Текст книги ""Фантастика 2026-174. Компиляция. Книги 1-28 (СИ)"

Автор книги: Миф Базаров

Соавторы: Вячеслав Белогорский,Никита Муравьев,Игорь Перах,Ирина Фуллер,Сергей Евтушенко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 315 (всего у книги 328 страниц)

– Позвольте... Но как же... – пролепетал в микрофон ошеломлённый Стрельцов, но Патрисия мягко, не повышая тона, перебила его, не оставив ни малейшего шанса усомниться в её правоте.

– Более того, – чеканила она с ледяным спокойствием, – наша сторона безмерно благодарна Игорю Валерьевичу Пахомову. В это сложнейшее, кризисное время он проявил себя как настоящий визионер и выдающийся стратег. Игорь Валерьевич взял на себя невероятно тяжёлое финансовое бремя, сумел лично прокредитовать приобретение этого уникального оборудования и организовал его бесперебойную логистику. Это был блестящий шаг, который должен был дать мощнейший, беспрецедентный толчок нашему многолетнему сотрудничеству и вывести совместный бизнес на принципиально новый мировой уровень.

Я сидел в кабинете, едва сдерживая рвущийся наружу смех. Это была филигранная, просто поэтическая казнь. Посылать Аркашу в нокаут с такой изящной, ледяной грацией умела только Патрисия.

– Но что мы видим вместо благодарности и совместного развития? – в голосе француженки проскользнула едва заметная, уничтожающая ирония. – Мы видим, как второй руководитель компании, совершенно не разбираясь в ситуации, устраивает публичные истерики, выдвигает дикие уголовные обвинения и провоцирует панику среди кредиторов. Как говорят американцы, господин Аркадий Алексеевич только что сам себе выстрелил в ногу. Причём из крупнокалиберного орудия. Нам, европейским инвесторам, совершенно непонятно, как можно вести какие-либо дела с человеком, который демонстрирует настолько катастрофический уровень некомпетентности и неспособность управлять собственными эмоциями.

– Мадам Патрисия, – осторожно вмешался ведущий, чувствуя, как эфир превращается в историческую сенсацию. – Означает ли это...

– Это означает ровно следующее, – отрезала Патрисия. В её тоне прозвучал окончательный, не подлежащий обжалованию приговор. – Наш холдинг не видит ни малейшего смысла в продолжении какого-либо взаимодействия с подобным управлением. Продолжать работу в условиях такого правового и организационного хаоса невозможно. В связи с этим я официально заявляю: мы немедленно сворачиваем всё совместное сотрудничество и полностью разрываем любые контракты с холдингом «Беловежская Пуща». Мы отзываем наши инвестиционные программы и переводим все юридические претензии в плоскость международных арбитражей. Засим прощаюсь. Всего доброго, Москва.

В динамике раздались короткие гудки.

Патрисия положила трубку. В радиостудии образовалась такая оглушительная, гробовая тишина, что было слышно, как шуршит диффузор микрофона. Разгром был не просто полным – он был абсолютным. В прямом эфире, на глазах у сотен тысяч слушателей, включая банкиров, следователей и крупных бизнесменов, Аркадий Алексеевич не просто потерял репутацию. У него на глазах только что разрушился главный международный контракт, составлявший девяносто процентов капитализации его холдинга.

– Э-э-э... Аркадий Александровичь? – после затянувшейся паузы выдавил из себя заикающийся ведущий. – Вы... вы можете как-то прокомментировать заявление французской стороны?

Но в ответ в эфире раздался лишь звук отодвигаемого стула и судорожный, задыхающийся кашель человека, у которого только что из-под ног выбили последнюю табуретку. Дикторская студия задохнулась в беспомощном шуме помех, а затем наступила тишина.

Я сидел в глубоком кресле и ошарашенно смотрел в темнеющее окно

И это... всё?!

И вот с этим он решил развязать полномасштабную войну?! С этим беспомощным раскладом он пошёл на таран структуры, которую мы строили пятнадцать лет? Да кто, мать его, ему вообще советует? Или он сам, окончательно уверовав в своё незыблемое умение рулить, окружил себя отрядом подхалимов и кивал, пока они пели ему о его величии,?

Я ведь месяцами отстраивал свой бункер. Перепроверял каждую цифру в балансе, намертво запечатывал офшоры, сутками не вылезал из терминала, у меня с на руках была папка с настоящим балансом.

