Текст книги ""Фантастика 2026-174. Компиляция. Книги 1-28 (СИ)"

Автор книги: Миф Базаров

Соавторы: Вячеслав Белогорский,Никита Муравьев,Игорь Перах,Ирина Фуллер,Сергей Евтушенко
сообщить о нарушении

Текущая страница: 304 (всего у книги 328 страниц)

– Слушай, Кать... – я подался вперёд. – Я ничего не могу обещать на сто процентов, но дай мне свои контакты. Телефон, адрес – что есть. Нам на фирму в Москве как раз нужен толковый человек. Хотя бы секретарём на подмену или в архив. Ты как вообще с оргтехникой? С компьютерами, факсами, документами?

Загоревшаяся было в её глазах надежда тут же погасла, уступив место неожиданному испугу. Катя резко отдёрнула руку, в которой уже сжимала обрывок бумажной салфетки со своими данными, и отшатнулась к противоположному креслу.

– Нет... – она качнула головой, нахмурившись, и в её голосе снова прорезался тот самый строгий академический тон. – Нет, это неправильно. И совершенно неэтично. Понимаешь? Получается, что я воспользовалась твоим тяжелым эмоциональным состоянием, применила профессиональные психотерапевтические навыки и выгадала для себя личную пользу. Нас за такое на факультете с потрохами бы съели. Это нарушение всех этических норм!

Я посмотрел на неё с лёгкой, доброй усмешкой и чуточку подался вперёд, разводя руками.

– Катя, – мягко перебил я ее. – Каких ещё «навыков»? Какая выгода? Давай без этой твоей институтской казуистики. Мы подписывали с тобой договор на оказание платным психологических услуг? Нет. Прайс-лист ты мне перед носом вывешивала? Не видел. Оплаты не было, формального сеанса – тоже. Мы просто двое застрявших в ночи пассажиров, которые выпили по чашке кофе и по-человечески поговорили за жизнь.

Она замерла, недоверчиво разглядывая меня, а я продолжал, размеренно и спокойно:

– А раз никакого договора не было, то я абсолютно свободен в своих решениях и имею полное право распоряжаться своими ресурсами так, как считаю нужным. Ты выслушала меня, я выслушал тебя. Если я могу помочь девчонке, которую несправедливо выбросили на улицу, я это сделаю. Так что забудь про этику и выгоду. Считай, что это проходит по категории обычной дружеской признательности. Бери бумагу и пиши номер.

Катя несколько секунд молча смотрела на меня, слегка прищурив светлые глаза, а затем её губы тронула теплая, сдерживаемая улыбка.

– А ты точно менеджер среднего звена? – тихо спросила она с лёгким прищуром. – Говоришь так, будто привык руководить как минимум отделом. Или армией.

– Точно-точно, – усмехнулся я, делая глоток кофе и сбивая волну её подозрений. – Просто у нас в Москве в среднем звене конкуренция – будь здоров. Нас, выживших там офисных планктонов, можно смело в реку к крокодилам бросать – ещё неизвестно, кто кого быстрее сожрёт.

Катя тихо рассмеялась, качнув головой, и это окончательно разрушило остатки её напряжения. Взяв ручку, она быстрыми, аккуратными штрихами записала свой номер телефона на уголке бумажной салфетки и протянула её мне.

– Ладно, убедил, акула из среднего звена. Держи.

Когда мы уже шли к машине ждущей нас на выходе

Серёга достал сигарету, прикурил с третьей попытки, пряча огонёк в ладонях, и коротко хмыкнул:

– Ну ты даёшь, Игорёк... Настоящий виртуоз.

Я на секунду замер и уставился на него:

– Ты что, вообще не спал?

– Да какое там «спал», – Серёга выдохнул сизый дым и слегка закашлялся. – Заснёшь тут с вами... Когда над ухом девчонка полночи крутится, кофе носит и про душу разговаривает.

– Завязывай, Серый, – глухо ответил я, чувствуя, как воротник сжимает горло, а к щекам подступает глупая досада.

– Да я чё, я ничё, – ухмыльнулся он, поправляя на мне плечо той самой куртки. – Зато видишь – куртка-то реально рабочая. Я же говорил, фартовая вещь.

