться с Борисом Абрамовичем. Но в большой политике всё работает ровно как в обычных человеческих отношениях: чем отчаяннее ты чего-то хочешь и чем настойчивее лезешь, тем хуже получается.

– После двухтысячного года твоего будущего друга ждёт глубокий кризис, – спокойно сказал я. – Он окажется совсем не у дел.

– Как это – не у дел? – нахмурился Аркадий.

– А вот так, Аркаша. Головокружение от успехов бывает не только у начинающих миллионеров, но и у матёрых олигархов.

– Это ты на что намекаешь?

– Это он намекает на то, – с добродушной иронией перебил Пётр Васильевич, – что тебе в твои годы пора остепениться. И понять наконец, что молодые девицы вьются вокруг тебя не за деньги, а исключительно потому, что ты у нас такой красивый и неотразимый.

– Ясно. Сговорились. – Аркадий улыбнулся и покачал головой. – Ладно, жгите дальше, травите душу. Хотя то, что этот сноб получит по носу, меня скорее радует.

– Он не сноб, – пожал я плечами. – На самом деле у него редкий дар: он филигранно разбирается в людях. А подведёт его совсем другое. Большое.

– Сердце? – с усмешкой вставил Серёга.

– Эго, – поправил я. – Огромное, раздутое эго. После двухтысячного наступит смена эпох, и всей элите придётся переобуваться прямо в воздухе.

– Это ещё почему? – Пётр Васильевич подался вперёд.

Я подошёл к столу, налил минералки и сделал маленький глоток, собираясь с мыслями.

Тема была скользкая.

– Вы должны понимать главное. – Я опустился обратно в кресло и посмотрел прямо на Аркадия. – Сейчас, на исходе девяностых, всем кажется, что олигархи поймали бога за бороду. Что деньги решают всё, а кабинеты – просто декорация, где чиновники пляшут под дудку тех, у кого банки, каналы и вышки. Березовский искренне верит, что он демиург. Что он создал систему, где деньги покупают власть, а власть охраняет деньги.

– А разве не так? – нахмурился Аркадий. – Ты посмотри вокруг, Игорек. Приватизация, пресса, телевидение – всё у него в кулаке. Он любые выборы вывернет как ему надо.

Ты вспомни конец восьмидесятых-я пожал плечами– много ты верил тому что я рассказывал?

Серега усмехнулся

– В том-то и ошибка. – Я качнул головой. – Он перепутал временную слабость государства с его смертью. Государство не умерло, Аркаша. Оно просто легло отлежаться.

Пётр Васильевич чуть прищурился. В его взгляде мелькнул профессиональный интерес человека, отдавшего службе не один десяток лет.

– И что тогда? – тихо спросил он.

– А тогда изменятся правила. Причём в одну ночь и без всякого объявления. Проснёшься утром, а играть уже надо по-другому. И никто тебе об этом не сообщит, догадывайся сам.

Я сделал паузу.

– Дальше всё просто. Кто перестроился – живёт. Кто не поверил – вылетает. Государственная машина ведь не мстит и не злится. Она просто едет. И если ты встал у неё на пути и объясняешь, куда ей следует поворачивать, – она тебя переедет. По праву силы.

– И что конкретно будет с Борей? – Аркадий нервно потёр подбородок.

– Он откажется играть по новым правилам. Просто не поверит, что они настоящие. Он привык, что пресса в его руках – дубина, которой можно достать кого угодно. И будет ею размахивать до последнего, искренне считая себя неприкасаемым.

– И его прижмут? – Серёга скрестил руки на груди.

– Его вежливо попросят. Он успеет уехать. – Я пожал плечами. – Потеряет активы, потеряет влияние, осядет за границей. И начнёт тратить огромные деньги на то, чтобы вернуться и отомстить. Годами. Всё проиграет, включая крупный процесс собственному бывшему партнёру. Кончит плохо: в чужом доме, в одиночестве, в тяжёлой депрессии. Из великого комбинатора превратится в человека, о котором говорят в прошедшем времени.

В комнате повисла плотная тишина.

Аркадий выглядел ошарашенным. Похоже, у него в голове только что рухнул красивый миф о всемогуществе московской тусовки.

– А второй? – подал голос Пётр Васильевич. – Ты Абрамовича упоминал. Они же сейчас вроде как неразлейвода: вместе «Сибнефть», вместе вопросы решают.

– А Рома – совсем другой психотип. – Я улыбнулся. – У него нет раздутого эго. Ему не нужна слава, не нужны заголовки и статус вершителя судеб. Он гений адаптации и тихой дипломатии.

– В смысле?

– В прямом. Когда сменятся правила, всем скажут одну простую вещь: занимайтесь бизнесом, платите налоги и не лезьте в политику. Один заорёт про попранную свободу и пойдёт на таран. А второй молча кивнёт, отойдёт в сторону и согласится.