У ощущал себя боксером который полгода пахал на пределе человеческих возможностей, готовясь к финалу Олимпийских игр по боксу, а в итоге вышел на ринг и обнаружил перед собой перепуганного перворазрядника, который сломался ещё до первого гонга.

Никакого триумфа. Никакого удовлетворения от победы. Только липкая досада, опустошение и глухое раздражение на самого себя за то, сколько сил и жизни я сжёг на подготовку к этой битве с призраком.

Как оказалось, напрасно я так думал...

Глава 11 Правила
2005 год

Правила существуют не для того, чтобы их нарушать.

Они существуют для того, чтобы им следовать. Разница, согласитесь, огромная.

Сколько я потерял на этом в прошлой жизни – считать страшно.

Сидишь перед экраном, расписываешь план. Вход здесь, выход здесь, стоп вот тут. Всё выверено до цифры.

А потом рынок дёргается не в ту сторону, внутри что-то ёкает – и ты выбрасываешь этот план к чёртовой матери. Двигаешь стоп. Досиживаешь позицию. Добираешь на просадке, потому что ну сейчас-то точно отскочит.

А после закрытия сидишь и с искренним недоумением смотришь в экран.

Всё же было расписано. Чёрным по белому. Твоей же рукой. Полчаса назад.

Почему я это сделал?

Ответа нет и не будет.

Так вот. Всё это я прекрасно знал.

И всё равно нарушил.

Поначалу я искренне наслаждался этим затворничеством: сидел в глубоком кожаном кресле, не спеша пил крепкий кофе, перечитывал классику, лениво следил за бегущими котировками на мониторах. Я чувствовал себя абсолютным победителем – человеком, который всё правильно рассчитал, предусмотрел любой сокрушительный удар и выстроил безупречную защиту. Аркаша казался мне просто старым, выжившим из ума маразматиком, возомнившим себя Наполеоном и споткнувшимся о собственное тщеславие.

Но к концу первой недели мой идеальный бункер начал меня медленно убивать.

Я сидел там уже просто по инерции.

Стало скучно.

Потом стало тошно.

К шестому дню я знал наизусть каждую трещину на потолке. Я перечитал всё, что было в квартире, включая инструкцию к кофемашине. Я трижды перебрал содержимое сейфа, дважды почистил стволы, которые и без того были в идеальном состоянии, и один раз, от полной безнадёги, разобрал и собрал обратно системный блок.

Я делал зарядку по два раза в день. Отжимался, приседал, качал пресс, ходил по коридору из угла в угол – восемь шагов туда, восемь обратно.

Проблема в том, что я по натуре человек деятельный. Мне надо куда-то ехать, с кем-то говорить, что-то решать. Сидение на месте для меня хуже физической боли.

К восьмому дню внутри уже отчётливо звенело.

И вот на девятый я принял решение.

Оно было идиотским, я это понимал даже в тот момент. Но человек, просидевший девять суток в бетонной коробке, аргументы понимает плохо.

Я сказал себе так.

Меня ищут не по-настоящему. Никакого федерального розыска в реальности нет: дело возбудили, повестку отправили по адресу прописки, но фотографии моей у постовых нет, и на каждом углу меня никто не караулит.

Аркадию сейчас не до меня – он тонет и отбивается от банков.

А я схожу с ума в четырёх стенах и от этого начинаю ошибаться. Живому человеку нужно хотя бы иногда выходить наружу.

Логика была железная. Как всегда в таких случаях.

Я оделся неприметно: старая тёмная куртка, кепка, шарф до подбородка. Взял немного налички, документы на другую фамилию оставил дома – с ними попадаться хуже, чем вообще без документов.

Ствол не взял.

Тоже слав богу.

«Фиат» я оставил, как обычно, за одну станцию от метро – в глухом дворе, в граде снятого на месяц. Правило это я соблюдал всегда: машина не должна стоять там, куда ты идёшь. полчаса езды и снова метро и я вышел у большого торгового центра на юге города.

И, чёрт возьми, мне стало хорошо.

Просто от людей.

Меня накрыло гулом. Живым, тёплым, беспорядочным гулом торгового центра в разгар буднего дня.

