Текст книги ""Фантастика 2026-174. Компиляция. Книги 1-28 (СИ)"

Автор книги: Миф Базаров

Соавторы: Вячеслав Белогорский,Никита Муравьев,Игорь Перах,Ирина Фуллер,Сергей Евтушенко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 293 (всего у книги 328 страниц)

Глава 3 19 октября 1987 года. 12:00 по европейскому времени (в Нью-Йорке – 7:00 утра,).

Когда мы приехали в нашу контору, выяснилось, что к началу не готово ровным счётом ничего.

Помещение сняли у местного турка с немецким паспортом. Парень явно работал на Москву и числился где-то в чьих-то списках агентом, но восточная безалаберность, судя по всему, оказалась сильнее любой присяги. Второй телефонный аппарат так и не соизволили подключить к линии. В телефаксе и принтере не было бумаги. Ни листа. Наш немецкий «коллега» просто забил.

Делать нечего. Засучив рукава, мы принялись наводить порядок сами. Серёгу я отправил на поиски бумаги для факса, а сам полез под стол разбираться с проводами. Пыль, паутина, чей-то окаменевший огрызок бутерброда в дальнем углу. Минут через десять линия ожила и загудела мне в ухо ровным звуком.

Я передал трубку Аркадию, сунул ему листок со списком контактов – банк, посредники, наш брокер в Нью-Йорке – и отдельно велел ещё раз проверить параллельный аппарат. Связь в такой день – это важно

К двенадцати наш командный пункт был готов.

– Ну что там Нью-Йорк? – спросил я, вытирая руки о тряпку.

– Да вроде нормально, – пожал плечами Аркадий. – Переговорил. Брокер спокойный как танк. К твоим вчерашним предупреждениям отнесся со снисходительной улыбочкой. Смеётся в трубку, говорит – рынок под контролем.

Я усмехнулся и качнул головой. Ну-ну.

Тут нация тоже обязывает. Американцы свято верили в непогрешимость своих передовых технологий: в компьютеры, в алгоритмы, в умные машины, которые считают быстрее человека и не поддаются панике. Верили, что железо их спасёт. И ещё не знали, что именно сегодня, именно из-за этих хвалёных автоматических систем торговли они получат такой поджопник, от которого Уолл-стрит будет отходить годами. Машины ведь не паникуют, да. Они просто исполняют. Все и сразу, в одну сторону, не задавая вопросов.

Вернулся Серёга – с бумагой для факса, пакетом ещё тёплых булочек с сосисками и двумя стаканчиками паршивого жжёного кофе.

– Серёга, разведай, где тут туалет, – сказал я, забирая свой стакан.

Он не понял. Хлопнул глазами, перевёл недоуменный взгляд на Петра Васильевича, потом снова на меня.

Я развёл руками:

– Что? Простите за подробности, но отсюда на улицу не сбегаешь. А в разгар торгов метаться по этажам – не вариант. На поле боя надо знать всё. Включая расположение удобств.

Пётр Васильевич сочувственно хмыкнул и кивнул Серёге. Тот молча вышел в коридор.

Я, конечно, понимал, что перегибаю и накручиваю себя перед стартом. Но представлять, как в решающие минуты я, наглотавшись этого пойла, бегаю по коридорам этого многоэтажного офиса в поисках нужной двери и пропускаю обвал, – не хотелось совсем. В нашей игре секунды стоили денег. Больших.

Аркадий включил стоящий в углу телевизор и нашёл английский канал. Там уже было горячо: по экрану ползла бегущая строка, красная линия графика уходила вниз, срываясь, как нога с обледенелой ступеньки. Диктор тарахтел со скоростью пулемёта, и я с трудом разбирал его частую живую речь. Права была Катя, моля учительница английского: книжный британский и настоящий американский – два разных языка, и второму в школе не учат.

Я взял кофе и отсел подальше от Аркадия – тот уже раскурил толстую сигару. Что за понты, курить сигары с утра.

Откинул голову на спинку кресла, прикрыл глаза и приготовился ждать.

До открытия оставалось три с половиной часа. Ждать я умел. За последние полгода я в этом основательно натренировался.

Февраль 1987 года. Хабаровск.