– Всё, кончай базар, – отрезал я, сунув руки в карманы и глядя под ноги. – Вот тебе салфетка, тут её телефон. Отдашь в кадровый отдел. Пусть подберут девчонке какую-нибудь работу. В архив, на замену, с бумагами копаться – не принципиально. Только не в головной офис. Не хватало мне ещё этой «Санта-Барбары»

Глава 23 Дела семейные

Первая неделя после возвращения из Хабаровска в Москву превратилась в сумасшедший калейдоскоп из экстренных совещаний, бесконечных звонков и разборок на валютном рынке. Погрузиться в личную драму или дать волю рефлексии мне просто не дали – бизнес моментально затянул в свои жернова.

Дефолтный август девяносто восьмого продолжал раскачивать страну. Валютный курс штормило так, что у многих сдавали нервы: доллар скакал вверх и вниз по несколько раз за день, превращая финансовое планирование в гадание на кофейной гуще. Наших партнеров и топ-менеджеров охватывала регулярная паника. Мне приходилось чуть ли не ежедневно собирать их в кабинете и буквально на пальцах доказывать очевидное: – Перестаньте дёргаться на каждом скачке! Это временная турбулентность. В долгосрочной перспективе рубль всё равно продолжит падение, а доллар неизбежно вырастет. Фиксируйте контракты в валюте, не сливайте запасы и держите удар.

Не успели мы более-менее стабилизировать текущие расчёты, как подоспела новая головная боль.

Аркаша проявил феноменальную прыть и нашел покупателей на наш косметический завод. Проект, который мы когда-то поднимали с нуля, теперь привлекал серьезных инвесторов. Причём речь шла не о мелких перекупщиках, а о крупной французской косметической группе. Французы приехали с конкретным предложением и глубокими карманами, готовые зайти на российский рынок, пока активы из-за дефолта стоили смешных денег по западным меркам.

Но тут в позу встал Пётр Васильевич.

Узнав, что французы требуют выкупить завод полностью – сто процентов акций и полный контроль над управлением, – наш старый зубр упёрся рогом. – Никакой тотальной распродажи! – отрезал Пётр Васильевич на экстренном совете директоров, стукнув кулаком по столу. – Слить всё до последнего гвоздя – глупость! Мы вложили туда слишком много сил. Продаем блокирующий или даже контрольный пакет, но наше присутствие в бизнесе должно сохраниться. Мы обязаны оставить за собой хотя бы часть акций и статус стратегического партнёра. Без этого договора не будет.

И тут вспыхнул жёсткий внутренний конфликт.

Аркаша, у которого перед глазами уже крутились миллионы долларов от сделки, загорелся идеей скинуть актив, зафиксировать максимальную прибыль и выйти в чистый кэш. Потенциальные покупатели-французы, в свою очередь, проявляли классическую европейскую жесткость: они категорически отказывались терпеть миноритарных русских акционеров у себя в структуре. Им нужен был абсолютный, единоличный контроль – как с точки зрения юридических прав на акции, так и с точки зрения операционного управления заводом.

Мы оказались в глухом тупике: с одной стороны – категоричные французы с чековой книжкой, с другой – Пётр Васильевич, а посередине – Аркаша, готовый рвать и метать ради закрытия сделки.

Цена, которую предложили французы, была не просто хорошей – она была запредельной. Завод оценивали с огромным плюсом даже по сравнению с сытыми, докризисными временами. В разгар дефолта, когда весь российский бизнес стремительно летел к чертям, получить такое предложение за реальный производственный актив казалось настоящим чудом. Аркаша проявил себя гениальным переговорщиком: нашёл идеального покупателя, правильно сыграл на их желании зайти на рынок на панике и выжал из них максимум. Это была шикарная сделка.

Но главное – она идеально вписывалась в мою собственную концепцию. Моя стратегия в этот кризис была предельно проста и жестока: полностью выйти в «кэш». Забрать живые валютные деньги, зафиксировать прибыль и сидеть на подушке из твердой валюты, пока вокруг рушатся банки и обесцениваются предприятия.

Удерживать миноритарный пакет акций ради ностальгии Петра Васильевича, связывать себе руки совместным управлением и влезать в бесконечные корпоративные конфликты с европейцами было последним, чего мне хотелось.