Девять суток я не слышал ничего, кроме гудения вентиляторов и попискивания сканера. Девять суток я не видел ни одного лица, кроме собственного в зеркале.

А тут это всё разом обрушилось на меня: голоса, шаги, скрип эскалаторов, звонки касс, чей-то смех, объявление по громкой связи о скидках в отделе бытовой техники.

Пахло выпечкой. Настоящей, из пекарни на первом этаже, где в стеклянной витрине лежали булки с корицей, и запах стоял такой, что у меня свело челюсти.

Я стоял посреди прохода и просто дышал.

Мимо шла жизнь.

Женщина катила коляску и одновременно говорила по телефону, зажав его плечом. Двое подростков ржали над чем-то у автомата с газировкой. Пожилая пара медленно шла вдоль витрин, и старик нёс обе сумки, а старуха держала его под локоть.

Я побрёл по этажам. Совершенно бесцельно.

Постоял у витрины с инструментами. Минут двадцать разглядывал шуруповёрты – хорошие, немецкие, с двумя аккумуляторами в комплекте. Мне они были не нужны абсолютно. Я просто стоял и читал характеристики на ценниках, как читают увлекательную книгу.

Купил книгу, которую и так собирался прочесть.

Потом свернул не туда и оказался в отделе игрушек.

И вот тут меня прихватило.

Там были куклы . Целая полка, от пола до потолка, коробки с яркими картинками. И я стоял перед ними, наверное, минут десять.

Потому что близняшкам сейчас почти три. Самый возраст для них.

Только видел я их последний раз четыре месяца назад.

Я стоял перед этой полкой,и понимал, что даже купить не могу. Куда я это повезу? В Аргентину? В свой бункер,?

Отошёл.

На эскалаторе впереди меня ехала пара. Молодые совсем, лет по двадцать пять. Он держал её за руку – не за ладонь, а как-то за пальцы, неудобно, но не отпускал.

Они молчали. Просто ехали вниз и молчали.

И вот от этого стало по-настоящему тошно.

Потому что я вдруг с абсолютной ясностью вспомнил, как мы с Катей точно так же ехали по эскалатору. В другом торговом центре, в другой жизни, Тогда мне казалось, что всё сложно и всё висит на волоске.

Господи, какое же это было простое время.

Я дошёл до конца зала, где стоял ряд игровых автоматов, и остановился.

Там кричали дети.

Мальчишка лет шести колотил по кнопкам, отец стоял сзади и что-то ему подсказывал, а мальчишка отмахивался: пап, я сам, я сам знаю!

Я смотрел на них дольше, чем следовало.

Мужчина лет тридцати пяти в дурацкой вязаной шапке. Явно не богач: куртка простая, ботинки давно просят замены. Наверняка у него ипотека, начальник-идиот и вечная нехватка денег до зарплаты.

И он стоит здесь, в среду, в половине шестого , со своим сыном.

А я не могу позвонить собственным детям иначе как раз в день

Вот такая, Пахомов, у тебя арифметика.

Я развернулся и пошёл на верхний этаж, в ресторан.

Заказал суп, стейк и кофе.

И вот это, если честно, было отдельным потрясением.

Я девять дней ел из банок. Тушёнка, консервированная фасоль, разогретый в микроволновке плов трёхдневной давности, растворимый кофе, потому что кофемашина требовала мытья, а мыть её было лень.

А тут мне принесли суп.

В белой тарелке, горячий, с пятнышком масла на поверхности и мелко нарезанной зеленью.

Я взял ложку и минуту просто смотрел на него.

Потом попробовал.

Обычный куриный суп. Ничего выдающегося – ресторан в торговом центре, средняя руки кухня, повар работает по стандарту.

А для меня это был вкус нормальной жизни.

Горячее. Свежее. Приготовленное человеком, который знал, что это будут есть.

Стейк принесли через десять минут. Прожарка вышла чуть больше, чем я просил, но мне было наплевать абсолютно. Я резал его, чувствовал, как поддаётся мясо, и думал только о том, что вот прямо сейчас, в эту секунду, мне хорошо.

Кофе оказался приличным. Не растворимая бурда, а нормальный эспрессо в маленькой чашке.

Я сидел у окна, смотрел вниз на заснеженную парковку, где люди грузили пакеты в багажники, и никуда не спешил.

Впервые за девять дней.

Даже не так. Впервые за несколько месяцев.