Вернувшись в гостиницу после разговора с Мариной, я рухнул на кровать прямо в верхней одежде, как есть, в ботинках, и уставился в потолок. По потолку шла трещина – от люстры к углу, длинная, кривая. Я смотрел на неё, наверное, полчаса. Ни одной мысли в голове. Просто вакуум.

Потом дверь без стука открылась, и вошёл Пётр Васильевич.

– Так, герой. Хватит страдать. – Голос был строгий, но не злой. – Тебе не семнадцать лет, чтобы сопли на кулак наматывать. Сам всё испортил – сам и выгребай. Вылет послезавтра. Съезди к родителям, навести. А не хочешь – вон коньяк на столе, расслабляйся. Только ей больше не звони. Понял?

– Понял, – сказал я спокойно.

Коньяк я не тронул. Через час оделся и вышел на улицу.

Хабаровск ударил в лицо тем самым дальневосточным морозом, от которого сразу перехватывает дыхание и слипаются ресницы. С Амура тянул ветер – прямой, ровный, без порывов, будто кто-то давно и надолго включил его и забыл выключить. Город стоял выцветший и словно вымерший: снег, свёрнутый вдоль дорог грязными брустверами, тротуары, промёрзшие до звона, белёсая дымка над улицами. Прохожие шли быстро, уткнув лица в воротники, не глядя ни на кого. Правильно шли. Смотреть тут было не на что.

Я поймал старенькую «Волгу» с прокуренным салоном и заиндевевшими изнутри стёклами и поехал к родителям.

Дома меня, конечно, тут же облепили. Мать ахнула и всплеснула руками. Отец крепко, до хруста, стиснул руку и долго не отпускал. Бабушка мгновенно бросилась к чайнику и полезла в закрома за лучшим вареньем – тем самым, которое обычно берегут для гостей и не открывают месяцами. Младший осторожно, издалека, начал выяснять, надолго ли я.

Я его понимал. Мою кровать из его комнаты убрали ещё осенью. Теперь там стоял письменный стол и висела вырезанная из журнала карта звёздного неба. Комната была его. Целиком, законно, без всяких «а вот тут раньше брат спал».

Я потрепал его по волосам и сказал: не бойся, ненадолго. Завтра улетаю.

Он выдохнул с таким явным облегчением, что я чуть не рассмеялся.

Дом пах пирогами, натопленной печкой и чистым бельём. Поначалу даже отпустило. Я сидел, пил чай из своей старой чашки со сколом на ручке, слушал бытовые новости: у кого что с работой, кто женился. Оттаял. Руки перестали быть чужими.

Хватило меня ровно на два часа.

Потом внутри опять поднялся тот же ком. Потому что говорить-то было не о чем. Про Москву нельзя. Про то, чем я на самом деле занимаюсь, – тем более. Про Марину – можно, но тогда придётся расказать всё, И получилось, что за столом сидит вроде их сын, а рассказать им о себе он не может ни слова. Ни одного.

Я отвечал невпопад, кивал, глядел в чашку. Мать это, конечно, увидела сразу – матери такое видят раньше, чем ты сам. Но спрашивать не стала, только пододвинула ко мне блюдце с пирогом.

Чтобы не сорваться при них, я поднялся и сказал, что пройдусь перед сном.

Ноги сами повели меня знакомым маршрутом. И привели к ресторану «Южный».

Заведение было злачное и с репутацией: еда дрянная, музыка мутная и оглушительная, драки по расписанию. За стойкой сидела администраторша – хмурая женщина с усталым лицом человека, который видел здесь всё и уже ничему не удивится.

Я подошёл, вынул из кармана мятую трёшку и получил себе столик в самом углу. Паспорт у меня даже не потребовали – с моей злой рожей и взглядом исподлобья, и это при том, что горбачёвская кампания стояла на самом пике и водку в общепите отпускали, как патроны в военное время. Женщина молча приняла заказ: салат «Мимоза», эскалоп, водка.

На сцене трое хорошо поддатых лабухов затянули «Lady in Red». Затянули так фальшиво, так безнадёжно мимо всех нот, что я скривился. Хотя, по правде, песня к моему вечеру подходила идеально.

Водка провалилась внутрь и не сделала ничего. Совсем. Ни тепла, ни тумана в голове, ни того милосердного отупения, за которым обычно и приходят в такие места. Семнадцатилетнее тело, семидесятилетняя голова – и полное отсутствие эффекта. Я заказал еще.