Поэтому я посмотрел на распаленного Петра Васильевича, потом на нервно отбивающего чечётку пальцами Аркашу и произнёс:

– Пётр Васильевич, при всём уважении к вашему труду – Аркадий прав. Продавать нужно всё и сразу.

Пётр Васильевич только тяжело крякнул, откинулся на спинку кресла и отвернулся к окну, понимая, что остался в меньшинстве. Аркаша же расплылся в довольной улыбке и благодарно кивнул мне.

Спустя день мы ехали на летучку – остудить пыл Петра Васильевича и дожать детали сделки. Серёга сидел за рулём, а Аркаша устроил на заднем сиденье передвижной штаб: суетился, разворачивал у меня перед носом цветные французские проспекты, подсовывал отчёты и предварительные оценки.

Экран телефона, подключённого к громкой связи, зажёгся. Номер школы, где училась Алиса.

– Тихо всем, – рявкнул я, обрывая Аркашины причитания о миллионах франков, и нажал кнопку на руле.

– Здравствуйте. Я говорю с Игорем Валерьевичем? Отцом Алисы? – раздался из динамиков сухой чиновный голос.

– Да. С кем я говорю?

– Я новый директор школы. Андрей Васильевич.

Я едва не поперхнулся.

– Прошу прощения. А где Тамара Ивановна?

– Она... – Собеседник запнулся, кашлянул. – Вышла на пенсию.

– Ушла или её ушли?

– Ну, это не нам с вами решать. – Он быстро сгладил угол. – Попечительский совет так решил, их право. Но я звоню совсем по другому поводу. У нас возникла проблема, и она касается вашей дочери.

– Слушаю.

– Ваша дочь ударила ученика. – В голосе прорезался чеканный нажим. – Я хотел бы переговорить с вами лично, поскольку это абсолютно недопустимо. Мы вынуждены вынести случай на дисциплинарную комиссию. И скажу прямо: с таким поведением вашей дочери не место в нашей школе.

– Даже так. – Я прищурился. – А имя пострадавшего мальчика случайно не Вадим Орешников?

Пауза. Шорох перекладываемых бумаг.

– Это не имеет решающего значения, – кашлянул директор и тут же вернул себе покровительственный тон. – Но да, в данном случае это он. И его отец крайне обеспокоен. Он расценивает это как прямую агрессию в отношении своего сына и требует самых жёстких мер.

– А то, что его сынок – переросток-второгодник с мерзкой привычкой залезать девочкам под платье, вы как расцениваете?

– Это ещё доказать надо! – огрызнулся директор. – А вот насилие – факт установленный.

Я отключил связь и коротко кивнул Серёге.

– Едем в школу.

Он бросил пару резких слов в рацию, и наш кортеж, развернувшись прямо посреди дороги, пошёл обратно.

В школу мы вошли молча.

Секретарша попыталась было грудью встать на пути, но это был напрасный труд: Серёга кипел так, что его сейчас не остановил бы и полк ОМОНа. Кто-то посмел обидеть его зайчика.

В кабинет мы зашли вдвоём. Аркаша остался в приёмной.

Директор говорил по телефону. Увидев нас, поморщился, прикрыл трубку ладонью:

– Господа, подождите в приёмной. Мне нужно закончить разговор.

Серёга даже отвечать не стал.

Он молча взял стул, поставил его посреди кабинета и кивнул мне: садись. Потом подошёл к столу, зажал рычаг и вынул трубку из руки опешившего директора.

– Ты уже закончил.

– Что вы себе позволяете?! – Директор побагровел. – Я сейчас вызову охрану!

– Здравствуйте. Меня зовут Игорь Валерьевич Пахомов.

Он смерил нас пренебрежительным взглядом. На физиономии читалось: ну а чего ещё ждать от девчонки, если у неё такой папаша.

Я сидел молча, стиснув зубы, и рассматривал этот новый вид – Homo bureaucraticus. Особи, прекрасно адаптировавшиеся к любой реальности и намертво обжившие тёплые кресла.

Дверь распахнулась. Вошёл Аркаша, на ходу разговаривая по сотовому.

– Нет, он здесь, – сказал он в трубку, переступая порог. – Да, и Игорь Валерьевич тут же. Нет, Пётр Васильевич пока не приехал. Ну ты же понимаешь, дорогой. Вот и я о том. Да, конечно. Ждём.