Просто человек обедает.

И знаете, о чём я думал?

Я думал, что если бы Катя сейчас сидела напротив, она бы обязательно сказала, что стейк пережарен, а я бы ответил, что нормально. И она бы забрала половину моей картошки, потому что свою уже съела. И девчонки бы сидели рядом, ныли, что хотят мороженое, и Настя бы обязательно опрокинула стакан.

Я так ясно это увидел, что даже отвернулся к окну.

Взрослый мужик. Тридцать пять лет. Сижу и чуть не реву над тарелкой в торговом центре.

Ладно.

Ещё немного. Ещё чуть-чуть, и всё закончится. Я всё просчитал, механизм запущен, осталось дождаться.

Ещё месяц, может, два.

А потом самолёт, аэропорт в Буэнос-Айресе, и Аня повиснет на мне с разбегу, а Настя будет стоять в стороне и делать вид, что она уже взрослая, и только потом подойдёт.Алиска обнимет и будет шмыгать носом и только Катя подойдет последняя

Ради этого можно потерпеть.

Я допил кофе, попросил счёт и расплатился.

Половина третьего.

И пошёл в туалет.

Туалеты в том центре располагались в дальнем конце коридора, за поворотом от ресторанной зоны. Длинный проход, боковое ответвление к служебным помещениям, и уже в самом конце – двери.

Народу там не было.

Вот на это я и обратил внимание. Слишком тихо для торгового центра в разгар дня. Но обратил уже поздно, на подходе к двери, и всё равно списал на будний день и время между обедом и вечером.

Я толкнул дверь и вошёл.

Помещение было пустым. Три кабинки, ряд раковин, зеркала, гулкая кафельная тишина.

И в этой тишине за моей спиной щёлкнул замок.

Я успел развернуться.

Их было двое.

Первый – здоровый, коротко стриженный, лет тридцати, в тёмной куртке. Он и повернул замок. Второй стоял чуть дальше, у стены, и был поменьше, но двигался иначе – мягко, с чуть согнутыми коленями. Такой походки у обычных людей не бывает.

Первый шагнул ко мне без всяких предисловий. Сразу, молча.

Правая рука пошла в широком замахе, целясь мне в челюсть, и в этом замахе было слишком много силы и слишком мало техники.

Тело сработало само.

Пятнадцать лет по три раза в неделю. Серёга вбивал в меня это до полного автоматизма, до состояния, когда голова не участвует вообще.

Я не стал отшатываться. Наоборот, шагнул навстречу и внутрь удара, сбивая его руку предплечьем. Захват за рукав и за отворот, поворот корпуса, подсед.

Бросок через бедро.

Он был тяжелее меня килограммов на пятнадцать, но в самбо это как раз работает против тебя, если ты не умеешь падать.

Падать он не умел.

Здоровяк улетел спиной на кафель с грохотом, от которого зазвенели зеркала, и остался лежать, хватая ртом воздух.

Всё это заняло секунды полторы.

Хорошо, подумал я. Теперь второй.

И вот со вторым я ошибся.

Он не пошёл в атаку, как первый. Он не размахивался и не орал. Он просто шагнул вбок, разрывая мне угол, и я потерял ту долю секунды, за которую нужно было решать.

А потом он вошёл в клинч – коротко, плотно, ныряя мне под руку.

Я успел почувствовать, что он делает, и даже начал сопротивляться. Поздно.

Захват. Разворот. Его предплечье легло мне поперёк шеи, второй рукой он замкнул рычаг, и я мгновенно понял, что человек знает ровно то же самое, что и я. Может, и получше.

Удушающий сзади. Классический, чистый, отработанный.

Я упёрся подбородком, дёрнулся, попробовал сбить локтем – но он уже держал плотно, и в глазах поплыли те самые тёмные пятна.

– Не дёргайся, – сказал он мне на ухо. Спокойно, без злобы. – Не надо.

Он ослабил давление ровно настолько, чтобы я не отключился.

Меня развернули и толкнули в боковую дверь, которой я даже не заметил, – в узкую подсобку с ведрами, швабрами и стеллажами.

Там уже горел свет.

И там стоял Аркадий.

Я его не сразу узнал.

Не потому, что он изменился внешне – хотя изменился, конечно. Осунулся, посерел, костюм висел на нём мешком. Дело было в другом: я никак не ожидал увидеть его в этой подсобке, среди ведер,это был шок.