Эскалоп всё не несли.

Я сидел, смотрел на танцующих людей и завидовал им – тупо, спокойно, без злобы. Вот они, живые,счастливые от одного факта пятничного вечера. Кто-то через полчаса поедет домой, кто-то подерётся, кого-то будут ждать. Их всех кто-то где-то ждал. Простая штука, а стоит дорого.

– Скучаешь?

Я поднял голову. У столика стояла девица.

Сперва я грешным делом подумал, что это местная путана. Но тут же сам себя осадил: да брось, какие путаны, восемьдесят седьмой год, ресторан «Южный». Откуда.

Присмотрелся – и обомлел. Лера. Ослепительная блондинка, которая перевелась к нам в класс в десятом. Судя по всему, девчонка сильно торопилась жить: макияж не убийственный, но для её возраста откровенно лишний.

– Привет, – я кивнул на стул. – Садись.

– Ой, а я в туалет иду... Ты – ты? – Она всплеснула руками совершенно по-детски, и на секунду сквозь всю эту косметику проглянула та самая десятиклассница. – А Ленка, между прочим, тоже здесь!

– Что празднуете?

– Ну ты даёшь! У Ленки же день рождения! – Она хитро сощурилась. – Она, кстати, со своим разошлась. Хочешь, позову?

Я покрутил головой.

– Не.

Меньше всего мне сейчас хотелось лезть в собственное прошлое. Хотя, если совсем честно, поговорить с Ленкой поговорить тянуло – всё-таки первая любовь. Впрочем, какая там любовь. Детская привязанность, десятый класс, портфель до дома. Смешно.

Смешно, а всё равно тянуло. Потому что человеку в такой вечер тянет к любому, кто помнит его хорошим.

Лера ещё что-то щебетала про Ленку, про какого-то Вадика, про то, что все разъехались. Я кивал и смотрел мимо неё – на замёрзшее окно, за которым лежал белый, звонкий от мороза город. Где-то там, недалеко отсюда, в квартире на улице Ленина, стояла у стекла девушка, которую я только что потерял по собственной дурости.

А передо мной остывал эскалоп, который наконец принесли.

Глава 4 19.10.87 Германия 14.30 начало торгов. В Америке 9.30

Всё-таки американцам присущи две странные, абсолютно взаимоисключающие черты. С одной стороны, они способны паниковать до жидкого стула от малейшего чиха. Если уж они пугаются, то с размахом, доводя страх до абсурда. В пятидесятые они рыли бомбоубежища на задних дворах и на светских вечеринках всерьёз обсуждали, чем консервы лучше крупы, когда прилетит советская бомба. Позже, насмотревшись собственных фильмов про «русскую мафию», они будут вздрагивать в ресторане от английской речи с восточноевропейским акцентом.

Но с другой стороны – если американец решил, что волноваться не о чем, лоб его превращается в бетонную плиту. Чтобы до него дошло, что дом горит, по этой плите нужно несколько раз ударить со всего размаха. И вот тогда он одним прыжком, без всяких промежуточных стадий, перескочит из полного благодушия в животную панику. Среднего состояния у них не бывает. Либо «всё прекрасно, Джон», либо «мы все умрём».

Я это знал не из книжек. Я среди них прожил не один год.

Прямо сейчас с экрана телевизора на нас выливалась именно эта беспечность .

Европа уже захлёбывалась и тонула в красном. Дикторы тараторили наперебой: заявок на продажу вал, биржи не успевают их обрабатывать, открытие минус три, и это только начало, господа, это только начало. А в кадре из Нью-Йорка, на фоне ещё не открывшегося торгового зала, брокеры Уолл-стрит хлопали друг друга по плечам, потягивали кофе из бумажных стаканчиков и обсуждали уик-энд. Один – молодой, с идеальным пробором и подтяжками поверх сорочки – заметил камеру, повернулся к ней и весело показал большой палец.

Я запомнил его лицо. Мне почему-то захотелось посмотреть на это же лицо часов через шесть.