– Послушайте! – Директор надулся. – Вот так со мной разговаривать не получится!

– С тобой никто разговаривать и не собирается, – отрезал Аркаша. – Тебе сейчас позвонит начальник твоего начальника.

Тут же требовательно затрезвонил стационарный телефон.

– Отвечай, – коротко кивнул Серёга.

– Да почему вы мне указываете?...

– Трубку возьми! – рявкнул Серёга так, что звякнул графин на подносе.

Директор вздрогнул всей тушей. Холёное лицо налилось багровым – но едва он поднял трубку, вся краска сбежала, оставив серо-зелёную бледность.

– Алло... – сипло выдохнул он, тщетно пытаясь вернуть голосу начальственную твёрдость. – Да, это я...

На том конце не заговорили – там взревели. До нас долетали отдельные сочные обороты, от которых у директора задёргался правый глаз.

С каждой секундой он сжимался всё сильнее, на глазах превращаясь из хозяина кабинета в нашкодившего первоклассника.

– Но... позвольте! Это же какое-то недоразумение! – залопотал он, свободной рукой ослабляя галстук. – Я совершенно ни при чём, честное слово! Мне никто ничего не докладывал! Это требование господина Орешникова, я лишь...

Голос в трубке перешёл на ледяной чеканный тон.

Судя по всему, ему без экивоков объясняли: провести полное разбирательство, вскрыть все факты и наказать виновных. Быстро. Пока дело не ушло дальше.

– Да-да, я понял. Всё будет сделано! Немедленно начнём служебную проверку! Примем самые суровые меры! – тараторил директор, вжимаясь в кожаное кресло и вытирая со лба обильный пот. – Да, лично доложу. Конечно. Конечно.

Он медленно, будто опасаясь взрыва, опустил трубку.

Вид у него был такой, словно по нему проехались катком. Зеленоватая кожа, липкая испарина, и ни следа прежней спеси.

– Господа, я... я прошу прощения. – Он заискивающе заглядывал нам в глаза. – Произошло досадное недоразумение! Я искренне прошу меня извинить.

Я медленно поднялся.

И вот тут внутри поднялась не злость даже, а глухая тошнота.

Ничего не изменилось. Ровным счётом ничего.

Полчаса назад этот человек разговаривал со мной как с надоедливым просителем, потому что за спиной Вадика Орешникова стоял его папа. Сейчас он вылизывает мне ботинки, потому что за моей спиной стоит человек, который может снять его одним звонком.

Он не стал ни лучше, ни честнее. Он просто пересчитал вес. Взвесил меня и папу Орешникова, и я оказался тяжелее.

И самое поганое, что я эту гирю сам и положил на весы. Своими руками.

Я оглядел кабинет: тяжёлые шторы, кожаное кресло, портрет на стене, графин с водой на подносе.

– Скажите, Андрей Васильевич. – Голос у меня был ровный. – А если бы моя фамилия была не Пахомов? Если бы я приехал сюда на троллейбусе, в дешёвом пиджаке, и звонить мне было бы некому?

Он молчал.

– Что было бы с моей дочерью? Комиссия? Характеристика? «Не место в нашей школе»?

Директор торопливо облизнул губы.

– Ну зачем вы так...

– Да я не про себя. – Я подошёл к столу. – В вашей школе учатся не только дети Орешниковых. Тут есть ребята, которых сюда взяли за способности, по квоте, по грантам. У их родителей нет ни связей, ни возможности набрать нужный номер. И когда с ними случится такая же история, что будет с ними ?.

Он помолчал.

– Вот их вы и будете гнуть дальше. Тихо и спокойно. Потому что за них некому заступится

– Игорь Валерьевич, я вас уверяю...

– Не надо меня уверять. Вы себя уверьте.

Я развернулся и пошёл к двери.

– И одно на прощание. Тамару Ивановну вернуть, конечно, уже нельзя, – я обернулся на пороге. – Но вы хотя бы иногда вспоминайте, за что её ушли. Она ведь, я подозреваю, отказалась делать ровно то, что вы сегодня сделали две минуты назад.

Дверь я закрыл аккуратно.

Не хлопнул. Не было никакого удовольствия хлопать.

В коридоре пахло школой: мелом, мастикой и столовой. За закрытыми дверями классов бубнили голоса, где-то заливисто хохотнула девчонка.