Он смотрел на меня молча.

Долго смотрел, секунд двадцать. И в этом взгляде было такое, чего я в нём никогда не видел за одиннадцать лет. Ни жадности, ни хитрости, ни самодовольства.

Ненависть. Чистая, беспримесная, злоба.

Второй по-прежнему держал меня сзади за шею и за руку, заломленную вверх. Здоровяк, отдышавшись, вошёл следом и встал у двери, потирая спину и глядя на меня многообещающе.

– Ну здравствуй, Игорь, – сказал наконец Аркадий.

Я промолчал.

– Что молчишь? – Он подошёл ближе. – Раньше ты был разговорчивый. Раньше ты мне лекции читал. Про то, как надо и как не надо.

Я смотрел ему в лицо.

– Отпустите его, – сказал он наконец.

– Что?

– Отпустите! – он почти крикнул.

Боевики посмотрели на меня с искренним удивлением. Кажется, они впервые видели человека, который в такой позиции ещё раздаёт команды.

Аркадий усмехнулся.

– Ты знаешь, что самое смешное, Игорь? – Он подошёл ближе. – Ты до сих пор думаешь, что это переговоры.

И кивнул.

Первый удар пришёлся под рёбра справа.

Второй – в живот, ниже, и вот от него подкосились ноги.

Дальше я перестал считать.

Не знаю, сколько это длилось. По ощущениям вечность, по факту секунд тридцать.

Меня держали, поэтому упасть я не мог. И вот это было хуже всего: тело не могло сложиться, свернуться, уйти от удара. Оно просто принимало.

Потом отпустили, и я сложился. Опустился на колени, упёрся ладонями в грязный кафель и попытался вдохнуть.

Вдоха не получалось. Совсем.

Аркадий присел рядом на корточки.

Его начищенные ботинки оказались прямо перед моими глазами. Дорогие. Английские.

– Запомни, гнида, – сказал он тихо. – Ты сейчас живой только по одной причине.

Он помолчал.

– Я не забыл Германию. Не забыл, как мы сидели втроём в том номере в чёрный понедельник и я боялся дышать. Не забыл, как встречал тебя в роддоме вместе с Петром Васильевичем. Лену. С Алиской на руках.

Его голос сорвался и тут же выправился.

– И как ты лежал серый после смерти Лены, с пустыми глазами, и не жрал днями, – тоже не забыл.

Я молчал. Не потому, что не хотел ответить. Просто дышать было нечем.

– Так что не думай, что ты самый умный, – сказал Аркадий. – Я всё помню. Всё до последнего дня.

Он поднялся.

– Но если ты ещё раз сделаешь мне такую подставу – клянусь, меня не остановят даже твои дети. Я тебя урою. Ботинки развернулись и ушли.

Дверь закрылась.

Не знаю, сколько я простоял на четвереньках. Может, минуту. Может, пять.

Потом кое-как поднялся, держась за стеллаж, и добрёл до раковины.

Из зеркала на меня смотрел человек с серым лицом

Я умылся холодной водой. Оперся о раковину и постоял ещё немного, пока не выровнялось дыхание.

Потом ощупал бок.

Рёбра, кажется, целы. Больно, но целы: перелом я бы почувствовал сразу, там боль другая, острая, с прострелом при вдохе.

Я застегнул куртку, поправил кепку, вытер лицо рукавом.

И пошёл.

Через ресторанную зону, мимо витрин, мимо игровых автоматов, где по-прежнему визжали дети. Медленно, ровным шагом, никуда не торопясь.

На улице шёл снег.

До метро я дошёл за десять минут, дважды остановившись – сначала у ларька, сделав вид, что рассматриваю витрину, потом просто у столба.

В вагоне сел и закрыл глаза.

Проехал свою станцию. Проехал следующую. Вышел через три, поднялся наверх, перешёл на другую линию и поехал обратно.

Двор с гаражами я осматривал минут пятнадцать, прежде чем подойти к «фиату».

Стоял в тени за трансформаторной будкой и смотрел.

Машина как машина. Снег на капоте лежит ровно, следов вокруг нет, кроме собачьих. Ни одного человека во дворе, ни одной чужой машины с работающим двигателем.

Только потом я подошёл, обошёл её кругом, посмотрел под днище и на колёса.