Дело было даже не в глупости. Эти ребята считали быстрее меня и знали свой рынок до последнего тика. Дело было в вере. Они искренне полагали, что с ними ничего плохого случиться не может – потому что у них лучшая экономика, лучшие компьютеры и, надо полагать, персональная договорённость с провидением. У них были страховочные программы, которые сами продадут всё, что нужно, ровно тогда, когда нужно. Машина не запаникует, машина посчитает.

Вот только никто из них ни разу не задал себе один простой вопрос: а что будет, если все эти умные машины в одну и ту же секунду посчитают одинаково?

Они стояли на палубе с бокалами и обсуждали качество отделки кают. Нос уже ушёл под воду, но оркестр играл, лёд в стаканах позвякивал, и лично к тебе всё это пока не имело никакого отношения.

Через несколько часов от их белоснежных улыбок не останется ничего. Эти самые парни будут орать в телефонные трубки, которые не отвечают, тыкать в терминалы, которые отстают на сорок минут, и седеть буквально на глазах. Кто-то из них сегодня разорится. Кто-то к вечеру потеряет работу. А кто-то, самый невезучий, окажется тем, кто ровно в эту минуту хвастался камере большим пальцем.

Я отхлебнул остывший кофе.

Мне даже не было их жалко. Меня давно отучили жалеть людей, которые уверены, что беда – это то, что случается с другими.

– Что-то они вообще не выглядят обеспокоенными, – Аркадий почесал переносицу, всматриваясь в улыбающиеся лица на экране.

Я пожал плечами. Пётр Васильевич сидел в кресле рядом, молча допивая остывший чай.

Я повернулся к нему:

– Пётр Васильевич, а вы сорок первый как встретили?

Полковник поставил стакан на подлокотник. Помолчал. Губы тронула короткая, горькая усмешка.

– Как встретил... С воодушевлением, – сказал он наконец. – Вот честно тебе скажу, Игорь: с воодушевлением. Мы с пацанами в военкомат рвались, боялись одного – что не успеем. Что без нас управятся, а нам и повоевать не достанется. – Он покачал головой, глядя куда-то мимо телевизора. – В голове крутилось: броня крепка, и танки наши быстры. Через месяц будем на чужой территории, малой кровью, могучим ударом. Из каждого репродуктора ведь это самое и говорили. Армия сильнейшая в мире, техника непобедимая. И мы верили. Всей душой верили. – Он помолчал. – Я в тот июнь ни на секунду не усомнился. Ни на одну.

В комнате повисла тишина. Только диктор из телевизора продолжал бодро тараторить по-английски.

Я перевёл взгляд на Аркадия:

– Что-то ещё объяснять надо?

– Да уж. – Аркадий потушил сигару в пепельнице, хотя выкурил её едва до половины. – Надеюсь, ты прав.

– Они смотрят только на бегущую строку. – Я кивнул на экран. – Для них она как Писание. Всё, чего нет в строке, для них не существует. Лондон уже минус четырнадцать, а они отмахиваются: маленький английский рынок, местные особенности, к нам отношения не имеет. Они не то чтобы не видят. Они видят и объясняют себе, почему это не про них.

Как объясняли себе перед войной опыт Финской кампании.

Тогда ведь тоже всё было на виду. Красная армия продавила финнов – продавила, но такой кровью, что немецкие штабные, посмотрев на это со стороны, сделали единственный вывод, который хотели сделать: колосс глиняный, толкни – рассыплется. Они увидели ровно то, что подтверждало их собственную уверенность. Всё остальное аккуратно вынесли за скобки как несущественное.

ХАБАРОВСК ФЕВРАЛЬ 1987

Кто бы сомневался. Минут через пять после того, как упорхнула Лера, у моего столика появилась Ленка.

Она была навеселе – вернее, очень старательно изображала веселье. Нарядное платье, накрашенные губы, аккуратно уложенные волосы. Но я знал её с младших классов и считывал фальшь мгновенно: улыбка была выставлена вперёд, как щит, а глаза за ней оставались трезвыми, внимательными и очень серьёзными.

– Пахомов. – Она остановилась в двух шагах и сложила руки. – Ты сидишь в «Южном», один, в углу, спиной к залу. С таким лицом сюда приходят только по двум поводам. Либо кого-то убил, либо тебя бросили.

– С днём рождения, Лен, – сказал я. – Извини. Я правда не знал, что вы здесь. Меньше всего хотел испортить тебе вечер.