Мы шли по этому коридору, и я думал о том, что сейчас произошло.

Мою дочь защитил не закон, не устав и не человеческая порядочность.

Мою дочь защитил телефонный звонок сверху.

Выйдя на крыльцо, я услышал отборный мат.

Аркаша стоял в стороне, у машины, прижав трубку к уху, и разговаривал так, что стая ворон с ближайшего тополя снялась и улетела.

– Да мне плевать на твои заверения и извинения, Орешников. Я тебе на простом человеческом языке объясняю, слушай внимательно.

Пауза. Он выслушал что-то и коротко хохотнул.

– Не перебивай. Если ты ещё раз появишься в этой школе и начнёшь там качать права – в следующем году будешь помощником префекта. На Камчатке. Не начальником, заметь. Помощником. Ты меня понял?

Он послушал ещё немного.

– Вот и хорошо. Теперь второе, и это главное. Если твой пацан ещё раз полезет к какой-нибудь девочке – к любой, я подчёркиваю, а к Алисе особенно, – я лично начну разбираться. Соберу всё: и что он делал, и с кем, и сколько раз, и почему ему это одиннадцать месяцев сходило с рук.

Пауза.

– А потом отправлю в опеку. И туда же – пару бумажек о том, как у вас в семье обстоят дела на самом деле. Мне кажется, там не всё гладко, а? Вот и мне так кажется.

Он помолчал.

– Хорошо, что понял. Дыши глубже, Орешников.

Аркаша нажал отбой, посмотрел на трубку с отвращением, будто она испачкалась, и сунул её во внутренний карман.

Потом повернулся к нам и как ни в чём не бывало поправил манжеты.

– Ну что, поехали на летучку? А то Пётр Васильевич нас потеряет.

Я смотрел на него и молчал.

Вот и всё. Круг замкнулся ровно за десять минут.

Директор гнул нас, потому что за Орешниковым была сила. Теперь Орешникова гнёт Аркаша, потому что сила оказалась за нами. Через месяц Орешников найдёт кого-нибудь послабее и отыграется на нём – просто чтобы вернуть себе самоуважение.

И так по кругу, сверху вниз, до самого низа, где стоит человек, за которым уже никого нет.

– Аркаш, – сказал я. – А ты не перегнул?

– Я? – искренне удивился он. – Игорёк, я его пожалел. Знал бы ты, что я хотел ему сказать.

Он сел в машину и захлопнул дверь.

А я ещё постоял немного, глядя на школьное крыльцо.

Из дверей как раз выходили дети – младшие классы, галдящие, с рюкзаками. Их разбирали родители. Кого-то ждала чёрная машина с водителем, кого-то мама с сумками, а кто-то шёл к остановке один.

Вот за этого, который к остановке, мне и было тревожнее всего.

Я не хотел, чтобы Лисёнок видела меня и связывала с разразившимся скандалом. Я поговорю с ней дома, в спокойной обстановке, и обязательно скажу, что она молодец.

В конце концов, именно ради этого мы с Серёгой и парнями и делаем всё это – чтобы никто и никогда не смел прикоснуться к ней без её разрешения.

Глава 24 Зоопарк в мире людей

Катя не выходила у меня из головы вторую неделю.

Я и сам не понимал, зачем снова спрятался за легенду. Сидел, вываливал ей всю подноготную – про Лену, про Алиску, про свой страх, – и умолчал ровно об одном. О деньгах.

Хотя ответ был очевидный, просто признавать его не хотелось.

Я не хотел, чтобы она меня оценила за бабки.

Через кадровую службу я нашёл её без труда: ей предложили место в московском офисе одной из наших структур – не в головном, разумеется, а в тихой конторе, где работа не пыльная и график позволяет доучиться.

Себе я объяснил это просто: девочка толковая, четвертый курс.

Кого я обманывал.

Мне хотелось её увидеть. Вот и всё.

Хотелось ещё раз получить то, чего у меня не было последние годы. Разговор, в котором тебя не взвешивают.

Женщины после Лены у меня, чего греха таить, были. Только каждый раз, где-то на третьем свидании, включалось одно и то же: я ловил на себя взгляды, что меня считают. Сколько выложил за ужин, какая машина , что за дом,

Может, они и не были меркантильными, все до одной. Может, кто-то тянулся ко мне по-человечески. Проверить я всё равно не мог, а ждать подвоха уже привык. Это как ржавчина: сначала не видно, а потом отваливается днище.