Чисто.

Сел за руль, завёл с пол-оборота и поехал.

Ехал я, разумеется, не домой. Сделал два круга по району, дважды свернул во дворы, один раз остановился и подождал минут семь.

Хвоста не было.

И только когда я загнал «фиат» в дальний двор в трёх кварталах от Медведково, заглушил двигатель и остался в темноте один, я наконец разжал руки на руле.

Пальцы замерзли

Меня трясло.

Не от страха – от адреналина, который наконец пошёл на спад и теперь выходил вот таким мелким, унизительным дрожанием.

Я сидел в холоной машине, смотрел на заснеженное лобовое стекло и думал одну-единственную мысль.

Правила существуют не для того, чтобы их не нарушать.

Они существуют для того, чтобы им следовать.

Глава 12 Потеря
Январь 2005

Холодный, колючий январь – самый паршивый месяц для прощания.

Небо висело низко, налитое свинцом, будто прижатое к самой земле. Ветер продувал пальто насквозь. Под ногами хрустела и разъезжалась серая жижа из снега пополам с глиной.

Мы стояли у свежевырытой ямы, и я не мог оторвать взгляда от лакированной крышки гроба.

Врать не буду: слёзы застилали глаза. Я даже не пытался их смахивать. Было абсолютно всё равно, кто и что подумает.

Ушёл ещё один человек.

Человек, который протянул мне руку, когда вокруг рушился мир. Который был мне настоящим другом

Это ведь именно Пётр Васильевич вытащил меня из той ямы цинизма, куда я сам себя загнал за годы прошлой жизни.

До встречи с ним я смотрел на мир как на котировальный лист. Считал, что всё продаётся, всё просчитывается и всё поддается сухому анализу. Я пришёл сюда со знанием будущего, уверенный в собственном всемогуществе.

А он просто был рядом. Со своей несгибаемой честностью и стариковской мудростью он молча отскрёб мою душу от грязи и заставил снова поверить в простые вещи.

И вот теперь его нет.

Чуть сбоку, опустив голову и глубоко засунув руки в карманы дубленого пальто, стоял Серёга. Желваки ходили ходуном, взгляд упирался в промерзшую землю.

А слева, недалеко стоял Аркадий.

Я мельком глянул на него.

Где былая походка? Где вздёрнутый подбородок, где уверенность человека, вершившего чужие судьбы?

Стоял ссутулившись, высохший за полмесяца мужик в мятом костюме. Проигравший. Потерявший активы, репутацию, влияние.

А сегодня потерявший ещё и единственного человека, который никогда бы его не бросил. Что бы он ни натворил.

Наша война закончилась.

Только закончилась она не громкими победами, не разгромом в прямом эфире и не арестом его счетов.

Она закончилась вот здесь, у открытой могилы.

Пётр Васильевич просто закрыл её собой.

Я смотрел на гроб и отчётливо понимал, до чего мелкой и бессмысленной была вся эта возня. Схемы, суды, подставные контракты, разоблачения, миллионные портфели – всё обесценилось до размера ямы в промёрзшей земле, которая сейчас заберёт человека, бывшего рядом со мной пятнадцать лет.

Нам казалось, что мы вершим великие дела. А мы просто разменивали дни своей жизни на подлость и вражду.

Мира между мной и Аркадием не будет никогда – слишком много сожжено. Но и войны больше нет. Она потеряла всякий смысл.

И от этого становилось только тошнее.

Потому что чувство вины жгло грудь .

Я ведь знал, как он жил последний год.

Знал, что в огромном холодном доме он был совершенно один. Что после того как его отодвинули от дел, прежние друзья и прихлебатели мгновенно забыли дорогу. Что рядом с ним осталась только молчаливая прислуга и фотографии на стенах.

Если вам интересна эта история и вы хотите следить за её продолжением, подписывайтесь на мой профиль. Книга постепенно приближается к коммерческому статусу на Author.Today, и ваша подписка помогает сделать следующий шаг. Спасибо всем, кто читает.

Знал – и всё равно не находил времени заехать.

Всё откладывал. То сделка, то Париж, капкан для Аркаши, семья.

Мне казалось, он будет всегда. Да болел,но вот так быстро сгореть?

Не успел.

Вторая жизнь, а я так ничему и не научился.

Лена. Бабушка. Теперь он.