– Ты его не портишь. Ты его оттеняешь. – Она чуть повела бровью. – На фоне твоей физиономии все остальные кажутся счастливыми людьми.

Я не удержался и усмехнулся. Первый раз за вечер.

– Ты потрясающе выглядишь. Правда.

Вот тут её на секунду сбило. Она ожидала обороны, а не этого. Плечи у неё едва заметно опустились, и вся выстроенная развязность тихо осыпалась. Ленка помолчала, вглядываясь в моё лицо, – искала привычную ироничную ухмылку, не нашла и, кажется, поняла больше, чем ей хотелось бы.

Она выдвинула соседний стул и села. Без спроса, как человек, который имеет на это право.

– Спасибо, – сказала она ровно. И тут же: – Ты стал говорить комплименты вовремя. Раньше ты этого не умел совсем.

– Научился.

– Плохой признак. – Она чуть склонила голову набок. – Мужчины учатся говорить приятное либо когда им очень хорошо, либо когда очень плохо. И судя по стакану – второе.

Я промолчал.

– Вы поссорились? – спросила она уже без всякой иронии.

– Хуже. Расстались. Окончательно.

Ленка выпрямилась. И на секунду – я это видел – в её глазах мелькнуло злорадство. Тёплое, живое, честно заслуженное. Она имела на него полное право.

– Значит,все таки не только у меня.. – тихо произнесла она. – А я, знаешь, полтора года была уверена, что ты не ошибаешся. Что у тебя внутри вместо этого – она постучала по груди– арифмометр.

– Обидно такое от тебя слышать– горько улыбнулся я

– Нет. Обидно было мне в десятом классе. – Она аккуратно поправила манжет. – А сейчас просто любопытно посмотреть, как это выглядит, когда ты не справляешься.

Она смотрела на меня спокойно, изучающе, не отводя глаз. И я вдруг понял, что мне нечем ей ответить, она знала меня до того, как я стал таким.

Злорадства ей хватило ровно на полминуты.

Потому что дальше она увидела то, чего не видел никто: промёрзшую насквозь пустоту за злым лицом. И – надо отдать ей должное – не стала этим пользоваться.

– Ну и дурак же ты, Игорь, – сказала она наконец. Без всплеска, без театра – как ставят диагноз. – Господи, какой же ты дурак.

– Почему?

– Потому что ты всё считаешь. – Она пожала плечом. – Ты всегда всё считал, ещё за партой.Когда мы были вместе. Просчитывал ходы, варианты, последствия. И у тебя это отлично выходит – не спорю, у тебя всегда выходило. Только вот беда, Пахомов: живого человека нельзя просчитать. Его можно только не отпустить. Это единственное действие, которое там работает. А ты вместо этого, я уверена, стоял и думал, как правильнее поступить.

Она была абсолютно права, и от этого стало совсем скверно.

– И ведь ты её потерял не потому, что не любил, – добавила она тише. – А потому, что решил, будто правильно – это что-то важное. В твоём возрасте это ещё простительно. Через десять лет будешь вспоминать и поймёшь, что за идиот я был.

Она помолчала, потом протянула руку через стол и накрыла мою ладонь – крепко, без всякого кокетства.

– Смотреть на тебя тошно. Сидишь, как на собственных поминках, под этих несчастных лабухов, которые пятый раз убивают «Lady in Red». – Она кивнула на мою рюмку. – Плесни и мне. У меня, между прочим, день рождения. Имею право выпить с человеком, который мне когда-то нравился.

– Когда-то?

– Не наглей, Пахомов. – Она впервые улыбнулась по-настоящему. – Тебе сегодня и так много досталось.

Дальше был просто ресторан.

Тосты, чьи-то чужие поздравления, тёплая водка в гранёных рюмках. Лабухи наконец подобрали ноты, и Ленка потянула меня танцевать. Медленный танец в зале, где пахло табаком, духами и кухней

Она была близко. Так близко, что я слышал её запах – не духи, а тот, свой собственный, который помнишь всю жизнь. Её ладонь лежала у меня на плече, и в какой-то момент я почувствовал, что она перестала дышать.

Я посмотрел на неё.