И сколько я себя ни спрашивал, зачем меня понесло тогда в Хабаровск, честного ответа не находил. Придумывал красивое: старая любовь, второй шанс, судьба свела.

А там всё было проще. Мне нужен был человек, о котором я точно знаю, что он не считает.

Марину я помнил девчонкой без всякого расчёта в глазах. Вот за этой девчонкой я и полетел через семь тысяч километров.

Только девчонки той давно не было. Одиннадцать лет прошло, и она за это время научилась считать не хуже меня. Жизнь научила.

А я и не заметил

…Мы наконец-то поехали с Алиской в зоопарк.

Выслушав очередное ворчание Марьи Ивановны, я объявил дочке, что сегодня у нас День Великого Нехочухи, а значит, ничего полезного мы не делаем. Только лопаем пирожные, мороженое и пьём газировку.

Этот праздник придумала Лена, когда Алиске было четыре. И вот уже три года я объявлял его один, без неё. Каждый раз от этой мысли становилось тоскливо.

Мы бродили по аллеям, и дочка гордо сверялась с большой книжкой про животных на французском – той самой, которую Лена купила ещё в девяносто третьем, заранее сказав, что это для нашей Алиски.

Дочь с самым серьёзным видом ткнула пальцем в жирафа и, сверившись с яркой иллюстрацией, старательно выговорила:

– Girafe! Пап, смотри, прямо как в нашей книжке!

– Один в один, – улыбнулся я, вытирая ей салфеткой измазанную мороженым щёку. – Мама сказала бы, что у тебя безупречное произношение.

Алиска задрала голову, разглядывая длинную шею животного, а я на секунду прикрыл глаза, ловя тёплое осеннее солнце.

Лена ушла, но оставила после себя столько невидимых нитей, что иногда казалось, будто она всё ещё где-то рядом. В этой потёртой книжке. В изгибе Алискиных бровей. В её привычке смешно морщить нос, когда она чему-то искренне удивляется.

– Пап, а День Нехочухи включает в себя сахарную вату? – Дочка хитро прищурилась, переводя взгляд с жирафа на пёстрый лоток со сладостями. – Такую огромную. Как розовое облако.

– Сегодня День Нехочухи включает абсолютно всё, что ты пожелаешь.

Я взял её маленькую, липкую от растаявшего пломбира ладошку.

Мы шли по аллее под шум детского смеха и крики птиц. Я смотрел на свою взрослеющую малышку и впервые за долгое время чувствовал, как жгучая боль медленно уступает место тихой благодарности.

За то, что мы есть друг у друга.

Телефон зазвонил ровно в тот момент, когда я целился в тире по мишени. Шарик ушёл в молоко – и на плюшевого медведя, обещанного дочери, можно было больше не рассчитывать.

– Да! – рявкнул я в трубку.

– Игорь, горим. – Голос у Аркаши был такой, будто он только что пробежал квартал. – Переговоры встали колом.

– Аркаш, мы же всё вчера проговорили. Моего участия там не требуется.

– В том-то и дело, что требуется. Тут такая девка нарисовалась, что я...

– Какая девка?

– Внучка хозяина. – Он тяжело выдохнул. – Мы её сначала за помощницу приняли. За переводчицу. А она, оказывается, всё и ведёт. Дед сидит, кивает и молчит, а разговаривает она.

– И?

– И она нас за два часа по цифрам разобрала до костей. Ткнула в такие места в нашем же предложении, о которых я сам сегодня утром узнал. Игорёк, ей лет двадцать пять, а она сидит и спокойно, вежливо снимает с нас шкуру. Дед на неё смотрит и улыбается, доволен, как слон.

– Дальше.

– А дальше самое весёлое. Мать у неё русская. Она по-русски всё понимает, я по глазам вижу: реагирует раньше перевода. Но говорит принципиально только по-французски.

Я усмехнулся.

Умная девочка. Очень умная.

Классический приём, и работает он безотказно. Пока переводчик тянет фразу, у тебя есть двадцать лишних секунд на каждое предложение собеседника. Двадцать секунд, чтобы взвесить, посчитать и приготовить ответ. За три часа переговоров набегает лишний час форы.