Господи, ну почему же так больно-то.

Люди потянулись к гробу.

Я обвёл взглядом собравшихся и наклонился к Серёге.

– Слушай, а это кто? Вон те,– я кивнул на толпу людей толпивших чуть в стороне

Серёга медленно повернул ко мне голову. Глаза у него были злые.

– Пахомов. – Он сказал это тихо, сквозь зубы. – Хоть сегодня не позорься. Это наши люди. С заводов. Из регионов приехали. Своим ходом, между прочим.

Я закусил губу.

Ну да. Точно.

– А наши? – спросил я после паузы. – Из офиса. Там же человек шестьдесят работало.

Серёга усмехнулся. Коротко и страшно.

– Трое.

– Сколько?

– Трое, Игорь. И это те, кто уже уволился и сидит на пенсии. Остальных нет.

Он повернул голову в сторону Аркадия. Лицо у него перекосило от злости.

– Вот пусть теперь посмотрит. Пусть постоит и посмотрит, как его любят те, кому он в задницу целовать разрешал. Ни одна тварь не приехала. К нам, между прочим, тоже не приедут.

– Угомонись, Серёж, – сказал я. – Похороны.

– Хочешь сказать, я не прав?

– Прав. Только давай без истерик

Он посмотрел на меня и вдруг тяжело выдохнул.

– Да пошли вы, – сказал он глухо. – Из-за вас он умер

И отошёл к семье Петра Васильевича.

Я узнал там только Настю и то с трудом

Ту самую Настю, которая когда-то в восемьдесят седьмом строила мне глазки и стучалась ночью в дверь. Дерзкая девчонка

Теперь у гроба стояла грузная, женщина,со стеклянным взглядом

Серёга вернулся минут через пять и встал рядом.

– Суки, – сказал он тихо, глядя прямо перед собой. – Там уже интересуются, когда огласят завещание. Наркоманка.Ненавижу

– Какая наркоманка?

– Внучка его.Настя – Он даже не повернулся. – Ты что, не видишь? Сидит на кокаине третий год. Все деньги спускает на козлов своих и на порошок. А родители её вообще с девяносто третьего не работают. Уехали в Америку и живут на его деньги.

Он помолчал.

– Всю жизнь он их тащил. Всех. А проводить приехали посмотреть, сколько им отойдёт.

Я ничего не ответил.

Потому что говорить было нечего.

Люди начали подходить к гробу.

Серёга шагнул следом. Молча нагнулся, взял с подноса ком промёрзшей, перемешанной со снегом земли и тяжело бросил вниз.

Глухой стук о деревянную крышку отозвался у меня где-то в горле.

Я подошёл следом. Взял щепоть ледяной, каменной земли, и пальцы мгновенно обожгло морозом.

– Прости меня, Василич, – шепнул я, – За всё прости. И за то, что не успел.

Я разжал пальцы.

Комья упали вниз с сухим тёмным шумом.

Я отступил назад и глубоко вдохнул обжигающий январский воздух.

Впереди была жизнь. Катя, девчонки, новые планы, большие проекты.

Но в этой жизни навсегда останется январская тишина у открытой могилы. И, понимание того, что действительно имеет цену.

А что – просто пыль.

Несколько часов спустя

Мы сидели в большом кабинете Петра Васильевича, застывшем во времени.

Я, Сергей и Аркадий.

В комнате висела та особенная тишина, которая бывает в домах только после похорон. Когда первые слова уже сказаны, а осознание катастрофы только начинает медленно, метр за метром, заполнять пространство.

Сергей хмуро смотрел в окно на январские хлопья. Аркадий сидел на краю кожаного дивана и неподвижно разглядывал паркет.

А я бесцельно бродил по кабинету и трогал вещи.

Странно и жутко устроена эта жизнь.

Ещё вчера всё это было незаметными безделушками: тяжёлая латунная пепельница, серебряная ручка, забытый футляр от очков. Пока человек жив, никто не видит в них смысла. Чашка – просто посудина, из которой пьют остывший чай.

Но стоит человеку уйти, и каждый предмет разом наливается смыслом. Становится реликвией, бессловесным свидетелем оборвавшейся судьбы.

Чашка есть. Ручка есть. Запах его табака ещё держится в шторах.

А человека нет.

Я остановился у резного книжного шкафа.