В огромных, влажно блестящих глазах стояли слёзы. Она их не вытирала и не прятала, просто смотрела на меня снизу вверх – открыто, беззащитно, без единой своей обычной колкости. И губы у неё были приоткрыты.

Так близко, что достаточно было наклонить голову.

Я не наклонил.

Не потому, что не хотел – хотел, и ещё как. Просто ясно понимал: сегодня вечером я потерял Марину, а через час перепрыгнуть к Ленке – значит признать, что всё, что было, ничего не стоило. Что я и правда такой, каким меня считает её мать.

Мы расстались. Да. Но не так.

Я осторожно, ладонью, отвёл её волосы со лба. Дотанцевали молча.

Она всё поняла и ничего не сказала

Глава 5 19.10 87 12.00 Америка 17.00 Германия

– Игорь! Игорь, твою мать, ты где витаешь?! Там Джон телефон обрывает!

Аркадий тряхнул меня за плечо, разом выдернув из февральского Хабаровска обратно в контору.

Я подскочил к столу и взял трубку.

– Да, Джон.

– Игор! Тут чёрт-те что творится! – Голос летел через океан вперемешку с рёвом, который стоял за его спиной. Не гул биржевого зала – именно рёв, как на стадионе. – Я такого за двадцать лет не видел! Ни разу!

– Спокойно. По порядку. Цифры.

– Открылись просто ужасно. Половина бумаг вообще не торговалась первые сорок минут – специалисты не могли свести заявки, покупателей не было ни по какой цене! – Он говорил взахлёб, глотая слова. – Сейчас. индекс две тысячи сто с копейками., Игор, ты слушай дальше: подтверждения идут с задержкой, тикер отстаёт почти на час! Никто в этом зале не знает реальную цену! Люди торгуют вслепую!

Я прикрыл глаза. Всё шло по расписанию. Ровно по тому, что я когда-то разобрал по минутам.

– Наши позиции.

– Вот с ними как раз прекрасно! – В его голосе прорезалась истерическая радость. – Наши путы на всплеске уходили по шестьдесят! По шестьдесят, Игорь! Мы их брали по три! Ты понимаешь, что это значит? На бумаге мы сейчас в двадцать раз в плюсе!

– Понимаю. Что с исполнением?

– Вот тут беда. – Он осёкся. – Продавцы есть, их море. Но система захлёбывается, подтверждение сделки приходит через полчаса после отправки. И... – он понизил голос, – Игорь, тут по залу слух пошёл. Говорят, биржу закроют. Совсем. Сегодня.

– Кто сказал?

– Да все говорят! Только что пронеслось по толпе! Кто-то слышал, будто в Вашингтоне обсуждают остановку торгов!

Я посмотрел на часы. Восемнадцать ноль-две по Франкфурту.

– Ставь наши заявки на продажу по восемьдесят.

Секунду в трубке молчали. Потом Джон заорал так, что пришлось отодвинуть её от уха:

– Что?! Ты в своём уме?! Ты меня вообще слышал? Биржу могут закрыть! Если закроют – мы не выйдем ни по какой цене! Наши бумаги к утру превратятся в макулатуру, а утром может не быть ни цены, ни рынка, ни расчётов! Надо сбрасывать сейчас, пока дают шестьдесят! Да хоть по сорок, но живыми деньгами!

– По восемьдесят, – повторил я, чеканя каждое слово. – Выставляй частями, лотами, не одной плитой, чтобы не обвалить собственную цену. Связь через полчаса. Всё.

Я положил трубку.

В комнате стало очень тихо. Даже телевизор, кажется, стал говорить тише.

Аркадий стоял посреди комнаты со стаканом коньяка, и я хорошо видел, как в стакане подрагивает янтарная поверхность. Пётр Васильевич сидел неподвижно, положив ладони на подлокотники.

Я подошёл к телевизору.

А там разворачивался ад.

Американский канал вёл прямую трансляцию из торгового зала Нью-Йоркской биржи, и это был уже не бизнес. Это была агония. Камера выхватывала бушующую толпу: сотни трейдеров в мятых пиджаках, с сорванными галстуками и расстёгнутыми воротами орали до хрипоты, прижимая к ушам по две телефонные трубки сразу. Багровые, мокрые от пота лица. Люди, потерявшие человеческий облик за одно утро.