А заодно ты слышишь всё, что противоположная сторона говорит между собой, будучи уверенной, что её не понимают.

– Аркаш. – Я перехватил трубку поудобнее. – Скажи честно. Вы при ней по-русски ничего лишнего не сказали?

Пауза.

Долгая такая пауза.

– Ну... – наконец выдавил Аркадий. – Я, кажется, назвал деда старым скупердяем.

– Ещё?

– И сказал Петру Васильевичу, что если они упрутся, мы найдём обход через Бельгию.

Я закрыл глаза.

Замечательно. Просто прекрасно. Мы выложили им свой запасной вариант, а они сидели и вежливо кивали.

– Игорь, ты приедешь? – В голосе Аркаши прорезалась откровенная мольба. – Тут нужен человек, который считает как она. Я так не умею, я по-другому работать привык.

Я посмотрел вниз.

Алиска стояла рядом, задрав голову, и внимательно за мной наблюдала. В одной руке недоеденное мороженое, в другой – книжка про животных. И на её мордашке уже проступало понимание.

За девять лет она отлично выучила, чем заканчиваются такие звонки.

– Пап, ты уезжаешь? – тихо спросила она.

– Аркадий, – сказал я в трубку. – Слушай внимательно. Объявите перерыв до завтрашнего утра. Скажите – форс-мажор, что угодно. Извинитесь, пригласите их поужинать за наш счёт в хорошее место.

– Игорь, они улетают через...

– До завтра, Аркаш. – Я говорил спокойно и медленно. – Ничего у нас за ночь не сгорит. А если сгорит, значит, сделка была гнилая, и слава богу, что мы её не подписали.

– Не выйдет! Надо сегодня!

– Аркадий. Мы с Алисой в зоопарке.

– Да Серёга уже выехал! – не сдавался он. – Делов-то на два часа, Игорёк. Быстро всё закроем, и идите потом в свой зоопарк. Он до восьми работает, а сейчас двенадцать!

Я нажал отбой.

Постоял секунду.

И посмотрел на дочь.

– Лисёнок. Извини. Дела. – Я присел перед ней на корточки. – Но я обещаю: мы всё быстро сделаем и вернёмся. Честное слово.

Алиса посмотрела на меня.

И у меня по спине пробежал холодок.

Иногда мне кажется, что через глаза моей дочери на меня смотрит моя жена. Столько в этих глазах ума и такой оценки, что становится по-настоящему не по себе.

Чёрт. Похоже, мне надо к психологу.

– Хорошо. Поехали, – спокойно сказала Алиса.

Никаких слёз. Никакого «ну па-ап». Ни одной попытки уговорить.

Она повернулась, бросила недоеденное мороженое в урну и пошла к выходу.

Спина ровная. Тёмный хвост покачивается в такт её лёгкой, но такой уверенной походке.

Девять лет.

– Алис... – позвал я.

Надо ли говорить, что в офис я вошёл злой как чёрт. Оставил Алису в своём кабинете, попросил секретаршу за ней приглядеть и быстро прошёл к себе переодеться.

Хотел сменить рубашку и пиджак – и с досадой выругался: пиджак оказался синим, а брюки серыми. Ладно, чёрт с ним. Пошёл так, в одном свитере.

Я вошел в переговорную, сел рядом с Аркашей и сразу придвинул к себе бумаги. Пока изучал документы и стенограмму предыдущей встречи, даже не заметил, как вошли наши оппоненты.

– О, я смотрю, у нас новый человек на переговорах, – сказал кто-то по-французски.

Я поднял голову.

Девушка лет двадцати пяти. Ну что сказать – пожалуй, красивая. Нос, конечно, крупноват, но во Франции таких большинство, признанных красавиц там ещё поискать. Волосы русые, но никаких славянских черт в лице я не увидел. Зато фигура – загляденье, чем редкая француженка может похвастаться.

Она окинула меня быстрым взглядом: свитер, отсутствие галстука, папка в руках.

– Pardonnez-moi, mademoiselle, j'étais distrait. Je vous prie de m'excuser, – произнес я на французском, поднимаясь с места.

(«Извините, мадемуазель, я отвлекся. Прошу прощения»).