Там, среди рядов юридических справочников, стояла небольшая фотография в простой деревянной рамке. Я взял её и провёл пальцем по запылённому стеклу.

Весна две тысячи первого. День, когда мы открывали первый настоящий офис в центре Москвы.

С фотографии на меня смотрела совсем другая жизнь.

В центре стоял Пётр Васильевич – с густой седой шевелюрой, излучающий ту самую отцовскую уверенность. Рядом широко улыбался старый бухгалтер Матвеич. Чуть сбоку – Аркаша просто азартный, смеющийся мужик, искренне веривший, что мы возьмём этот город.

А в самом углу стояли мы с Серёгой.

Я посмотрел на себя и грустно усмехнулся.

Пацан пацаном. Мешковатый костюм по тогдашней моде, ядовитый галстук и дерзкий взгляд человека, которому принадлежит мир.

Нам казалось, что впереди только победы. Миллионы, новые офисы, бесконечная светлая дружба.

Я повернул голову и посмотрел на Аркадия.

Тот же человек, только через четырнадцать лет. Ссутуленный, сломанный, с седой щетиной и погасшими глазами.

Мы прошли через полтора десятка лет войн, дележей, предательств чтобы оказаться вот здесь.

В кабинете мёртвого человека, который когда-то нас всех и собрал.

Тоска сжала горло так, что стало трудно дышать.

Ностальгия – жестокая штука. Она бьёт по самым незащищённым местам, показывая, кем ты был и во что превратился.

Мы выиграли все финансовые битвы. Сколотили состояния. Переиграли всех.

И потеряли ту простую, чистую радость, с которой резали ленточку в своём первом скромном офисе.

Я аккуратно поставил рамку обратно на полку.

– Ну что, – сказал я в тишину. – Сказка закончилась. Пора заканчивать этот бардак.

Аркадий криво усмехнулся.

В усмешке уже не было прежнего величия – только желчь и злоба человека, у которого выбили последнюю опору. Он поднял на меня тяжёлые, налитые кровью глаза.

– Скажи спасибо Петру, Игорь. Кабы не он и не сегодняшний день, я бы с тобой по-другому поговорил. Я бы...

– Да заткнись ты, Аркаша!

Голос Сергея грохнул так, что зазвенели стаканы в баре.

Он в два шага пересёк кабинет, навис над диваном глыбой и ткнул в Аркадия дрожащим от ярости пальцем. Лицо у него пошло пятнами, на висках надулись жилы.

– Заткнись, пока я тебя прямо здесь не приложил! Прёт из тебя дерьмо, а тормозов вообще не осталось!

Аркадий дёрнулся, открыл рот – но Сергей не дал ему вставить ни слова. Он буквально заталкивал слова ему в горло, наклоняясь всё ниже.

– Ты, твою мать, до войны родился! В нищете рос, сам же пьяный рассказывал, как по комсомольской путёвке в органы пошёл, как пахал, до подполковника дорос! Служба, честь, погоны!

Он перевёл дыхание.

– А в девяностые вошёл как нож в масло. И всё, башку сорвало. Блатные, лёгкие деньги, бабы пачками, пальцы веером. Ладно, хрен с ним, тогда многих так во подорвало, у кого власть и деньги в руках оказалась.

Он выпрямился.

– Но эти времена кончились, Аркаша! Кончились! Нет больше ни тех понтов, ни той безнаказанности. А ты продолжаешь там жить. Как Пётр Васильевич до последнего дня жил в своём идеальном Союзе, так ты навечно застрял в девяностых.

Он брезгливо оглядел Аркадия сверху вниз.

– И кто рядом с тобой весь этот год был? Вспомни. Шушера, полудурки, шестёрки да профессиональные жополизы, которые тебе в уши пели, какой ты великий комбинатор. И ты им верил.

Он резко повернулся и ткнул пальцем в мою сторону.

– Не Игорь ли сейчас всю эту кашу разгребает? Не он ли холдинг вытаскивает, пока ты по радио идиота из себя строил?

Я молчал.

– Что, мокруху ему заказать хотел? – продолжал Сергей. – Паяльник, как в девяносто четвёртом? Да тебя же первого и посадят. Времена не те, подходы твои давно сгнили. А если бы вдруг откупился – я бы тебя сам, вот этими руками, на куски порубил. Лично.