Пол зала был засыпан бумагой. Не усеян – засыпан, как первым снегом, по щиколотку: миллионы выброшенных квитанций, распечаток, ордеров, которые уже никто никогда не исполнит.

В кадре женщина-брокер поскользнулась на этой бумаге и упала, рассыпав свои листы. Её никто не поднял. Люди шли прямо по бумагам и по её рукам, а она, стоя на коленях, продолжала их собирать и одновременно выкрикивать приказы на продажу.

Внизу экрана судорожно мигала красным бегущая строка.

– Они говорят... – Аркадий повернул ко мне бледное лицо. – Говорят, власти могут закрыть биржу. Совсем.

– Не закроют, – тихо сказал я.

– Ты откуда...

– Не закроют, Аркаша.

Он поставил стакан на стол – не сразу, со второй попытки, потому что рука не слушалась. И вдруг заговорил быстро, глотая слова, точь-в-точь как Джон четверть часа назад:

– Почему восемьдесят? Игорь, объясни, почему восемьдесят? Мы уже подняли в двадцать раз! В двадцать! Нам хватит! Давай зафиксируем сейчас – по шестьдесят, по пятьдесят, да хоть по сорок – и уйдём с этими деньгами. Мы уже богатые люди. Зачем рисковать всем?

Я усмехнулся. Не потому, что было весело. Просто когда всё идёт точно по написанному, в этом есть что-то смешное.

– Садись, Аркадий. И слушай.

Он сел.

– Первое. Биржу не закроют. Её никто не может закрыть просто так – ни президент, ни комиссия. Это частная контора, решение принимает её собственный совет. И он его не примет, потому что закрыть торги сегодня – значит объявить всему миру, что американская финансовая система не работает. На такое они не пойдут. А слухи в зале – это не информация. Это запах страха. Паника всегда рожает самые страшные слухи, потому что ей нужно оправдание.

Пётр Васильевич медленно кивнул. Вот это он понимал прекрасно – по своей линии.

– Второе. – Я кивнул на экран. – Смотрите, что там на самом деле происходит. У крупных фондов стоят автоматические программы страхования. Рынок падает – программа обязана продавать. Не думать, не сомневаться, не ждать – продавать. Рынок от этого падает дальше, и программа продаёт ещё. И так по кругу. Сейчас, к полудню, эти машины только разогрелись. А в последние полтора часа, когда управляющие увидят, что день закрывается в минусе, они начнут выбрасывать всё подряд, лишь бы не остаться в бумагах на ночь. Вот тогда, Аркаша, и будет настоящий ад.

– Насколько? – глухо спросил Пётр Васильевич.

– Минус двадцать с лишним процентов за один день. Такого не случалось никогда. Даже в двадцать девятом за сутки столько не теряли.

Аркадий тихо выругался.

– Поэтому шестьдесят – это не потолок, – закончил я. – Это середина дороги. Восемьдесят возьмут. И возьмут с руками, потому что к вечеру защита понадобится всем и по любой цене.

Аркадий вытер лоб ладонью. Потом посмотрел на меня – долго, снизу вверх, как смотрят на человека, которого видят впервые.

– Игорь. – Он облизнул губы. – Ты уверен?

Я подумал о том, что часа через два на этом самом экране появятся другие лица. Что тот молодой парень с идеальным пробором и подтяжками поверх сорочки, который утром весело показывал камере большой палец, к вечеру, может статься, будет искать, у кого занять до понедельника. Что где-то там, в этой толпе, прямо сейчас стоят люди, для которых сегодняшний день закончится больницей.

И что я всё это знаю заранее – и всё равно не сделаю ничего. Потому что я здесь не за этим.

– Уверен, – сказал я.

Москва март сентябрь

Телефонный звонок застал меня в обед. Я только вернулся из института в свою обновлённую квартиру – настоящую берлогу, которая и по меркам будущего выглядела бы недурно.

Главной её фишкой была стена, расписанная по моему заказу уличным художником с Арбата: футуристический робот во весь рост, тридцать рублей и два вечера работы. По здешним временам – решение дерзкое до неприличия.

Заказывая роспись, я, разумеется, объяснил себе, что мне просто нравится сюжет. Врать самому себе я умел не хуже, чем всем остальным.