она усмехнулась

– Je suppose qu'on vous a appelé pour éteindre l'incendie? («Я так понимаю, вас вызвали, чтобы тушить пожар?») – с легкой иронией спросила она, тонко намекая на то, что переговоры окончательно уперлись в стену взаимонепонимания.

– Eh bien, quelqu'un doit faire le sale boulot pendant que les autres s'amusent, («Ну, кто-то же должен делать грязную работу, пока кто-то развлекается») – ответил я.

Чёрт, а ведь я подтормаживаю. Года три толком не разговаривал по-французски, практики никакой. Хотя в своё время выучил основательно: с начала девяностых Лена была буквально влюблена во Францию, а французы, как известно, терпеть не могут говорить по-английски. Мы тогда часто колесили по Провансу, отыскивая уютные городки, а однажды прожили там три месяца подряд. Погружение в языковую среду было абсолютным.

– Что вы имеете в виду? – Она чуть нахмурилась.

– Я имею в виду, что вместо того чтобы в единственный выходной гулять с дочерью в зоопарке, мне пришлось всё бросить и приехать сюда. А я очень не люблю, когда ломают мои планы.

Эту фразу я намеренно произнёс по-русски. Для Аркаши – чтобы он в полной мере ощутил глубину моего восторга.

Патрисия приподняла бровь.

– Почему вы перешли на русский? У вас неплохой французский.

Переводчик ещё только открывал рот.

Ну вот и всё, мадемуазель. Две секунды – и вы сами себя сдали.

– По той же причине, по которой вы не хотите говорить по-русски, – я равнодушно пожал плечами. – Хотите, перейдем на английский и уравняем шансы?

Она смутилась ровно на мгновение – поняла, что маленькую хитрость раскусили. Потом собралась и сдержанно ответила по-французски:

– Хорошо. Давайте приступим к делу.

Ну что сказать. Считать она умела, в предмете разбиралась глубоко.

Но меня не отпускало липкое ощущение неправильности. В каждом слове, в каждом взгляде сквозило едва прикрытое пренебрежение к нашей способности вести серьёзный бизнес. Для неё мы оставались дикарями, которым случайно достались огромные ресурсы. При этом в ключевых моментах она постоянно оборачивалась к своему спутнику – седому породистому французу, который с невозмутимым видом сидел рядом и что-то неспешно помечал в блокноте.

– Давайте будем реалистами, – начала Патрисия, сложив тонкие пальцы. – Ваш завод интересен нам исключительно как логистическая точка. Он позволяет сократить плечо доставки и снизить издержки на перевозку. Мы планируем собирать там свою продукцию.

– А производство?

– Производство, при всём уважении к труду ваших людей, нам не пригодится. – Она сказала это мягко, почти сочувственно. – Оборудование устарело, технологические карты придётся писать заново. Поймите, я не в упрёк. Просто у нас разные стандарты, и это объективная реальность.

– То есть вы делаете нам одолжение, забирая ненужный объект.

– Я бы сказала иначе. Мы не хотим переплачивать за то, что всё равно придётся строить с нуля. – Она чуть развела руками. – Культура производства не создаётся за год, месье Пахомов. И даже за десять. Это вопрос поколений. У нас на фабрике в Лионе третье поколение мастеров. Третье. Я не говорю, что здесь это невозможно. Я говорю, что этого пока нет.

Вот тут во мне и начала подниматься глухая злость.

Потому что она не сказала ничего оскорбительного. Ни единого слова. Была безупречно вежлива, доброжелательна и даже сочувственна – так разговаривают в доме, где случилось несчастье, и все делают вид, что не замечают.

И эта вежливость была хуже любого хамства.

– И людей вам придётся переобучать, – заметил я.

– Всех. Полностью, с нуля. – Она кивнула. – Мы это закладывали в расчёт, когда работали в Польше и Румынии. Первые два года – сплошные потери и брак, потом становится легче. Люди у вас старательные, я отмечаю. Просто их никто никогда не учил работать по стандарту.

– Никто никогда, – повторил я.

– Именно. И это не их вина, а обстоятельства.

Аркаша рядом со мной едва слышно хмыкнул.

Я подался вперёд и положил руки на стол.

– Мадемуазель Патрисия, давайте оставим реверансы. Вы покупаете не стены и не кусок земли.

– А что же?