Гордостью интерьера была японская электроника: тяжёлый усилитель и вертушка, на которой прямо сейчас неспешно крутился диск. Кухню я объединил с залом – диковинка для советских планировок, – и поставил импортный холодильник. Середину комнаты занимал широкий раскладной диван, а пол от стены до стены устилал толстый палас: не столько для уюта, сколько для звукоизоляции.

– Алло, с Хабаровском говорить будете? – протрещал в трубке далёкий, пробивающийся сквозь тысячи километров голос межгородской телефонистки.

– Да, соединяйте.

– Алло? – раздался знакомый, чуть хрипловатый голос.

– Лена? Всё нормально?

– Нормально, – хмыкнула она. – Хотя, если честно, Пахомов, я до последнего думала, что ты проявишь инициативу и наберёшь первым. Но от тебя же дождёшься. Вот и решила взять дело в свои руки.

– Я рад, Лен. Правда рад.

И это не было ни дежурной вежливостью, ни попыткой загладить вину. За прошедший месяц я не раз с благодарностью вспоминал ту ночную встречу в хабаровском ресторане. Ленка сделала тогда то, чего не сумел бы никто другой. Рану от расставания с Мариной она, конечно, не залечила – такое не затягивается за один вечер под водку и фальшивых лабухов. Но она наложила поверх плотный пластырь, с которым стало можно жить и дышать дальше.

– Ну так что, Пахомов? Что скажешь в своё оправдание?

– Только то, что рад тебя слышать. Скажи лучше, как ты раскопала мой московский номер?

– Ты меня удивляешь. – В голосе прозвучало привычное превосходство. – Усомнился в моём умении находить подход к людям?

– Ни в коем случае. Но фокус раскроешь?

– Всё просто. Подкараулила твою бабушку. Посидела с ней, разговорила. И она мне этот твой секретный московский номер выложила по памяти. С первого раза.

– Молодец, – усмехнулся я.

В этом была вся Ленка.

Если смотреть со стороны, они с Мариной были похожи до странности: обе яркие брюнетки, тёмные глубокие глаза, даже рост и осанка – один в один. Но какая же пропасть лежала между ними внутри. Марина была нежностью, мягкой грацией, тихой негой. Ленка – чистым напором, силой, сшибающей с ног.

– Ну, рассказывай, что там у вас в Москве творится, – вернула меня к реальности она. – Я десять минут заказала.

Так мы и начали общаться. В основном письмами, а раз в неделю кто-нибудь из нас заказывал межгород – то она, то я.

Но главной отдушиной стали именно письма.

Какая же это была забытая роскошь – получать настоящие бумажные письма. В том, будущем мире мессенджеры обесценят общение до пустоты: звякнуло, пробежал глазами, натыкал ответ, забыл. А здесь, в восемьдесят седьмом, это был целый обряд.

Вытаскивая из почтового ящика ровный белый конверт, я каждый раз чувствовал совершенно детский восторг. И никогда не вскрывал его сразу – сознательно тянул удовольствие. Клал на обеденный стол, на самое видное место, и шёл готовить ужин: гремел посудой, что-то жарил, поглядывал на конверт и гадал, что она там на этот раз написала. Обычный вечер от одного этого превращался в праздник.

А писала она много и обо всём на свете – искренне, живо, интересно. Строчка за строчкой, ровным уверенным почерком, в котором, как в зеркале, отражался её характер.

При этом ни о какой любви между нами не было и намёка – ни словом, ни между строк. Говорят, дружбы между мужчиной и женщиной не бывает. Может, и так. Но дружба по переписке – вещь особая, и у нас с Ленкой она получалась просто отлично.

Действовало одно железное табу: никаких вопросов про Марину и её Арсена. Ни воспоминаний, ни расспросов, ни жалоб. Тема была запечатана намертво.

А вокруг тем временем рушился и заново складывался целый мир.

С февраля по октябрь восемьдесят седьмого время словно сорвалось с цепи. Перестройка из газетного лозунга превращалась в живой, бурлящий хаос. В марте в Москву прилетела «железная леди» – вся столица, разинув рот, смотрела, как Тэтчер в элегантном пальто ходит по советским магазинам и на равных ведёт дуэль с Горбачёвым в прямом эфире.